— Ваши родители знают об этом?

— Да.

— Как они относятся к Сашиному, а значит, как я понял, и к вашему решению поселиться отдельно?

— Родители считают, что я уже взрослая.

«Опять врет», — отметил Фомин.

Ему отчетливо припомнилась комнатушка, оклеенная дешевыми ядовито-желтыми обоями, дверь, окрашенная только с одной стороны. «Да, что-то тут не так». Он посмотрел, как играют лиловыми огоньками сережки в ушах сидящей спиной к свету Лены, перевел взгляд на ее лакированные туфли стоимостью в половину зарплаты слесаря Александра Горелова. Весьма возможно, что родители, выпестовавшие в доме четырнадцать по Лассаля — на вкусной домашней пище, на своем варении и солении — это воздушное созданье, совсем не в торжестве от такого жениха… Как ни печально, в наше время все еще встречаются мещанские взгляды на брак. И в особенности мещанские взгляды распространены в Посаде.

«Ладно, — сказал себе Фомин. — В проблему семейных отношений дальше вникать не будем. До поры». И спросил:

— Не говорил ли вам когда-нибудь Саша, что он кого-то боится?

Она вскинула голову:

— Саша никого и никогда не боялся! Он очень смелый!

«Ишь ты!» — изумился Фомин.

— Саша сам ни к кому никогда не лез, — добавила Лена, словно бы спохватившись. — Саша очень выдержанный. Однажды к нам пристали на Фабричной… («Ага, вот оно…» — сказал себе Фомин.) Ну, полезли, в общем… — Лена запнулась. — Один парень.

— Кто полез? — Фомин насторожился.

— Игорь Шемякин, из нашего класса. — Она явно жалела, что проболталась.

«Вот именно! Игорь Шемякин! Внук бабы Мани», — Фомин почувствовал, что разговор с Леной наконец-то выводит к чему-то существенному.

— А-а-а… Здоровый такой? — знающе заметил Фомин. — С наколкой?

— Вы не думайте! — запротестовала Лена. — Он нигде… Он на флоте служил. У него на груди маленькая совсем чайка с распахнутыми крыльями.

— Значит, вы и Шемякин учились в одном классе?

Она кивнула.

— Вы дружили?

Она опять кивнула.

— Шемякин этой весной вернулся из армии. — Фомин стремился поразить Лену своей осведомленностью. — Ему не нравится, что вы дружите с Сашей Гореловым. — Не дожидаясь ни ее ответа, ни молчаливого кивка, Фомин торопился ковать железо, пока горячо. — Шемякин угрожал Горелову?

— Я не знаю, о чем они говорили. Это было неделю назад. Игорь отозвал Сашу в сторону. — Лена уже взяла себя в руки и отвечала, обдумывая каждое слово. — Я потом спросила Сашу, что надо от него Игорю. Саша засмеялся и сказал: «Пустяки!»

— Похоже, что он и в самом деле не трус. — Фомин вызывал ее на дальнейшие откровения.

— Он очень смелый! — воскликнула Лена, даже не замечая, как много выдала Фомину своим восклицанием. Теперь Фомин почти не сомневался, что Лена сначала вовсе не собиралась рассказывать о враждебных отношениях между Сашей Гореловым и Игорем Шемякиным. Она, несомненно, считает Игоря хорошим парнем. Взвесила вместе с подругами создавшуюся ситуацию, и эти три мудрые головы в накрахмаленных шапочках решили, что рассказать о ссоре — значит поставить «хорошего» Игоря под подозрение. Надо молчать!

«Вот какая тайна тут скрывается. Я не ошибся! Я почуял сразу».

Фомин имел все основания быть довольным разговором с Леной Мишаковой. Во-первых, он узнал очень важные обстоятельства жизни Саши, которые помогут разобраться в том, что случилось ночью на Фабричной. А во-вторых, он узнал, что Лена Мишакова по-настоящему любит своего жениха. Ее любовь словно бы исправила создавшееся у Фомина перекошенное благодаря старичкам и Марии Ивановне представление о Горелове.

Выйдя из зубной поликлиники, Фомин поспешил к остановке автобуса № 1 «Вокзал — Посад». Надо успеть в горотдел к тому часу, когда начальство собирает участковых инспекторов. Поговорить с Журавлевым — Фабричная на его участке — и с посадским участковым Шевердовым.

Завидев издали вывернувший с улицы Лассаля автобус, Фомин прибавил шагу. И тут ему наперерез вылетел и требовательно забибикал горбатенький белый «Запорожец». Тормоза издали поросячий визг, из маленькой машины выскочил маленький человек с огромной всклокоченной шевелюрой.

— Вы Фомин? — Он выставил палец, словно дуло пистолета. — Очень приятно! Разрешите представиться: Галкин Геннадий Михайлович. Поскольку вы ведете дело о похищении моей машины, я считаю…

Фомин его перебил:

— Вы ошиблись, я не веду этого дела. — Фомин оглянулся, автобус был уже близко. — Извините, мой автобус!

— То есть как не ведете? — взвизгнул Галкин и схватил Фомина за пуговицу пиджака. — Вы его ведете! У меня точные данные!

— У меня тоже, — заверил Фомин. — Совершенно точные данные! Мне этого дела не поручали!

— Нет, поручали! — Галкин не отпускал пуговицу.

— Вас неправильно информировали. Я вашей машиной не занимаюсь. — Спешить Фомину стало некуда, автобус ушел.

— Однако я видел собственными глазами! Вы только что были в поликлинике и беседовали с некоей Мишаковой… Погодите, не перебивайте! Вы обязаны меня выслушать, я, в свою очередь, обязан вставить вам зубы, если вы ко мне обратитесь в мое рабочее время. Прошу меня слушать и не перебивать. Мне совершенно точно известно, что мою машину видели ночью на месте преступления. Мне известно, что на месте преступления милиция обнаружила жениха Мишаковой, от которого пытались избавиться его сообщники… Молодой человек, необходимо сопоставлять факты. Жених Мишаковой умеет водить машину. Он шофер, хотя это тщательно скрывает… — Тут Галкин перешел с крика на драматический шепот. — Что вы скажете на такой факт? Месяц назад жених Мишаковой, не имеющий лишней пары брюк, собирался купить мою машину. Что вы на это скажете, а?

— Что вы ее напрасно не продали, — отрезал Фомин. — Вряд ли на вашего «Запорожца» найдется еще хоть один покупатель.

Галкин возмущенно фыркнул:

— А что вы скажете, если узнаете, что он ее почти купил?

— Что значит «почти»?

— Мы не сошлись в цене.

— Сколько же вы, — Фомин уничтожающе кивнул на маленькую, горбатенькую, — за нее просили?

Галкин наклонил голову, сбоку поглядел на Фомина:

— Тысячу рублей! Как?

— Ну-ну! — пробурчал Фомин. — Заломили!

— В прошлом году я поставил новый мотор.

— Все равно дорого, — уперся Фомин, почуяв, что в споре о цене его спасение. — Больше семисот машина не стоит.

— Резина тоже новая! Девятьсот пятьдесят! Как?

Фомин оглянулся. К остановке приближался автобус.

Фомин по-спринтерски рванул со старта и успел проскочить в захлопывающуюся дверцу. С задней площадки он увидел, что Галкин оторопело озирается: куда же девался покупатель? Сейчас погонится в своем драндулете за автобусом? Нет, все еще стоит, оглядывается…

«На что Горелову и Лене старый „Запорожец“? — размышлял Фомин, мирно едучи в автобусе. — Им жить негде. Пошутили, разыграли Галкина… Только и всего».

В горотделе Фомин прежде всего спросил, не было ли звонка из больницы. Нет, из больницы не звонили. Четверть часа назад Фоминым интересовалась какая-то женщина. Судя по голосу, довольно строгая. Сказала, что звонит по делу и ни с кем, кроме Фомина, говорить не хочет. Ей сказали, что сегодня Фомин, возможно, на работе не появится, он отдыхает после ночного дежурства. Посоветовали звонить завтра утром.

«На Галину Ивановну не похоже», — решил Фомин.

…Молодой участковый Женя Журавлев, чемпион Путятина по штанге, достал из планшета что-то завернутое в бумажную салфетку.

— Вам, Николай Палыч, от Ерохина. Он говорит, что половинку вы обнаружили на месте, где лежал потерпевший. Ерохин сегодня с утра не поленился, обшарил все кусты и еще нашел…

Фомин развернул салфетку. Кусок розового женского гребня. Фомин завернул находку Ерохина и смахнул в ящик стола.

— Что передать Ерохину?

— Благодарность!

Гребень в данный момент Фомина не интересовал. Он мог принадлежать бабуле с Фабричной, но никак не Лене.

— Предупреждаю, — насупился Журавлев. — Ерохин — это типичный пережиток, хотя и прикидывается передовиком производства. Родную сестру облапошил и выставил из дома. Вся улица знает, что при покупке тысячу рублей дала она. Но расписки с братца, конечно, не потребовала. Все документы на него. Однажды она приходит с работы — все ее вещи, аккуратненько увязанные, у калитки. Это еще до меня было. Я бы не допустил незаконного выселения. Прежний уполномоченный был, между прочим, друг-приятель Ерохина. Женщина поплакала. Одна из соседок взяла ее к себе. Люди думали, что Ерохина совесть припечет или испугает общий осуд. Но он хоть бы хны. Кончилось тем, что его сестре — она в прядильном работает — дали место в общежитии… в бывшей казарме.

— Ты мне с какой целью все это выкладываешь? — напрямик спросил Фомин.

Журавлев смутился.

— Видишь ли… мне сделалось известно, что Ерохин постарался наклепать на Игоря Шемякина. Я тебя хочу предупредить: между ними старые счеты. Несколько лет назад (я тогда еще не работал на участке, но о том случае имею проверенные данные) Ерохин — у него и так забор высоченный! — протянул вокруг участка колючку и пропустил электрический ток. Один пацан чуть не погиб. Тогда Игорь Шемякин — он в тот год закончил школу, ожидал призыва в армию — взял ножницы для резки металла, надел резиновые перчатки и ликвидировал за одну ночь опасное для жизни детей ограждение, установленное осатаневшим частником… Проволоку Шемякин не присвоил, как после уверял Ерохин, не утопил в Путе, как собирался вначале, — он положил весь моток перед домом Ерохина.

— Так, так… — уличающе произнес Фомин. — Данные действительно проверенные. Ножницы для резки металла, резиновые перчатки… Кто тебе сообщил технические подробности? Игорь Шемякин?

— Он.

— Сегодня утром?

— Ну, сегодня.

— Ты его спросил, откуда у Шемякина взялись ножницы для металла и перчатки?

— Он мне сам сказал. Игорь в ожидании призыва подхалтуривал у некоего дяди Васи, занимающегося ремонтом автомобилей. Мастер — золотые руки, но зашибает. Игорь фактически за него вкалывал. Нужны были деньги. Перед уходом в армию Шемякин перекрыл крышу дома, принадлежащего его бабушке. Шемякин живет у бабушки с пятнадцати лет. — Журавлев торопился выложить Фомину все про Игоря Шемякина. — С родителями Игорь поссорился из-за того, что они не хотели взять к себе бабу Маню. «Если, — сказал он им, — баба Маня не приедет к нам в Харьков, то я уеду к ней в Путятин». И уехал… А отец с матерью вскоре разошлись. Отец женился, мать вышла замуж… Вот!.. — Участковый внезапно замолчал и после долгой паузы добавил:— Вот все, что я считал себя обязанным сообщить вам о двух гражданах с Фабричной — Ерохине и Игоре Шемякине.

— Нет, еще не все! — заявил Фомин. — Почему Шемякин до сих пор не поступил на работу? После демобилизации прошло достаточно времени.

— У него уважительные причины. Летом Игорь ездил сдавать в Институт кинематографии, на актерский факультет. Не прошел по конкурсу. Ему посоветовали подать в будущем году на сценарный. Он им показывал кое-что из своих произведений. Успех превзошел все ожидания. Поэтому, вернувшись из Москвы, Игорь Шемякин засел за сценарий полнометражного художественного фильма. Сюжет он пока держит в тайне.

— А на какие средства он живет? Это для тебя тоже тайна?

— Никакой тайны. — Журавлев нахмурился. — Игорь опять вынужден подрабатывать в частном автосервисе дяди Васи. Я официально предупредил Шемякина насчет устройства на работу. Он обещал подумать, я ему дал на размышление три дня.

«Ай да Игорь Шемякин! — Фомин внутренне ликовал. — Простодушного Женю Журавлева буквально обвел вокруг пальца. Мастер сюжета! Причем себе он берет роль положительного современного героя. Благородный Игорь расходится с родителями и уезжает к одинокой бабушке. Мужественный Игорь вооружается ножницами для резки металла и вступает в поединок с осатаневшим частником!..»

Фомин не стал делиться своими догадками с простодушным Женей Журавлевым. Даже сделал вид, будто Игорь Шемякин благодаря заступничеству Жени совершенно вышел из подозрения. Это было необходимо на тот случай, если «сценарист» начнет выспрашивать Женю, чем интересовался Фомин.

— Теперь давай про мотоциклистов!..

— Мне одному с ними не сладить, — оправдывался Журавлев. — Я уже ходил в горком комсомола, в штаб дружины. Новая мода! Родители посходили с ума, покупают своим чадам мотоциклы, мотороллеры, на худой конец — мопеды. Ты думаешь, там одни парни? Черта с два. Есть и девчонки. Половина мотоциклистов не имеет водительских прав. Потому и гоняют по Фабричной. Что глушители поснимали — это я даже одобряю.

— Почему? — полюбопытствовал Фомин.

— Да потому, что люди шарахаются, — мрачно пояснил участковый. — А то бы эти белые и желтые каждый день кого-нибудь сбивали. То есть каждый вечер.

— Ты полагаешь, парня сбили они?

— Гиря клянется, что нет. — Журавлев неопределенно шевельнул плечами чемпиона-штангиста. — Гиря у желтых касок вроде главаря. А у белых — некий Кузя. Гиря живет у меня на участке, в Париже, а Кузя — где-то в микрорайоне.

Утром, узнав о происшествии на Фабричной, Женя Журавлев первым делом наведался к Гире — Николаю Гиричеву. Предводитель желтых касок любовно мыл и скреб своего коня марки «Ява».

— Я сегодня в вечерней смене, потому и дома… — заявил Гиря участковому, не дожидаясь вопросов.

Николай Гиричев работал помощником мастера в ткацком цехе. В коллективе держался середнячком. К уличным взрослым компаниям, собирающимся за доминошными столами или у пивного ларька, Гиря, несмотря на свои двадцать пять лет, не принадлежал. Что-то оставалось в Гире от непутевого подростка, бросившего школу после седьмого класса и устроенного матерью — с помощью милиции — на фабрику, где работала и она сама. Подростки из Парижа так и липли к Гире. С тех пор как он завел мотоцикл, ребята из его окружения не давали родителям покоя: «Купи „Яву“! Купи мотороллер! Купи, купи, купи…» Покупалась техника отцами или старшими братьями, они сдавали на права, ездят теперь на работу и с работы уже не автобусом — на своих колесах. А вечерами свои колеса поступают в распоряжение подростков. Гиря учит их ездить. Гиря не дает в обиду.

По его показаниям, белые каски в тот вечер смылись около одиннадцати, и что они потом делали, он, Гиря, не знает и знать не хочет. Желтые каски пробыли на Фабричной почти до двенадцати. Напоследок они гоняли по шестерке в ряд, занимая всю ширину улицы. Фокус был в том, чтобы при встрече шестерки чисто проходили друг друга насквозь. Маневр они повторяли несколько раз. Улица была пуста, никто за это время не проходил мимо и никого Гиря не видел лежащим на дороге.

— Тебе не показалось подозрительным, что он с утра тщательно отмывал мотоцикл? — спросил Фомин Женю Журавлева.

— Машина у него как игрушечка, — ответил Журавлев. — Вся сверкает. Он ее моет, чистит и смазывает каждый день. И все его ребята тоже следят за технической исправностью своих машин. Желтые каски — я давно заметил — отличаются от белых касок любовью к технике.

— Насчет «Запорожца» ты его спрашивал?

— Гиря уверяет, что между одиннадцатью и двенадцатью по Фабричной никто не проходил и не проезжал. Жители Фабричной подтверждают, что грохот и рев мотоциклов прекратился около двенадцати…

Посадский уполномоченный Василий Григорьевич Шевердов дослуживал в милиции последний год и то ли по-стариковски обленился, то ли не хотел напоследок ссориться с посадскими — жил он там же, в Посаде, возле хлебного магазина, где много лет работала продавщицей его жена, тетя Маруся, честнейшая женщина, она тут в войну торговала по карточкам, взвешивая хлеб с аптекарской точностью. Шевердов не сомневался, что ему дадут доработать до пенсии, новых методов милицейской службы не признавал, а на любой серьезный случай за ним оставалось нажитое годами знание своего участка.

Фомину он поведал историю двух братьев Мишаковых — бедного и богатого.

— Глядишь, и пригодится для дела… — Участковый держался стеснительно, не забыл, как лавливал нынешнего уважаемого Николая Павловича — мальчишкой, с яблоками из чужого сада. А однажды и с чужим голубем, которого Колька Фомин заманил к себе хитростью. Голубка у него тогда завелась… Сизая… Ну в точности такой цвет, как у кителя, в котором сидит перед Шевердовым лейтенант Фомин. Чудо, а не голубка! Маленькая, изящная… Колька умолял участкового не жаловаться деду, но Шевердов все же нажаловался.

Рассказывая про Мишаковых, он называл старшего, Анатолия Яковлевича, Бедным Мишаковым, а младшего, Павла Яковлевича, Богатым Мишаковым.

Бедный Мишаков всю жизнь прожил в Посаде. Последние лет десять он работает в сортировочно-моечном цехе, где из текстильных отходов делают обтирочные концы. Коллектив там небольшой, одни женщины. Бедный Мишаков у них за главного. Живет он в доме, оставшемся по наследству от родителей. Дом небольшой, но крепкий, можно сказать — вечный, срубленный из лучшего леса. Детей у Бедного нет.

Пока Бедный Мишаков прозябал в Посаде, Богатый Мишаков разъезжал по всей стране, меняя города и профессии. Наконец он возвращается в Путятин. Бедный предлагает ему раздел дома, но Богатый с пренебрежением отказывается. Он возводит рядом с отчим домом хоромы со всеми удобствами, с подвальным гаражом для «Жигулей». Его дети — дочь Лена и сын Виктор — одеваются моднее всех в Посаде.

Соседи начинают замечать, что меж братьями нет лада. Бедный Мишаков на все расспросы о брате хмуро отмалчивается. Богатый говорит о брате с пренебрежительной жалостью: неудачник. Одним словом, разница в достатке воздвигла меж Мишаковыми непреодолимую стену. Они не лаются, не шумят на всю улицу о своих разногласиях, даже их жены не бегают по соседкам с ябедами друг на друга, но… стена! Глухая стена…