Неизвестная книга наркома внутренних дел Н. И. Ежова

Через две недели, 15 августа 1937 года, в приказе НКВД № 00486 давались уже новые установки о репрессировании членов семей осужденных, соответствующие указанному выше постановлению Политбюро от 5 июля 1937 года.

На основании этого приказа репрессировались семьи «изменников родины, членов правотроцкистских шпионско-диверсионных организаций, осужденных Военной коллегией и военными трибуналами по первой и второй категориям» после 1 августа 1936 года. Члены таких семей арестовывались, их имущество подлежало конфискации. Жены по решению Особого совещания подлежали заключению в исправительно-трудовые лагеря на срок от 5 до 8 лет. Дети в возрасте старше 15 лет, если по усмотрению работников НКВД они признавались социально опасными и способными к совершению антисоветских действий, направлялись либо в лагеря, либо в исправтрудколонии или в детские дома особого режима Наркомпроса[19]. Грудные дети направлялись с матерями в лагеря, откуда по достижении 1–1,5-годичного возраста передавались в детские дома и ясли Наркомздрава[20]. Дети в возрасте от 3 до 15 лет размещались в детских домах наркомпросов.

По состоянию на 4 августа 1938 года у репрессированных родителей изъяли 17 355 детей, намечалось к изъятию еще 5 тысяч детей.

В дальнейшем Наркомат внутренних дел посчитал целесообразным репрессировать не всех жен осужденных изменников родины, правотроцкистских шпионов, а только тех из них, которые были в курсе или содействовали контрреволюционной деятельности своих мужей и в отношении которых органы НКВД располагали данными об их антисоветских настроениях и высказываниях. Их легко могли рассматривать как политически сомнительных и социально опасных. Предложения НКВД Сталин принял.

Репрессии против жен «врагов народа» не ограничивались ссылкой и заключением их в исправительно-трудовые лагеря. Некоторые из этих женщин были расстреляны. 20 августа 1938 года Сталин и Молотов утвердили представленный Ежовым список на осуждение по «первой категории» 15 жен «врагов народа». Из 15 расстрелянных 10 были до ареста домашними хозяйками, а две – студентками.

21 марта 1939 года Берия сообщал, что в исправительно-трудовых лагерях у заключенных матерей находится 4,5 тысячи детей ясельного возраста, и предложил, ссылаясь на установленный ранее порядок, изъять их у матерей и впредь придерживаться подобной практики.

Имели место случаи, когда против детей старше 15-летнего возраста фальсифицировались обвинения в принадлежности их к контрреволюционным организациям и участии в антисоветской деятельности.

Всего подверглось репрессиям в качестве членов семей «изменников Родины» и «врагов народа» – 40 056 человек.

В январе 1938 года состоялся Пленум ЦК. На нем в числе других вопросов заслушали доклад Маленкова «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». Доклад был посвящен партийным чисткам, однако он поднял и вопрос о репрессиях.

На пленуме были обозначены две группы лиц, виновных в так называемых «перегибах». К первой отнесли «коммунистов-карьеристов», ко второй – «искусно замаскированных врагов», которые специально пытались компрометировать честных партийцев. Жесточайшей критике подвергся местный партийный аппарат, который стал главным виновником Большого террора.

Вместе с тем доклад Маленкова, выступление Кагановича, реплики Сталина, Молотова, Ежова и Берии, по существу, ориентировали на продолжение массовых репрессий, прикрывая это необходимостью дальнейшего разоблачения врагов партии и Советского государства.

Для населения создавалось впечатление, что постановление пленума принято по инициативе Сталина, что именно он остановил машину расправ, что осуществлял репрессии не Сталин, а партийный аппарат и органы НКВД. В газетах стали публиковаться статьи о пересмотре отдельных приговоров, о привлечении к ответственности виновных лиц, о восстановлении в партии отдельных коммунистов.

Однако в целом после пленума репрессии не уменьшились и их характер не изменился. Продолжалось репрессирование по лимитам, по национальному и другим чисто формальным признакам. В январе 1938 года Молотов, Каганович, Ворошилов и Жданов утвердили 22 списка на осуждение 2770 человек, из них 2547 – к расстрелу; в феврале Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов и Жданов утвердили 28 списков на 3699 человек, из которых 3622 человека предложили расстрелять; в марте они подписали 36 списков на 3286 человек, в том числе 2983 человека определили к расстрелу.

Позднее, на приеме депутатов Верховного Совета СССР в Кремле 21 января 1938 года, И. В. Сталин произнес тост в честь сотрудников органов госбезопасности и Н. И. Ежова. В нем он вновь нацеливал органы государственной безопасности на продолжение репрессий.

«Антисоветский правотроцкистский блок». Фабрикация обвинительных материалов на Бухарина и Рыкова началась задолго до этого и продолжалась в течение ряда лет. В марте 1935 года от бывших участников «бухаринской школы» и группы Угланова, находившихся в то время в политических изоляторах, были получены показания о террористической деятельности правых и осведомленности об этом Бухарина и Рыкова. Позднее от Каменева и Зиновьева добились показаний о блокировании правых с троцкистами и зиновьевцами. От отдельных арестованных имелись вымышленные показания о существовании в СССР террористической организации правых. Об этих показаниях Ежов информировал Сталина.

Содержание некоторых протоколов допросов перед их подписанием допрошенными лицами согласовывалось со Сталиным. Так было и 23 сентября 1936 года: после проведения в ЦК ВКП(б) очных ставок Сокольникова с Бухариным и Рыковым и допросов Бухарина и Рыкова Вышинский направил Сталину эти протоколы с припиской, что после его одобрения эти документы будут оформлены подписями соответствующих лиц.

Поскольку Бухарин и Рыков являлись кандидатами в члены ЦК, вопрос о них в декабре 1936 года включили в повестку дня Пленума ЦК, на котором с докладом «Об антисоветских, троцкистских и правых организациях» выступал Ежов. Оперируя ложными показаниями Сосновского, Куликова, Яковлева и других, он обвинил Бухарина и Рыкова в блокировании с троцкистами и зиновьевцами и в осведомленности об их террористической деятельности.

Бухарин направил Сталину письмо, адресованное «Всем членам и кандидатам ЦК ВКП(б)», с возмущением чудовищностью предъявленных ему обвинений.

В связи с отсутствием достоверных данных о виновности Бухарина и Рыкова Сталин внес принятое пленумом предложение: «Считать вопрос о Рыкове и Бухарине не оконченным. Продолжить дальнейшую проверку и отложить дело решением до последующего Пленума ЦК».

Однако никакой партийной проверки не проводилось. Дело фактически передали в НКВД. В печати продолжалась политическая травля Бухарина и Рыкова, помещались статьи с использованием сфальсифицированных и тенденциозно подобранных фактов из их прошлой деятельности.

Фабрикация «новых» данных о якобы совершенных Бухариным и Рыковым преступлениях продолжалась. В конце 1936 и начале 1937 годов. органы НКВД арестовали близких в прошлом к Бухарину и Рыкову людей. Произвели в Москве, Ленинграде, Свердловске, Саратове, Хабаровске и в других городах многочисленные аресты лиц, прямо или косвенно связанных в прошлом с лидерами правого уклона.

В 1937 году по указанию Сталина органы НКВД начали фальсификацию обвинительных материалов против бывших правых уклонистов. Их обвинили в терроре, вредительстве, диверсиях, шпионаже в пользу иностранных разведок.

На февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 года был заслушан доклад Ежова по делу Бухарина и Рыкова. Оперируя сфальсифицированными органами НКВД показаниями, Ежов обвинил их в том, что они создали контрреволюционную организацию правых и совместно с троцкистами и зиновьевцами встали на путь прямой измены Родине, на путь террора против руководителей партии и советского правительства, на путь вредительства и диверсий в народном хозяйстве.

Важно отметить, что перед докладом Ежова участникам пленума раздали два тома копий протоколов допросов арестованных, содержавших всевозможные измышления. Эти показания принимались на веру, а объяснения Бухарина и Рыкова расценивались как «адвокатские приемы» и клеветнические выпады против НКВД, как нападки на партию и Центральный комитет. В результате пленум постановил Бухарина и Рыкова исключить из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б) и из рядов ВКП(б), передать их дело в НКВД. В тот же день Бухарин и Рыков были арестованы.

Расследование по делу проводилось с грубейшими нарушениями законности, вплоть до применения к арестованным физических методов воздействия. В архиве Ежова, в одной из записных книжек, обнаружена его запись: «Бить Рыкова». Имеются также данные, что избиениям подвергались Крестинский, Ягода, Плетнев и некоторые другие обвиняемые.

Все арестованные по делу «Антисоветского правотроцкистского блока» в предъявленных им обвинениях признали себя виновными.

Дело «Антисоветского правотроцкистского блока» рассматривалось в открытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда 2–13 марта 1938 года с участием государственного обвинителя Вышинского.

Вместе с Н. И. Бухариным и А. И. Рыковым на скамье подсудимых оказались видные партийные и советские работники, ранее занимавшие высокие посты: нарком внешней торговли А. П. Розенгольц, нарком земледелия М. А. Чернов, первый заместитель наркома иностранных дел Н. Н. Крестинский, работник НКВД П. П. Буланов, работник наркома путей сообщения В. А. Максимов-Диковский, активный деятель Коминтерна[21] Х. Г. Раковский, председатель Центросоюза И. А. Зеленский, нарком лесной промышленности В. И. Иванов, заместитель наркома земледелия П. Т. Зубарев, нарком финансов Г. Ф. Гринько, советник Полпредства в Германии С. А. Бессонов, первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана А. И. Икрамов, первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии В. Ф. Шарангович, председатель Совнаркома Узбекской ССР Ф. У. Ходжаев. Вместе с ними был осужден и Г. Г. Ягода, нарком внутренних дел.

Бухарина, Рыкова и других суд признал виновными в том, что они с целью свержения в СССР социалистического строя и по заданию иностранных разведок организовали в 1932–1933 годах заговорщическую антисоветскую группу «правотроцкистский блок», занимались шпионажем в пользу иностранных государств, проводили вредительство и диверсии в промышленности, сельском хозяйстве и на транспорте, организовали убийство Кирова и умерщвление Куйбышева, Менжинского, Горького и его сына Пешкова, а также пытались отравить Ежова.

Бухарину к тому же вменялось в вину, что в 1918 году он вместе с «левыми» эсерами и возглавлявшейся им группой «левых коммунистов» пытался сорвать Брестский мир, арестовать и убить Ленина, Сталина, Свердлова и сформировать новое правительство. Зеленский, Иванов и Зубарев обвинялись также в сотрудничестве с царской охранкой.

Всех проходивших по делу лиц, за исключением Плетнева, Раковского и Бессонова приговорили к расстрелу. Однако осужденные к лишению свободы Плетнев, Раковский и Бессонов в сентябре 1941 года по заочному приговору Военной коллегии также были расстреляны вместе с 170 заключенными Орловской тюрьмы.

Позже в связи с этим делом органы НКВД арестовали много человек, никогда в прошлом не разделявших взглядов правых и других антипартийных группировок. Были сфальсифицированы дела о различных периферийных «центрах», проводивших якобы на местах по заданию «правотроцкистского блока» шпионскую, вредительскую, диверсионную и террористическую деятельность.

Деятельность Ежова на посту наркома Внутренних дел СССР под руководством Сталина способствовала проведению массовых репрессий в СССР. Его доклады о «засилье врагов» определили время проведения этих действий. Операции 1937–1938 годов планировалось провести в строго ограниченные сроки. Но эти сроки постоянно продлевались, как увеличивались и лимиты на расстрелы. Ежов в своем рвении угодить «хозяину» зарвался и не мог остановиться. Про таких говорят: «без тормозов».

В это время у него возникли еще и конфликты с членами Политбюро. Ежов стал раздражать и мешать, пора было его менять.

21 августа 1938 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение утвердить первым заместителем народного комиссара внутренних дел СССР Берию. В данном случае Сталин планировал постепенно ввести в курс дела преемника Ежова. Находясь на посту первого заместителя наркома НКВД, Берия фактически принимал дела у Ежова.

Немного позже, 9 сентября 1938 года, Политбюро ЦК ВКП(б) присвоило первому заместителю народного комиссара внутренних дел СССР Берии Лаврентию Павловичу звание комиссара государственной безопасности 1-го ранга.

Участь Ежова была предрешена, и он это понимал. 23 ноября 1938 года, как и следовало ожидать, он направил в Политбюро на имя Сталина письмо с просьбой освободить его от работы наркома внутренних дел СССР.

24 ноября 1938 года, рассмотрев заявление Ежова, ЦК постановил удовлетворить просьбу Ежова об освобождении его от обязанностей народного комиссара внутренних дел СССР. Сохранить за ним должности секретаря ЦК ВКП(б), председателя Комиссии партийного контроля и наркома водного транспорта.

На другой же день Сталин направил первым секретарям ЦК нацкомпартий, крайкомов, обкомов шифртелеграмму о неблагополучном положении дел в НКВД.

«В середине ноября текущего года в ЦК поступило заявление из Ивановской области от т. Журавлева (начальник УНКВД) о неблагополучии в аппарате НКВД, об ошибках в работе НКВД, о невнимательном отношении к сигналам с мест, предупреждениям о предательстве Литвина, Каменского, Радзивиловского, Цесарского, Шапиро и других ответственных работников НКВД, о том, что нарком т. Ежов не реагирует на эти предупреждения и т. д.

Одновременно в ЦК поступали сведения о том, что после разгрома банды Ягоды в органах НКВД СССР появилась другая банда предателей, вроде Николаева, Жуковского, Люшкова, Успенского, Пассова, Федорова, которые запутывают нарочно следственные дела, выгораживают заведомых врагов народа, причем эти люди не встречают достаточного противодействия со стороны т. Ежова.

Поставив на обсуждение вопрос о положении дел в НКВД, ЦК ВКП(б) потребовал от т. Ежова объяснений. Тов. Ежов подал заявление, где он признал указанные выше ошибки, признал кроме того, что он несет ответственность за то, что не принял мер против бегства Люшкова (УНКВД Дальнего Востока), бегства Успенского (нарком НКВД Украины), признал, что он явно не справился со своими задачами в НКВД и просил освободить его от обязанностей наркома НКВД, сохранить за ним посты по НКВоду и по линии работы в органах ЦК ВКП(б).

ЦК ВКП(б) удовлетворил просьбу т. Ежова, освободил его от работы в НКВД и утвердил наркомом НКВД СССР по единодушному предложению членов ЦК, в том числе и т. Ежова, нынешнего первого заместителя НКВД тов. Берию Л. П.»

Сталин подписал, шифртелеграмму, приписав: «немедля ознакомить наркомов НКВД и начальников УНКВД».

После снятия Ежова Политбюро обязало бывшего наркома внутренних дел сдать дела по НКВД, а Берию, наркома внутренних дел, – принять дела. Сдачу и приемку дел предлагалось произвести при участии секретаря ЦК ВКП(б) Андреева и зав. ОРПО ЦК Маленкова.

Специальная комиссия выявила много нарушений законности в деятельности органов государственной безопасности, отметила нелицеприятное поведение Ежова в быту. В письме Сталину Ежов пытался опровергнуть выводы комиссии. Однако судьба его была предрешена, иначе Сталин не разослал бы это ниже публикуемое письмо Андрееву, Ворошилову, Жданову, Кагановичу, Микояну, Молотову, Берии и Маленкову для ознакомления.

Он писал: «Дорогой товарищ Сталин!

Меня ознакомили с выводами комиссии. В соответствии с этим 7-го февраля я направил переделанные свои замечания и объяснения к акту приема-сдачи дел и мои объяснения в ЦК ВКП(б) по поводу выводов комиссии.

Одновременно решил написать Вам это личное письмо.

Выводы комиссии, ставящей под сомнение мою политическую честность и благонадежность, для меня настолько неожиданны, что я до сего времени не могу опомниться и осмыслить, в чем дело.

Выводы комиссии, как я понял, вытекают из характеристики состояния работы НКВД, показаний ряда арестованных о моих связях с врагами народа и бытовом поведении.

Я очень прошу Вас, тов. Сталин, разобраться во всем этом деле самым тщательным образом и не лишать меня политического доверия ЦК и Вашего доверия, тов. Сталин.

Клянусь, что я не скажу Вам ни слова неправды. Утверждаю, что никогда в серьезных политических вопросах ни партию, ни ЦК ВКП(б), ни Вас, тов. Сталин, я не обманывал, тем более не обману сейчас, когда я достаточно научен своим горьким опытом молчальничества и мелкого хвастовства.

Несколько слов по существу.

1. О работе в НКВД.

Ни в какой степени я не хочу снимать с себя ответственности за все те безобразия, которые обнаружены в работе НКВД.

В своем приложении к акту я даю более подробно объяснения по каждому разделу, здесь только хочу сказать следующее.

В акте за два года собраны только отрицательные моменты в работе. Часто люди и факты берутся вне исторической связи и обстановки, вне моего отношения к этим фактам, вне моего отношения к людям. В лучшем случае получается впечатление полного самотека и отсутствия руководства, как работой центрального аппарата, так и мест.

При всей плохой работе органов НКВД я все же считаю, что мы за эти два года проделали и большую положительную работу. Заслуга тут не моя. Заслуга партии, ЦК и Вас, товарищ Сталин.

Однако я должен сказать, что указания ЦК и Ваши я проводил в жизнь честно, без оглядки, в меру моего умения и знания, желания было достаточно.

Когда ЦК и Вы говорили громить троцкистскую банду, я ее громил без оглядки, когда обнаружилось предательство правых, я тоже по указанию ЦК и Вашему громил их честно и без оглядки. Ну, разве может двурушник без оглядки, с открытым забралом, без тени колебания громить эту банду не только на словах, как я это по Вашему поручению делал на Пленуме ЦК, но и на деле, когда я по поручению ЦК громил их в ЧК.

Так же честно и без оглядки я проводил по поручению ЦК и Вашему, тов. Сталин, разгром всех иных антисоветских формирований; эсеры, меньшевики, бундовцы и всякая иная мразь погромлены достаточно. За это говорит статистика, не думаю, чтобы все это прошло самотеком и без желания руководства НКВД честно выполнить указания ЦК.

То же относится и к хозяйству. В акте оно характеризуется состоянием полного развала.

Ну, как можно без руководства, без желания все же выполнять в основном планы строительства и другие хозяйственные задания ЦК.

Когда ЦК и Вы, товарищ Сталин, поручали срочно расширить некоторые узкие участки в хозяйстве, как целлюлоза, мебель, обтюрация, лес и т. под., то я буквально каждый день следил за этим делом и его контролировал. Все эти указания выполнены с лихвой. Ведь факт, что, если бы НКВД за 1938 год не изготовил столько древесины, мы бы имели больше затруднений с лесом в хозяйстве. План по лесу не только выполнен, но и намного перевыполнен.

Ну разве можно, товарищ Сталин, выполнять все это самотеком, без руководства. Разве может двурушник так добросовестно выполнять указания ЦК.

Само собой разумеется, что я ни в малой мере не собираюсь защищать или умалять многих безобразий по ГУЛАГу, в особенности в деле охраны, тем не менее, объективно говоря, следовало бы отметить и некоторую положительную работу в хозяйстве.

Во всяком случае, я честно, в меру моих сил и уменья старался сделать все, чтобы не провалить дела.

Внутренне я всегда гордился, горжусь и сейчас, что все Ваши поручения, а Вы их давали немало, выполнял без остатка.

Возьмите хотя бы вопрос с вывозом нефти. Ваша записочка у меня лежала все время на столе под стеклом. Я каждый день нажимал и контролировал вывозку. Факт, что, несмотря на исключительные трудности этого года, несмотря на провал нефтевывозки в первом квартале, впервые за существование Наркомвода вся нефть была вывезена.

2. О кадрах.

Несмотря на полный провал мой в этом деле, я все же прошу Вас учесть и некоторые мои объяснения. Мне кажется, что в акте картина слишком сгущена в сторону моей вины.

а) Кадры ЧК сложились многими годами. Знал я их мало. Все считали, что это наиболее проверенные и преданные партии кадры. Первое время с этой меркой подходил и я. Не знал совершенно внутренних переплетов и связей той или иной группы чекистов. Окружавшие меня люди в этом мне не помогали, а многие разоблаченные заговорщики сознательно скрывали или освещали в нужном им свете. Ощупью ориентировался кое-как сам и, как видно теперь, ориентировался плохо.

б) Только в середине 1938 г. я начал понимать, что заговор

в ЧК охватил не только верхушечную группу, но и во многом середняка и даже рядового чекиста.

в) Обстановка в 1937 и 1938 гг. в смысле широкого разворота следственной работы сложилась так, что ценил каждого мало-мальски толкового человека. Во многих случаях заранее знал, что не сегодня, завтра того или иного чекиста арестую и вместе с тем пока что поручал ему работу, в том числе и следственную.

При всем этом за время моего руководства была проделана немалая работа по очистке органов.

Только из одного Управления Госбезопасности в центре и на периферии было арестовано, вышиблено свыше 10 тысяч человек. За это же время до 15 тысяч человек удалось получить людей для пополнения ГУГБ центра и периферии из партийных органов.

Все это, конечно, только в известной степени объясняет, но не снимает с меня вины.

3. О моих бытовых делах по показаниям.

Товарищ Сталин, здесь правда и ложь настолько перепутаны, что трудно даже квалифицировать поведение мерзавцев, дающих эти показания.

Подробно по всем показаниям я даю объяснение в заявлении. Хочу Вам дать только некоторые справки и просить Вас разобраться с этим до конца.

По показаниям некоторых арестованных создается впечатление, что я какой-то давний, беспробудный пьяница и бездельник.

Если исключить дореволюционное время, я начал выпивать иногда в выходные дни только в 25 году. С февральской революции и до 1925 г. вообще не пил.

Более или менее регулярно выпивал рюмку-две за обедом, начиная с конца 1934 года или начала 1935 г., т. е. когда стал получать бесплатный паек. Случалось не раз, что в выходные дни выпивал основательно.

Больше и чаще стал пить примерно с весны 1938 года.

С весны, как я Вам уже говорил, и работать стал хуже. До этого, товарищ Сталин, я всегда гордился тем, что работаю много. Десятки и сотни людей могут сказать, что, когда я работал в ЦК, я приходил всегда рано и уходил позднее всех. Это достоинство все за мной знали, и это можно проверить у любого человека, так или иначе соприкасавшегося со мной. Также много я работал в ЧК, и этого никто не может оспорить…

…Несколько о моей политической физиономии. Я продумал все свое прошлое и честно могу сказать, что против партии, против ЦК я никогда политически не финтил не только на деле, но и в мыслях. Я всегда честно, правдиво, открыто и активно боролся за линию партии. Никогда не сомневался в правоте линии партии и Вашей, товарищ Сталин. Думаю, что никто меня в этом конкретно не может упрекнуть.

Ни с троцкистами, ни с правыми я никогда не путался, а честно и до конца боролся со всей страстью большевика.

Во время гражданской войны вел себя безупречно. Во время НЭПа – так же, будучи секретарем ряда обкомов и губкомов. Во время коллективизации тоже.

Поскольку поставлена под подозрение моя политическая честность, я хочу Вам привести только несколько доступных проверке фактов.

а) Я могу назвать десятки и сотни людей, которые могут подтвердить мою активную и резкую борьбу с троцкистами, правыми и иной мразью в прошлом, когда они еще были фракционерами.

б) Начиная с 1926 года, когда я стал работать в ЦК, почти вся чистка и высылка всей этой сволочи проходила через мои руки. Не раз они меня крестили сталинским жандармом.

в) При всех недостатках проведенного следствия по делу убийства С. М. Кирова (эти недостатки тоже объяснимы: короткий срок, моя неопытность, вера Агранову и др.) я все же выполнил Ваше указание – искать врага среди зиновьевцев, тогда как чекисты всячески старались свернуть это дело на иностран ную разведку и на этом ограничиться.

г) Когда Вы поручили мне в 1936 году наблюдать за делом троцкистов, трусов и др., в связи с обнаруженным у них архивом Троцкого, я также активно включился в это дело. Факт, что Ягода, Молчанов и др. хотели свернуть тогда дело только на небольшой группе троцкистов и свести все дело к архиву.

Я тогда же резко повернул на разворот дела вширь и вглубь. В частности, уже тогда, на одном из узких совещаний с чекистами, я предложил им искать связи на Пятакова. Все они ахнули.

А теперь этого пресловутого Пятакова некоторые мерзавцы из заключенных хотят мне подсунуть в качестве “дружка”;

д) Во время проверки партдокументов я и Вам писал и не раз говорил у себя на совещаниях, что существует троцкистский центр и что чекисты его плохо ищут.

Все это можно проверить.

Товарищ Сталин, если бы я был двурушником, какова ж логика во всех этих моих действиях.