Помоги проекту - поделись книгой:
Перерывы в аналитических встречах часто пробуждают воспоминания о более или менее ранних расставаниях или утратах объектов, которые оживают в переносных отношениях и затем могут быть проработаны. Для иллюстрации этого аспекта сепарационной тревоги я воспользуюсь одним из характерных симптомов Оливии – засыпанием, часто случавшимся в связи с окончанием сессии или перерывами на выходные, особенно в тех исключительных случаях, когда это не было запланировано. С самого начала анализа я заметил, что Оливия часто засыпала во время сессий по пятницам, предшествовавшим расставанию на выходные. В некоторых случаях ею овладевала непреодолимая потребность заснуть не только во время сессии перед выходными, но и во время выходных, однако эта дополнительная потребность во сне улетучивалась, когда она вспоминала о том, что должна идти на сессию, как будто только мысль обо мне способствовала исчезновению симптома.
На ранних стадиях анализа Оливия не осознавала своих засыпаний во время сессий, или того, как долго она спала, или того, что была склонна засыпать во время последней на неделе сессии – то есть накануне нашего расставания, в контексте ее отношений со мной. Только постепенно, через материал ее ассоциаций, воспоминаний и снов мы смогли распознать, что расставания на выходные реактивировали в ней до сих пор бессознательные воспоминания об очень ранней сепарации от матери, даже более ранней, чем та, о которой я уже упоминал и которую Оливия воспроизводила со мной. Оказалось, что еще до того, как Оливии исполнилось шесть месяцев, ее матери пришлось поручить ее кому-то другому на несколько дней. Когда мать вернулась, Оливия уже была другой, она не узнала ее и впоследствии, оставаясь одна, часто засыпала.
По-видимому, в переносе я представлял мать Оливии, и она повторяла со мной ситуацию брошенности, которую пережила в раннем младенчестве. Тем не менее, вместо того, чтобы выражать свои чувства словами, она воспроизводила этот опыт невербально, отыгрывая его через тело. Оливия «повторяла» со мной защитный сон своего младенчества, вместо «вспоминания» (Freud, 1914g).
Этот симптом засыпания может быть рассмотрен в общих понятиях воспроизведения ситуации, представляющей инфантильную «психическую травму», которая не была в достаточной мере проработана. На индивидуальном уровне мы могли наблюдать, как изменялось и трансформировалось содержание фантазий в каждом случае засыпания по мере того, как Оливия развивалась. Сначала она думала, что эти реакции не имеют ничего общего с отношением ко мне, но постепенно она осознала связь засыпаний с приближением наших расставаний, инфантильное содержание этих переживаний и связанных с ним фантазий и аффектов.
Засыпания Оливии могли быть интерпретированы по-разному, например, как временная регрессия, при которой я решался позволять ей оставаться в этом состоянии в моем присутствии до тех пор, пока было необходимо, чтобы она смогла очнуться. Как бы то ни было, я предпочитал различные типы интерпретаций, показывающих, что ее засыпания являются результатом бессознательных, активных и агрессивных защит, в равной мере направленных против осознания расставания со мной и против осознания моего присутствия. Кроме всего прочего, часто именно неизбежность расставания или потери дает основание осознавать и ценить присутствие любимого человека. Из этого следует, что, засыпая накануне расставания со мной, Оливия преуспевала в отрицании важности эмоциональной связи, не признавая неминуемого расставания и не осознавая моего присутствия. Значение засыпаний Оливии не исчерпывалось только исключением восприятия объекта, но включало и дезактивацию органов чувств, посредством которых она могла воспринимать, видеть, слышать и контактировать с объектом, как показано у Сигал (Segal, 1988).
С разных точек зрения, засыпания Оливии представляют достаточно известную форму защиты: интроекцию идеализированного и преследующего объекта в отщепленную часть ее Эго, с которой она частично идентифицировалась. Эта интроекция давала Оливии возможность чувствовать всемогущество в обладании мною и осуществлении нарциссического контроля надо мной внутри себя и, таким образом, она совершенно не признавала расставания. В то же время эта защита усиливала расщепление между идеализированным и преследующим объектом, так же как и расщепление аффектов, что также препятствовало осознанию ей как либидинальных, так и агрессивных инстинктов в отношении меня. Оливия не могла ни выразить словами, ни спроецировать их на меня в переносе. Со временем, когда Оливия смогла прямо вербализовать свою агрессию в отношении меня и связать ее с привязанностью ко мне, ее склонность к засыпаниям уменьшилась. Вместо засыпаний Оливия настолько прониклась доверием ко мне, что обрела способность прямо атаковать и критиковать меня за то, что я оставлял ее без внимания в перерывах между сессиями и на выходные. Идентичные чувства хорошо выразил один мой анализанд в таких выражениях: «Вы – ничто, кроме серии отсутствий, вы – как сыр, который состоит из одних дыр…».
К вопросу проработки эдипальной ситуации
При детальном рассмотрении симптома засыпания в случае Оливии мы пришли к пониманию того, что, по мере развития в анализе, значение сепарационных фантазий изменилось, постепенно продвигаясь от прегенитального к генитальному уровню организации и приближаясь к проработке эдипальной ситуации.
В начале анализа симптом засыпания преимущественно служил защитой от боли восприятия меня как другого и автономного от нее. Позднее, под влиянием регулярного ритма перерывов сессий, содержание фантазий раскрыло ситуации инфантильной брошенности, эти ситуации сначала повторялись, так сказать, в несколько сыром виде. На более поздних стадиях анализа фантазийные и аффективные содержания симптома засыпаний стали более определенными и всесторонними, и Оливия начала выражать их словами в отношениях со мной, возвращая симптом к его истокам и выдвигая на первый план проработку эмоциональных аспектов переноса. Оливия демонстрировала большую толерантность к фрустрации, тревоге, персекуторным и депрессивным переживаниям. Постепенно изменялось и значение моего отсутствия, приобретая все более сексуализированную окраску, близкую к генитальности, по мере того, как я представал в качестве более дифференцированного субъекта определенного пола. Расставания в начале анализа преимущественно переживались как оставление в контексте отношений мать-дитя, но постепенно перешли в эдипальный регистр, в котором сначала зависть, потом ревность выражались в отношении пары, состоящей из отца и матери. На этом этапе я мог по-другому интерпретировать симптом засыпания, преимущественно в соответствии с выражением Оливией чувства исключенности из интимного союза родителей или проявлением ее желания спать со мной, как с отцом, в контексте постэдипальной интроективной идентификации с матерью.
Безусловно, это развитие не было линейным, а состояло из успешных достижений и провалов, из прогрессивных продвижений и отступлений. Тем не менее мы смогли распознать всеобъемлющую тенденцию к снижению интенсивности проявлений сепарационной тревоги и защит от нее, сопровождавшуюся поступательным приближением к проработке эдипова комплекса. В это время, в отсутствие аналитика, Оливия не столько страдала от отсутствия объекта, исполняющего желания, сколько от отсутствия объекта, создающего иллюзию желания.
Связующее звено между любовью и ненавистью при амбивалентности
Неотъемлемой частью сепарационной тревоги является стадия, на которой любовь и ненависть сцеплены друг с другом, но в то же время разъединены, и, на мой взгляд, важно идентифицировать и рекомбинировать их через интерпретации. По мере укрепления аналитических отношений Оливия все реже прибегала к примитивным защитам, таким, как расщепление Эго и объектов, проективная идентификация и идеализация, позволяя существовать амбивалентным чувствам любви-ненависти, с растущим осознанием реальности и тревоги, связанной с расставаниями. Оливия лучше справлялась с аффектами ярости и враждебности в отношении меня и своим чувством вины. В ней стало пробуждаться чувство искренней признательности и благодарности, несмотря на печаль и боль из-за перерывов в наших встречах. Незадолго до моего отпуска на протяжении серии бурных сессий Оливия буквально вопила от ненависти ко мне и от своего отчаяния, но однажды интенсивность ее гнева уменьшилась, и она выразила острое ощущение моего присутствия и его важности для нее в следующих словах:
«Хотя у меня был очень сильный соблазн не приходить, я все же пришла сегодня. Обычно я думаю, что в моих приходах нет никакого смысла, поскольку я не могу удержать вас или сделать что-либо, чтобы вы не уходили. Сначала я думала, что вы уходите, потому что совсем не заботитесь обо мне, и тогда мне казалось, что я не в силах вынести ваших уходов… Я не могла этого выдерживать: если я не могу этого терпеть, мне не следует приходить. Позже, когда я пришла сегодня и взглянула на ваше лицо, по вашему взгляду я поняла, что я действительно важна для вас, по-настоящему важна. Мне так хочется удержать вас, когда мы расстаемся, потому что когда вас нет, не только мир становится пустым, но и себя я чувствую опустошенной. Но иногда, как сегодня, я смотрю на вас и говорю себе, что жить стоит».
Оливия выразила чувства, присущие депрессивной позиции, в которой любовь и ненависть сцеплены с генитальностью.
Возвращение сепарационной тревоги при приближении к окончанию анализа
С приближением окончания анализа Оливия временами снова впадала в состояние тревоги, прибегая к массивной проективной идентификации как защите от сепарационной тревоги, на этот раз, главным образом, связанной с окончанием анализа. Привожу пример, сопровождаемый моей интерпретацией.
В то время, когда был очевиден быстрый прогресс Оливии, я заметил в ней резкое изменение отношения ко мне: она начала обвинять меня не только в пренебрежении, но, хуже того, в том, что я использую интерпретации, чтобы обвинять, осуждать и порицать ее. Кроме этого, она говорила о том, что я утрирую мой метод, что я больше не способен как следует выполнять свою работу и повинен в профессиональных ошибках. Несколько мгновений я пребывал в сомнениях, пытаясь понять, в каких же профессиональных ошибках я мог быть виноват. Однако вскоре мне удалось высвободиться из атмосферы преследования (или персекуторной атмосферы – эта формулировка точнее передает атмосферу данного этапа анализа) и подумать о том, что реальной причиной разжигания тревоги, возможно, явился недавний прогресс Оливии, поскольку я уже имел возможность заметить, что каждый новый шаг вперед вызывал в ней тревогу, связанную с приближением окончания анализа. Думаю, что Оливия, обвиняя меня в профессиональной несостоятельности, осуждала меня в том, что я веду ее к более высокому уровню дифференциации, предвещающему окончательную сепарацию от меня.
Напрасно я пытался объяснить различные аспекты ситуации с помощью интерпретаций, обращаясь к Оливии, как к человеку, способному понять меня. Ее поведение становилось все более агрессивным и презрительным, она буквально забрасывала меня оскорблениями во время сессий. Ситуация становилась невыносимой, и мне больше не удавалось добраться до здорового Эго Оливии, поскольку она сходила с ума от тревоги. Осознав, что Оливия не слушает меня, я изменил тактику. Я решил озвучить исходящие от нее чувства, которые она спроецировала на меня через проективную идентификацию: «Я боюсь, что мой аналитик совершил профессиональную ошибку, так как я сильно изменилась и совсем по-другому вижу его…».
Едва я успел закончить это предложение, как Оливия пришла в себя. Она была в минутном замешательстве, неуверенная в том, она ли говорила со мной или я говорил с ней. Затем Оливия взяла себя в руки и сказала, что не знает, почему обвиняла меня, что она очень боялась, что не сможет продолжать свой анализ: она совершила профессиональную ошибку, которая может стоить ей работы, и тогда она не сможет платить за анализ. Таким образом, Оливия подтверждала, что ее прогресс послужил причиной возникновения интенсивной тревоги, связанной с мыслью об окончании анализа. Сепарационная тревога выразилась в обращении к чрезмерной проективной идентификации, которая была повернута вспять посредством «интерпретации в проекции», подробно описанной Даниэль Кинодо (1989).
Что означает оставаться собой и выносить одиночество
На более продвинутых стадиях анализа Оливия постепенно приходила к осознанию всей сложности чувств, которые она испытывала в отношениях со мной. Однажды, как раз в тот момент, когда ей удалось избавиться от трудных переживаний, она очень тонко объяснила, какими были ее чувства, пока она боролась с сепарационной тревогой и прибегала к чрезмерной проективной идентификации:
«Я поняла, что если я утрачиваю части себя, то я теряю не только себя, но и вас… поскольку, если я забираю обратно часть себя, вложенную в вас, я буду чувствовать себя отделенной от вас, так как мы больше не будем связаны друг с другом, но тогда я боюсь потерять вас».
Трудно себе представить лучшее обобщение перехода от нарциссической позиции к объектным отношениям.
Приобретя ощущение целостности и новое чувство ответственности, Оливия начала осознавать свою уникальность и свое одиночество, и свое отличие от других, особенно от меня. Как говорил Марсель Спира: «Чем больше становишься собой, тем более одиноким себя чувствуешь». Однако боль «одиночества» значительно отличается от страданий «брошенности».
Последствия этих новых чувств стали понятными для Оливии, и она следующим образом выразила их мне:
«Теперь я сама принимаю решение приходить на сессии; в прошлом у меня не было чувства ответственности, потому что мне не нужно было принимать решение – приходить или не приходить: я обычно возвращалась на сессии потому, что мне нужно было вновь открывать собственные части, оставленные с вами. Сейчас, когда я чувствую себя целостной, я прихожу снова, потому что оставила вас и нахожу вас здесь таким, каким вы есть: тем человеком, который ждет меня и к которому я очень привязана».
Оливия приручала свое одиночество. Оставаясь одна, она уже не чувствовала себя брошенной во враждебном мире, как это было в начале анализа: она стала ощущать себя ответственной за управление своей жизнью, за создание связей с важными для нее людьми, несмотря на то, что они не всегда соответствовали ее требованиям, как, в частности, я. Отсутствие аналитика больше не воспринималось Оливией как присутствие враждебного объекта – оно воспринималось как отсутствие важного объекта, драгоценные воспоминания о котором изменили ее восприятие окружающего мира, а идентификация с ним открыла в ней способность выдерживать ожидание.
Я представил эти разные фрагменты не в качестве резюме анализа Оливии, а для того, чтобы выделить определенные аспекты возможных интерпретаций проявлений сепарационной тревоги в клинической практике. Это указывает, что прерывистость аналитических встреч вызывает многообразные феномены переноса, с главенствующими проявлениями сепарационной тревоги, что предоставляет ценную возможность интерпретировать ключевые аспекты отношений анализанда и аналитика.
3. Подходы к интерпретации сепарационной тревоги
«Ты как мой маленький лис. Он был просто лисом, как сотни других. Но я сделал его своим другом, и теперь он стал единственным на свете».
Сепарация и дифференциация
Прежде, чем двигаться дальше, я бы хотел прояснить значение термина «сепарация» в психоанализе, в контексте сепарационной тревоги. В настоящее время в психоанализе слово «сепарация» используется в двух разных значениях, которые важно различать как в теоретическом, так и в клиническом планах.
В первом значении слово «сепарация» означает расставание с человеком, с которым установлены отношения доверия. Можно сказать, что в этом случае индивидуум, испытывающий соответствующие чувства, знает, в кого он катектировал часть себя, о ком он скучает, кто он сам и кто тот человек, чье временное отсутствие является причиной его взаимоисключающих переживаний: одиночества, печали, злости или боли, но иногда также облегчения и свободы. Сепарация создает такой контекст в отношениях, в котором другой может чувствовать себя свободным приходить и уходить, выбирать продолжение отношений или их прекращение. В подобных отношениях расставание во времени и пространстве не означает прерывания эмоциональных связей с объектом или потерю любви объекта, поскольку объект, воспринимаемый как надежный, не воспользуется расставанием, чтобы покинуть субъект.
При таких условиях межличностные отношения не требуют постоянного присутствия объекта, даже если это присутствие дает удовлетворение в отношениях, а его отсутствие приводит к неудовлетворенности. Временная сепарация (разлука) предполагает надежду на возвращение, даже если каждое расставание вызывает страх всегда вероятной окончательной реальной утраты самого объекта или его любви. Другими словами, отсутствие значимого (катектированного) лица вызывает соответствующие аффекты, но не угрожает психической структуре самого Эго. В таком случае утрата, то есть постоянная сепарация, вызывает психическую боль, связанную с проработкой грусти, но утрата объекта не сопровождается утратой Эго.
Напротив, если индивидуум проявляет признаки тревоги, выраженной, в частности, в ощущении угрозы Эго перед лицом надвигающегося расставания (сепарации) со значимым лицом, тогда «отделение» принимает совершенно другое значение. Отсутствие значимого лица оживляет тревогу, переживаемую Эго индивидуума, когда он вынужден почувствовать, что не является объектом, что объект существует отдельно от его Эго и что он не доверяет намерениям объекта. Отсутствие другого вызывает болезненное восприятие присутствия другого, как не-Я. Фрейд в связи с этим приводит в пример ребенка, который «еще не отделяет свое Эго от внешнего мира… Он постепенно учится этому» (Freud, 1930а). Когда индивидуум чувствует, что «отделение» от значимого лица представляет угрозу целостности его собственного Эго, это свидетельствует о том, что между Эго и объектом существует особая связь, одной из характеристик которой, по-моему, является неизменность частей Эго, недостаточно дифференцированных от частей объекта. Тревога возникает, поскольку отделение переживается не только как потеря объекта, но и как потеря части самого Эго, которая, в сущности, следует за объектом, чтобы оставаться в единстве с ним.
Следовательно, «расставание» (сепарация, отделение) имеет в психоанализе два разных значения, в зависимости от уровня переживания индивидуума: расставание может переживаться в контексте отношений, в которых один покидает другого, с соответствующими реакциями, или может представлять потерю части Эго в результате переживаний потери объекта.
Чтобы обозначить процесс развития Эго в детстве, следует поговорить о «дифференцированности» или «дифференциации». Фэйерберн (Fairbairn, 1941) первым среди аналитиков предложил обратить внимание на формы зависимости субъекта от объекта. В частности, он утверждал, что инфантильная зависимость базируется на неспособности устанавливать различия между субъектом и объектом, тогда как зрелая зависимость включает признание другого в качестве отдельного существа определенного пола, катектированного в контексте характерных триангулярных объектных отношений в эдипальной ситуации. На мой взгляд, термин «сепарация», или «сепарированность», следует относить к расставаниям в контексте отношений, в которых один из участников признает присутствие другого, катектированного как объект, в то время как термин «дифференциация», или «дифференцированность», следует применять при указании на ранний процесс установления различий между Эго и объектом.
Концепция «сепарации-индивидуации», представленная в работах М. Малер (Mahler et al., 1975), существенно дополнила наши знания об этих ранних процессах, внеся несомненно ценный вклад в аналитическую теорию, однако введение термина «сепарация» в связи с фазой дифференциации Эго и объекта привело к постоянным ошибкам в понимании, не до конца устраненным разъяснениями М. Малер. По мнению автора, «сепарация» относится исключительно к интрапсихическим процессам, а не к реальной сепарации, которую исследовали Спитц и Боулби (Pine, 1979). Ханна Сигал обращала мое внимание на разное значение слов «сепарация» и «сепарированность» в английском языке: «сепарация» означает отделение одного человека от другого, в то время как «сепарированность» относится к процессу дифференциации Эго и объекта. Я использую оба термина «сепарирование» и «дифференциация», чтобы указать на два различных процесса. (Разделение «сепарации» и «сепарированности» невозможно во французском языке, хотя М. Валькар и Л. Гринберг говорили мне, что английское слово «сепарированность» является неологизмом, который был переведен на испанский язык как
Проведение различий в целях унификации
Процессы сепарации и дифференциации взаимосвязаны, и их проработка в психоаналитическом лечении происходит одновременно. Несмотря на то, что эти процессы можно теоретически разграничить и из дидактических соображений противопоставить друг другу, а также считать последовательными, в психоаналитическом процессе они прорабатываются в одно и то же время и их трудно разделить на отдельные составляющие в клинической практике.
Эго пребывает в состоянии постоянного изменения, непрерывно создавая себя заново. Это постоянный поиск идентичности, и я согласен со Спира (Spira, 1985), рассматривающего Эго как нечто новое, безостановочно воссоздающееся из разрозненных элементов в процессе, аналогичном художественному творчеству. Полагаю, что внутри этих непрестанных процессов проекции и интроекции, продвижений вперед и отступлений можно различить линию развития в рамках отношений Эго и его объектов – хотя это не подразумевает непрерывно восходящий путь прогресса: важно иметь определенный жизненный опыт, чтобы к нему можно было вернуться.
На мой взгляд, линия развития прослеживается, к примеру, в том, что необходимым условием процесса сепарации является упрочение процесса дифференциации: постепенно анализанд начинает осознавать присутствие аналитика, мало-помалу дифференцируя то, что относится к аналитику, и то, что принадлежит ему самому, открывая свою, отличную от аналитика, идентичность.
Повторение разлук и встреч дает возможность детально проработать дифференциацию на уровне нарциссизма и встречу с аналитиком на объектном уровне. Одним из критериев прогресса в анализе служит способность анализанда видеть в аналитике личность (особу), которая постепенно катектируется как объект, от которого можно отказаться в конце анализа, сохраняя целостность Эго при полном, в буквальном смысле слова, отделении от него. В этом отношении мы никогда не завершаем процесс поиска себя, так же как никогда не познаем другого до конца. Эта загадка является частью постоянного изменения, составляющего богатство жизни.
Сепарационная тревога и проработка скорби
Процесс дифференциации и сепарации тесно связан с проработкой скорби. Приобретение возможности отделения от другой личности подразумевает не только способность к переживанию печали в отношениях между двумя людьми, один из которых принимает сепарацию и дифференциацию от другого, но также и способность к проработке скорби на уровне Эго, вовлеченного в союз с объектом, от которого человек сепарируется.
Проработка скорби вплетается в большинство психических процессов, в которых она выполняет функцию прояснения при нормальном развитии и при анализе психопатологии. В первую очередь проработка скорби играет ключевую роль в развитии Эго индивидуума: различные стадии нормального развития можно рассматривать как успешное преодоление ситуаций скорби, связанных с изменениями на протяжении жизни (Haynal, 1977, 1985). Проработка скорби (горевание) является решающим фактором в разрешении эдипова комплекса, представляющего центральную формообразующую сущность психической жизни. Кроме того, преодоление большинства психопатологических состояний напрямую связано со способностью к проработке скорби, существенным аспектом которой является преодоление тревоги сепарации и дифференциации.
Приведем несколько примеров.
Начнем с рассмотрения развития ребенка в понятиях идентификаций, ведущих к разрешению эдипова комплекса. Сначала индивидуум должен дифференцировать и отделить свое Эго от Эго объекта, чтобы затем осуществить переход от нарциссических к интроективным идентификациям, характерным для разрешения эдипова комплекса. Более поздние идентификации базируются на признании различий между субъектом и объектом и на разнице полов и поколений (Fairbairn, 1941). Тенденция к идентификации с первыми объектами и слиянию с ними является наиболее примитивной формой объектных отношений – «быть объектом вместо того, чтобы иметь его» (Freud, 1921с, 1941 [1938]). В случае доминирования эта тенденция к идентификации и слиянию с объектом, который еще не катектирован, усиливает инверсию эдипальной ситуации. Я изучал этот аспект идентификации в случаях гомосексуальных анализандок (J-M. Quinodoz, 1986, 1989a). Напротив, способность отвергнуть отца или мать в момент угасания эдипова комплекса через процесс идентификации «с отвергнутым объектом»
Проработка скорби не только вовлечена в процессы нормального развития, но и служит основным фактором в проработке объектных отношений при множестве психопатологических состояний. Например, патологические интроекции, именуемые также «эндокриптическими идентификациями» (Abraham, Torok, 1975), могут обнаруживаться в меланхолических объектных отношениях; существенным фактором в их разрешении является процесс дифференциации и сепарации Эго и объекта. Как показала Файмберг (Faimberg, 1987), эти меланхолические интроекции имеют досадную тенденцию передаваться из поколения в поколение через механизм проективной идентификации до тех пор, пока не будут проработаны. Фрейд объяснял в 1917 году, что феномен патологической скорби, характерный для меланхолии, можно найти у предрасположенных к этому индивидуумов – то есть людей, имеющих выраженную тенденцию создавать нарциссические отношения с объектами: это тенденция смешивать Эго и объект поддерживает интроекцию утраченного объекта в отщепленной части Эго и идентификацию с ним. Примечательно, что с 1921 года, при описании механизмов меланхолии, Фрейд применял термин «интроекция» вместо «идентификация».
Потребности в объединении с объектом и тревога отделения от него проявляются во многих других патологических состояниях, затрудняя проработку скорби или даже иногда делая ее невозможной, как это бывает при определенных перверсиях, психотических состояниях и аутизме. Например, негативную терапевтическую реакцию в психоаналитическом процессе тоже можно рассматривать как тенденцию смешения субъекта и объекта.
Ступени, ведущие к интеграции психической жизни и открытию чувства идентичности, также требуют проработки скорби, которая относится не только к объекту, но и к тем частям самости, которые остаются привязанными к объекту, как указывал Гринберг (Grinberg, 1964), поскольку каждая утрата объекта и каждое изменение воспринимается бессознательным как утрата собственных частей, связанных с объектом. Вот почему длительный и болезненный процесс скорби (горевания) необходим для постепенного восстановления характерных аспектов Эго, составляющих идентичность. На мой взгляд, работа созидания столь же длительная и болезненная, поскольку включает проработку скорби, направленную на открытие собственной оригинальности – то есть аспектов, формирующих идентичность, остающуюся смешанной с ранними объектами, с которыми никогда невозможно полностью дифференцироваться.
Потери и приобретения
В основе проработки сепарационной тревоги лежит диалектика нарциссизма и объектных отношений.
Фрейд указывал на это в работе «Подавление, симптомы и тревога» (1926d), в которой впервые были разграничены два фундаментальных уровня тревоги. Речь идет о сепарационной тревоге, которая проявляется на прегенитальных стадиях развития и коррелирует с отношениями между двумя людьми, когда объектом является главным образом мать, и кастрационной тревоге, согласующейся с триангулярными отношениями, характерными для эдипова комплекса. Такое резкое противопоставление представляется чрезмерным упрощением и требует некоторой модификации. Большинство теперешних аналитиков считают, что дуальных отношений как таковых не существует и что третье лицо (отец) присутствует с самого начала, даже если это присутствие ограничено фантазиями матери. В отношении кастрационной тревоги я считаю важным заметить, что Фрейд, представляя свои новые взгляды на происхождение тревоги, разделял кастрацию и сепарацию. Во избежание употребления термина «кастрация» по отношению к утрате материнской груди, фекалий или сепарации рождения, как это делали некоторые аналитики, Фрейд еще тогда ясно заявил, что термин «кастрация» следует использовать для определения утраты пениса:
«Признавая все эти корни комплекса, тем не менее, предлагаю ограничить употребление термина “комплекс кастрации” возбуждениями и последствиями, связанными с утратой пениса» (1909b; note added in 1923).
Полагаю, что две контрастирующие сущности нарциссизма и объектных отношений соответствуют двум уровням тревоги – сепарационной и кастрационной, – выделенным Фрейдом. Если считать это альтернативами, тогда одной из целей интерпретации является предоставление анализанду возможности осознания того, к каким неизменным потерям и приобретениям его приводит нарциссическая тенденция и что он теряет и получает при противоположной, то есть объектной, направленности. Признание Эго и объекта является условием проработки ряда нарциссических защит, направленных против двух противоположных целей: в одном случае это «не-восприятие» и отрицание дифференциации (нарциссическая альтернатива), в другом – «не-открытие» объекта (объектная альтернатива).
Защиты, направленные на «не-восприятие» и отрицание дифференциации, усиливают тенденции в отношении смешения Эго и объекта. Нарциссическая альтернатива заключается в привлекательности пребывания в состоянии частичного соединения и слияния с объектом и «конкретного» обладания им, с благими намерениями не потерять его. Конкретное не означает реального: когда Эго еще не достаточно дифференцировано от объекта, а часть Эго нарциссически идентифицируется с ним, когда ранние символы не воспринимаются Эго как символы или заменители, но как сам реальный объект, то все это приводит к формированию «символических равенств» (Segal, 1957). Едва ли существует понятие отсутствия, как и понятие пространства и времени. Это объясняет, почему многие анализанды реагируют на сепарации стремлением к конкретным замещающим отношениям с объектами, в которые они проецируют часть своего Эго или своих внутренних объектов и с которыми идентифицируются. Эти проекции направлены либо на внешние объекты (отыгрывание вовне, агирование), либо на внутренние объекты или части тела, воспринимаемые как объекты (депрессия, ипохондрия или соматизации). Любые различия между Эго и объектом ощущаются в пределах этих трансферентных проекций и интроекций, которые мы относим к производным первичного нарциссизма. Поломка символических связей или утрата слияния, как мы увидим далее, переживаются тогда с тревогой, как полная потеря, так как субъект не может представить никакой другой формы отношений, кроме конкретного обладания объектом. «Все равно я не собираюсь отказаться от чего-то реально существующего ради тени», – сказал мне анализанд, переполненный тревогой, воспринимая, как неизбежное, необходимость позволить объекту уйти.
Другие защиты воздвигаются против открытия объекта. Объектная альтернатива включает отношения субъекта, признающего объект и доверяющего ему. Хотя объект известен, он остается несколько таинственным, поскольку субъект отказывается от конкретного обладания. Более того, субъект уже готов не создавать единения с другим и дифференцироваться от него; он терпимо относится к непостижимому и загадочному характеру объекта, поскольку отношения существуют на символическом психическом уровне, подразумевающем внутреннюю реальность объекта. Когда анализанд отказывается от нарциссических отношений и начинает отдавать предпочтение объектно-ориентированным отношениям, сначала у него возникает ощущение потери в отношениях с конкретным объектом. Анализанду, который, не имея иного опыта, установил с объектом отношения обладания и всемогущего контроля, трудно представить, что он действительно может приобрести нечто ценное в отношениях доверия и непрерывности при символическом присутствии интернализованного объекта (Segal, 1957). В частности, способность общаться с человеком, признаваемым другим, сексуально желать объект, признаваемый гетеросексуальным, или устанавливать эмоционально-любящие отношениях с объектом. Ибо подлинно любить объект возможно только при условии, если субъект отказался от обладания им и готов предоставить ему право на свободу.
Резюмируя, отметим, что объект может быть познан только в той степени, в какой субъект смог дифференцироваться от него, и невозможно действительно сепарироваться от объекта без чрезмерной тревоги, пока субъект не встретится с этим объектом. Этот процесс находится в сердцевине проработки сепарационной тревоги и должен быть проинтерпретирован во всем множестве постоянно меняющихся аспектов.
На пересечении нарциссических и объектных отношений
Как показывает клинический опыт, эти два уровня отношений – объектно-ориентированные и нарциссические – проявляются в двух, соответствующих им, уровнях тревожно-сепарационных реакций анализандов. Анализанды, находящиеся на уровне объектных отношений, как правило, реагируют более сдержанно на окончание сессии, перерывы на выходные или отпуск; значимые проявления их переживаний близки к осознанию. Когда эти проявления подавлены и аналитик интерпретирует их в контексте переноса, такие анализанды осознают и принимают без особого сопротивления то, что их реакции на сепарацию формируют часть содержания отношений с аналитиком. Напротив, анализанды, которые находятся на нарциссическом уровне отношений, часто реагируют с выраженной тревогой на перерывы в аналитических встречах, и связь между проявлениями тревоги и превратностями отношений в переносе обычно остается неосознанной.
Часто они не могут увидеть, что возникновение разнообразных проявлений беспокойства может быть связано с сепарацией, которую они превращают в банальность или важность которой они совершенно не признают. Не только сепарация заставляет анализандов искать прибежища в защитных механизмах, отрицательно воздействующих на их Эго – таких, как отрицание, расщепление, проекция или интроекция, – но и существующая склонность к непризнанию существования самого объекта. В таких случаях необходимо прежде всего восстановить целостность Эго нашими интерпретациями, до того как начать давать интерпретации, адресованные одним лицом другому. Только когда анализанд, условно говоря, может быть возвращен на сессию, он сможет восстановить свою идентичность и переживания «здесь и сейчас», получая, таким образом, возможность рассмотреть свои реакции на сепарацию в контексте переноса. Далее я проиллюстрирую это клиническим примером.
В случаях с объектно-ориентированными анализандами, к примеру которых я обращался в начале, сепарационная тревога является проявлением объектных отношений между людьми, отличающимися друг от друга, встречающимися и расстающимися. В случае анализандов, находящихся на уровне нарциссических отношений, существует тенденция переживать сепарационную тревогу преимущественно как утрату Эго, поскольку потребность оставаться сцепленным с объектом вызывает вредные для Эго последствия, включающие недостаток дифференциации между Эго и объектом.
Одной из центральных проблем психоаналитического процесса является обеспечение благоприятных условий для перехода анализанда с одного уровня психического функционирования на другой. А именно – с нарциссического уровня отношений, характерного для анализандов, интенсивно реагирующих на сепарации и не способных осознавать связь с аналитиком, на уровень объектно-ориентированных отношений, который предполагает переживание сепарации в контексте интерперсональных взаимоотношений и признание связи с аналитиком. Проработка сепарационной тревоги является поворотным моментом и центральной фазой психоаналитического процесса, независимо от того, какая из теорий объектных отношений принимается в качестве базисной. Многие характеристики этих трансформаций были описаны с различных позиций и исследованы в рамках развития психоаналитического процесса, оценки окончания анализа или их влияния на содержание фантазий, например, снов, приснившихся в ночь с воскресенья на понедельник (Grinberg, 1981). Меня очень впечатляет постепенная интернализация анализандами «способности держаться на плаву». Благодаря этому они приходят к ощущению возможности существовать без аналитика и «летать на собственных крыльях». В своем заключении я еще вернусь к этому.
Сепарационная тревога и нарциссические расстройства
До сих пор я сознательно рассматривал проблемы сепарационной тревоги в психоаналитическом лечении в рамках клинического подхода, обсуждая их в целом, без конкретных ссылок на определенные психоаналитические теории. Во второй части книги мы исследуем эти проблемы в свете различных психоаналитических теорий.
Хотя клинические факты, которые можно наблюдать и описывать общепринятыми терминами, формируют отправную точку обсуждения и, благодаря этому, они понятны всем аналитикам, одни и те же клинические факты могут восприниматься и интерпретироваться по-разному, в зависимости от преимущественной теоретической позиции аналитика. Мы обнаружили, что собственные психоаналитические представления аналитика непосредственно влияют на его отношение в контрпереносе, в том числе на воздержание от интерпретаций и на способ интерпретации сепарационной тревоги, возникающей в отношениях с анализандом. Далее мы сможем проследить, как выбор аналитической техники зависит от особенностей теоретических позиций.
Для иллюстрации возьмем, к примеру, проблему различных концепций нарциссизма, применительно к сепарационной тревоге, учитывая центральную роль этого типа тревоги в переходе от нарциссизма к объектным отношениям. Оказалось, что среди психоаналитиков бытуют две, в корне противоположные, концепции нарциссизма, согласно которым объект осознается или нет, как таковой, с самого рождения, и каждая из этих концепций по-разному влияет на технику интерпретаций.
Если признавать теорию первичного нарциссизма, вначале Эго не дифференцировано от объекта; в этом случае первичный нарциссизм является естественным состоянием, которое индивидуум постепенно преодолевает по мере роста и развития в детстве. Эта позиция была принята Фрейдом в связи с океаническим чувством (1930а). Такой же позиции придерживались Анна Фрейд, Фэйберн, Малер, Кохут, Грюнбергер и Винникотт, а также многие другие авторы. С точки зрения этих аналитиков, постигнув однажды разницу между Эго и объектом, ребенок шаг за шагом выходит из состояния первичного нарциссизма. Этот процесс считается основной стадией либидинального развития, центральную роль в которой играет сепарационная тревога. Предполагается, что в аналитической ситуации анализанд регрессирует к уровню тех инфантильных стадий развития, на которых он оставался фиксированным, поэтому может возобновить естественный процесс развития.
Для Мелани Кляйн и ее последователей Эго и объект воспринимаются от момента рождения, и, как таковой, стадии первичного нарциссизма не существует. Однако, согласно кляйнианскому подходу, не исключается слияние Эго и объекта, и идея нарциссизма вновь возникает при введении понятия проективной идентификации (Klein, 1946). Это понятие одновременно предоставляет возможность и для объектных отношений (так как субъект нуждается в объекте для проекции), и для смешения идентичности между объектом и субъектом (Segal, 1979). Впоследствии такие пост-кляйнианские психоаналитики, как Розенфельд, Сигал, Бион и Мельтцер пришли к выводу о вовлеченности проективной идентификации и зависти в нарциссические структуры, применительно к феномену переноса и психоаналитическому процессу в целом.
Таким образом, аналитики, придерживающиеся концептуальной системы взглядов, созданной М. Кляйн, совсем другим путем пришли к признанию важности феномена нарциссизма в объектных отношениях, а следовательно, и важности проработки сепарационной тревоги в психоаналитическом процессе.
Другие подходы находятся между этими прямо противоположными концепциями нарциссизма, как, например, подход О. Кернберга (Kernberg, 1984), придающего особое значение роли агрессии при нарциссических расстройствах личности, или позиция А. Грина (Green, 1983), который противопоставляет нарциссизм жизни нарциссизму смерти, или так называемому негативному нарциссизму.
Должен подчеркнуть, что, как свидетельствуют недавние исследования, при всей несхожести психоаналитических взглядов на феномен нарциссизма, которые пытаются объяснять проблемы дифференциации и сепарации, помимо расхождений и противоположных мнений, отмечается и определенная конвергенция. В связи с этим я полагаю, что дилемма принятия или непринятия аксиомы первичного нарциссизма в настоящее время отступает на задний план.
Я думаю, что объектные отношения существуют с рождения и даже до рождения, но для нас, как психоаналитиков, большее значение имеет способность ясного осмысления того, что мы наблюдаем в нашей повседневной практике, которая дает нам возможность точно интерпретировать происходящее.
Примечание
1. Переводится на английский (и французский) как «покинутые» объекты. Я предпочитаю переводить как «объекты, которые были отвергнуты», поскольку, таким образом, более точно передается очевидное в немецком варианте противопоставление Фрейдом интроекции утраченного (verloren) объекта и идентификации с отцом и матерью – объектами, от которых отказались (aufgegeben); более поздний термин подчеркивает активный отказ (отречение), присущий нормальной работе скорби в сравнении с патологической скорбью, при которой констатируется «утрата» объекта (GW 1923b, 13& 257-9). Альбрехт Кученбуш подчеркивал, что слово
Часть вторая
Сепарационная тревога в свете психоаналитических теорий
«Предполагая, что представления аналитика, находящегося позади кушетки, недостаточно релевантны, следует признать, что, как и в области любой экспериментальной науки, экспоненциальный рост большого объема информации обязательно сопровождается относительным умножением незнания».
4. Фрейд, сепарационная тревога и потеря объекта
Как уже упоминалось выше, основной теоретический вклад Фрейда в разработку данного вопроса можно найти в двух работах – «Печаль и меланхолия» и «Подавление, симптомы и тревога». В опубликованной в 1917 году работе «Печаль и меланхолия» Фрейд описал базисный механизм защиты от потери объекта, показывая, как депрессия порождается интроекцией утраченного объекта в отщепленной части Эго. Несколькими годами позже, в 1926 году, в работе «Подавление, симптомы и тревога», он описал тревогу как проявление страха сепарации или потери объекта; таким образом, ранние взгляды Фрейда на происхождение тревоги подверглись радикальному пересмотру. Эти два основных положения теории Фрейда, вероятно, не могут быть поняты сами по себе, и нам следует принимать во внимание и другие важные тексты, которые предвосхищают, объясняют или дополняют их.
Несмотря на то, что Фрейд выдвинул фундаментальную гипотезу о психоаналитической динамике отношения человека к сепарации и потере любимых, в его работах содержится всего несколько прямых клинических ссылок на сепарацию в описании переноса. Основные идеи Фрейда базируются на общей психопатологии или наблюдениях из повседневной жизни, без явного упоминания аналитического опыта с пациентами: его последующие модели тревоги, к примеру, описывают ребенка, который боится темноты (1905 г.), затем ребенка, играющего с катушкой (1920 г.), и наконец ребенка, который боится потерять мать (1926 г.). Однако в своих работах и переписке Фрейд в высшей мере проявил свою чуткость к ощущению одиночества, страстного стремления и печали, которые он переживал сам или наблюдал у других людей в связи с сепарацией или утратой любимых.
Сепарация и потеря объекта в ранних работах Фрейда
В самых ранних работах Фрейда содержатся ясные указания на важность ранних объектных отношений, значимость которых определяется беспомощностью и физиологической зависимостью, характерными для ранних периодов жизни ребенка.
Первые ссылки на проблему сепарационной тревоги встречаются в письмах Фрейда к Флиссу, в частности, в рукописи о происхождении тревоги и в «Проекте для научной психологии» (Freud, 1950а [1895]). Существует несколько упоминаний о проявляющемся с самого рождения стремлении ребенка найти среди окружающих людей того (обычно это мать), кто предоставит возможность освобождения от напряжения, вызываемого внутренними физическими и психическими потребностями. Взаимодействие потребности освободиться от напряжения и реальной возможности для этого Фрейд называет «опытом удовлетворения». Следствием отсутствия соответствующих действий, направленных на удовлетворение возникшей у ребенка потребности – например, в кормлении, – будут нарушения в развитии его физических и психических функций, обусловленные незрелостью и состояниями беспомощности (Hilflosigkeit). Фрейд использует другую концепцию, в которой вводится понятие «коммуникация» между ребенком и матерью – слово «взаимопонимание» более точно передает смысл термина «
Фрейд также считал, что потеря объекта, которая происходит при переживании удовлетворения – в равной мере реального и галлюцинаторного, – создает возможную основу появления желания и последующего поиска объектов: в отсутствии удовлетворяющего объекта его образ будет рекатектирован в качестве символического представления (галлюцинаторного исполнения желания). Позднее, когда человек начинает поиск новых объектов, он, по мнению Фрейда, стремится не только найти объект, но и открыть заново изначально потерянный объект, который предоставлял реальное удовлетворение в прошлом («Negation», 1925h).
Одновременно с письмами Флиссу Фрейд пишет, что первоначально объект воспринимается Эго в связи с ощущением боли: «На первом месте находится восприятие объектов, заставляющих пронзительно кричать/вопить от причиняемой ими боли» («Project», 1950a [1895]: 366). Позднее, в работе «Инстинкты и их превратности» (Freud, 1915с), Фрейд связал возникновение ненависти с болью, ассоциированной с различными аспектами объекта, которые могут считаться любящими, если приносят удовольствие, и ненавидящими, внушающими отвращение, если становятся источником неудовольствия. Таким образом, Фрейд объяснял возникновение ненависти к объекту травматическими, болезненными ситуациями между ребенком и матерью, которые воспринимаются как угроза физической жизни и выживания человека; эти чувства лежат в основе враждебности и негативного переноса, который играет важную роль в интерпретации сепарационной тревоги.
В 1905 году Фрейд напрямую связал приступы тревоги у ребенка с переживанием отсутствия любимого человека: «Происхождение тревоги у детей связано ни с чем иным, как с выражением переживания чувства утраты человека, которого они любят» (Freud, 1905d, p. 224). Опираясь на наблюдения за трехлетним мальчиком, который боялся темноты, Фрейд сформировал свою точку зрения и сделал заключение: «На самом деле он боялся не темноты, а отсутствия кого-то любимого; он был уверен, что будет утешен, как только убедится в присутствии этого человека» (p. 224, сноска). Хотя Фрейд явно приписывал эту детскую тревогу отсутствию любимого человека, в своих теоретических объяснениях он остался верен идее о том, что тревога происходит вследствие непосредственных трансформаций неудовлетворенного либидо. Но в 1926 году он окончательно вернулся к идее о том, что происхождение тревоги связано со страхом сепарации и утраты объекта – не только у детей, но и у взрослых.
Подобные взгляды Фрейд использует в последующих размышлениях о ребенке, играющем с катушкой для того, чтобы воспроизвести исчезновение и появление отсутствующей матери. Это описание стало предметом многочисленных комментариев в психоаналитической литературе. В этом отношении я хотел бы обратить внимание на заметки самого Фрейда по поводу идентификации ребенка с матерью и его описание игры в появление и исчезновение перед зеркалом. Это представляет собой типичную защиту от идентификации с утраченным объектом, описанную им в 1917 году, которую также можно считать и «идентификацией с фрустрирующим объектом» (Spitz, 1957), и средством трансформации пассивности в активность (Valcarce-Avello, 1987).
Существует или не существует в начале жизни младенца или ребенка фаза, в которой он еще не может дифференцировать себя от других (нарциссическая фаза), и может ли восприятие других, как отличных от себя (объектная фаза), быть последующим этапом в развитии ребенка?
Несколько раз на протяжении своей профессиональной деятельности Фрейд менял толкование понятия «нарциссизм». Первоначально он использовал термин «нарциссизм» для обозначения отношений, в которых человек использует свое тело как сексуальный объект (Freud, 1914с). Позже, после введения второй топографии, Фрейд противопоставлял первичное нарциссическое состояние без объектов объектным отношениям. Он называет это исходное состояние «первичным нарциссизмом» и характеризует его как раннюю стадию развития, которая длится достаточно долго, в которой Эго и объекты неотделимы друг от друга и прототипом которой является внутриутробное состояние (Freud, 1916-17, p. 417). Он сохраняет идею нарциссизма через идентификацию с объектами, которую называет «вторичным нарциссизмом».
Однако Фрейд обращает внимание на то, что он никогда не располагал клиническим материалом, подтверждающим существование первичного нарциссизма, и что его идеи базируются на теоретических соображениях и наблюдениях за примитивными народами. Как мы уже констатировали в предыдущей главе, проблема существования или отсутствия фазы первичного нарциссизма остается дискуссионной и продолжает оказывать влияние на основные психоаналитические теории объектных отношений.
«Печаль и меланхолия» (1917е [1915])
В работе «Печаль и меланхолия», написанной в 1915 году одновременно с «Метапсихологическим дополнением к теории сновидений», но не опубликованной до 1917 года, Фрейд исследовал реакции людей на реальные ситуации утраты объекта или разочарования, вызванного любимым человеком, или утрату идеала: почему одни люди реагируют скорбной печалью, которую они со временем преодолевают, а другие становятся жертвой депрессии (именуемой в то время меланхолией) [Strachey, 1957; Laplanche, 1980].
Фрейд отмечал, что, в отличие от нормальной скорби, которая переживается преимущественно на сознательном уровне, патологическая скорбь развивается бессознательно. Он обращает внимание на меланхолическую ингибицию, которую он приписывает утрате Эго в результате утраты объекта. Меланхолия также сопровождается самообвинениями, которые могут достигать даже уровня бредового ожидания наказания.
Со свойственной ему интуицией Фрейд предполагал, что меланхолические самообвинения на самом деле направлены на кого-то другого – важное лицо из непосредственного окружения, «которое послужило причиной эмоционального расстройства пациента» ф. 251). Так Фрейд открыл ключ к механизму меланхолии. Это обращение упреков в сторону субъекта происходит потому, что утраченный объект, ответственный за разочарование, устанавливается заново в Эго, разделенном надвое, одна часть содержит фантазию об утраченном объекте, а другая становится критической силой:
«Таким образом, тень объекта падает на Эго, и последнее, с этого времени, может подвергаться осуждению с особой силой, как если бы это был объект, покинутый объект. Так, утрата объекта была трансформирована в утрату Эго, а конфликт между Эго и любимым лицом – в расщепление (Zweispalt) между критической активностью Эго и Эго, измененным идентификацией» (1917е [1915], р. 249).
Поделиться книгой: