Помоги проекту - поделись книгой:
— Оба пили. Самогон.
— Где достали?
— Степанов привез из Малой Вишеры.
— Ну дела! Про Степанова не знали. Какой хитрый жук оказался, а, товарищ Афанасьев? — обратился он к полковнику. — Что, узнаем у него, где самогон достал?
Полковник кивнул.
Полетаев достал чистый лист бумаги и карандаш, поправил очки, снова посмотрел на Гуляева:
— Как в целом можете охарактеризовать полковника Ильинского?
Здесь Гуляев не стал бы молчать, даже если б хотел.
— Пьяница, — четко ответил он. — Пьяница, разложившийся элемент. Орет на людей не по делу, провоцирует ссоры и драки. Я видел, как в начале января он, пьяный, ударил по лицу красноармейца, фамилии его не помню, за то, что тот не выполнил воинское приветствие при встрече. Самодур.
Полетаев быстро записывал все карандашом.
— В общем, дурной пример, значит, подает? — спросил он, заканчивая писать.
— Так точно.
Полетаев протянул бумагу Гуляеву, дал карандаш:
— Подпишите.
Гуляев быстрым росчерком поставил свою подпись.
Полетаев с удовольствием вложил бумагу в папку и закрыл ее.
— Вы, товарищ Гуляев, свободны. Объявляю вам благодарность от особого отдела. Вы молодец, что мало пьете и наблюдаете за остальными. Я бы с вами еще поработал. Наблюдайте там время от времени… Разложение в армии надо пресекать.
Гуляев докурил папиросу, ткнул окурок в пепельницу из консервной банки.
— Наблюдать? — переспросил он.
— Ну да. Кто пьет, кто в карты играет, кто панику разводит… А мы вам тоже поможем, в случае чего. Может, с представлением к награде все же срастется, а?
Гуляев дважды кивнул, не глядя Полетаеву в глаза, потом поднял голову и тихо ответил:
— Так точно, товарищ капитан.
— Вот и славно. Свободны! Я за вами пришлю в следующее воскресенье. Всегда лучше быть друзьями, верно?
И подмигнул.
Когда Гуляев вышел из избы, он увидел, что перестал идти снег и посветлели облака.
На той самой пьянке полковник Ильинский, проиграв френч, обрушил свою злость не на Степанова, с которым он играл в карты, а почему-то на самого Гуляева. Стал вдруг ни с того ни с сего кричать, что он недотепа, сосунок, прошел офицерские курсы и не видел настоящего ада войны, а он-то, Ильинский, прошел Финскую и видел такое… Гуляев не возражал. Слушал и молчал.
«Вот тебе и сосунок», — подумал Гуляев и пошел к грузовику.
Ивану нравилось думать о том, как ловко он смог умыть этого урода.
Из воспоминаний Героя Советского Союза сержанта Владимира Русанова, 1960 год
…На Волховском фронте я был простым красноармейцем. В июле 1942-го, когда разгром Второй Ударной был уже очевиден, нашим взводом командовал старший лейтенант Гуляев, мы пытались выйти болотами из окружения.
Что я могу о нем сказать? С самого начала я чувствовал в нем какую-то гнильцу и уже сильно позже, после войны, узнал, что он перешел к власовцам. Сейчас трудно о таких писать. Скажешь, мол, что хороший командир — так заклюют, что не рассмотрели, в нем врага. А напишешь, что человек был гниль — спросят, почему не доложили. Но человек был гниль.
Раскрылся не сразу, конечно. Командовал хорошо, тут не отнять. Но складывалось ощущение, что, когда он шел в атаку, он делал это… от испугу, что ли, или от безысходности. Отчаянный, конечно, был. Не всегда считался с потерями.
Был вот случай: Гуляев как-то на смотре нашел у одного бойца немецкую листовку с «пропуском» для сдачи в плен. Листовку он изъял и сказал, что не доложит начальству, если тот поделится с ним пайком. Вот такой был человек — ради половины пайка… Время тогда уже было сложное, формировался котел.
А последний раз Гуляева я видел при попытке выйти из окружения — уже тогда, при полном разгроме, в начале июля. Все страшно голодные, измученные, еле передвигались, а немцы нас еще и с минометов утюжили. Мы потеряли почти весь взвод и отходили обратно на позиции. Было нас трое — я, Гуляев да красноармеец Шишаков, сильно контуженный. Гуляев устал идти, прилег и приказал мне двигаться дальше вместе с Шишаковым.
На позициях мы с Шишаковым никого не обнаружили. Потом уже прибились к небольшому отряду. Через день с тяжелыми боями сумели наконец прорваться к своим.
Глава третья
В темном полуподвальном баре вечер только начинался. Один офицер был еще трезв, другой уже неприлично трезв — так Фролов называл состояние, когда ты вроде как и выпил по-человечески, но все еще сохраняешь трезвый рассудок и мир тебе отвратителен. Еще один дремал за столом. В уголке сидели двое в гражданском. Они мельком взглянули на русских и вернулись к своим делам. Власовцев тут уже хорошо знали. В местном гестапо привыкли, что проблем от них можно не ждать — знают свое место.
Из мембраны патефона звучал голос Эрика Хелгара[5].
Едва Гуляев, Фролов и Бурматов заняли угловой столик, к ним подскочила бойкая полуодетая девица и принялась щебетать на ломаном немецком с отчетливым южнославянским говором.
Иван виновато улыбнулся и развел руками — мол, не до тебя. Девица все поняла, нахмурилась и отошла. А напоследок обернулась к ним и спросила по-русски:
— Водки?
Все трое кивнули.
С графином и тремя лафитничками подбежала уже другая девица — полячка, знакомая Гуляеву еще с прошлых визитов. С дежурной улыбкой накрыла на стол, забрала деньги.
На закуску попросили соленых огурцов и жареных колбасок.
— Огурцы тут говно, — сказал Бурматов, разливая водку по лафитникам. — По нашим скучаю.
— Ты это, — ответил Гуляев. — С такими фразами осторожнее. «По нашим скучаю». Могут не так понять.
— По огурцам, конечно, — усмехнулся Бурматов. — По огурцам. Мама моя, царствие небесное, такие в бочке солила. Я даже, когда еще не пил, за обе щеки уламывал.
— А пить когда начал? — спросил Фролов.
— А как в армию пошел, так и начал. До того ни-ни. С тех пор огурцов маминых так и не видел. Да и маму тоже. В тридцать пятом умерла. На похороны в Рязань съездил. А сейчас когда еще в Рязани окажусь…
— Ну, кончится война… — сказал Гуляев.
— Кончится-то она всяко кончится, — и как будто хотел договорить, но не стал. — Ладно, вздрогнем.
Чокнулись, выпили, закусили огурцами.
Девица с южнославянским говором пыталась охмурить
Спустя полчаса в бар ворвался Цвайгерт, и не один, а с двумя хмельными лейтенантами. Майор явно успел догнаться алкоголем и, судя по необыкновенной бодрости, чем-то еще.
— Вот они! — улыбаясь во все зубы, Цвайгерт показал лейтенантам на русских. — Шли по улице и русские песни пели! Звери, друзья, они просто звери!
Он совсем не походил на того Цвайгерта, которого они видели на дороге — ни капли сна в глазу, веселые глаза, развязная походка, безобразное красное лицо перекошено дикой улыбкой, а бельмо будто еще сильнее помутнело.
— Они назвали свой боевой корабль в честь иностранцев, которые пришли править ими! — продолжал веселиться майор. — Не удивлюсь, если они еще ходят в атаку под музыку Вагнера.
Гуляев напрягся. Майор явно что-то принял, и его поведение могло оказаться непредсказуемым. Кокаин? Ну да, точно, и движения дерганые, и настроение слишком приподнятое… Иначе он бы спал на ходу.
Цвайгерт притащил три стула, подсел к власовцам, пригласил лейтенантов. Те сняли фуражки, майор же остался в ней, свернутой набекрень, и в расстегнутом кителе. Теперь Гуляев увидел, что он еще и шмыгает носом. Что ж, понятно.
— Что вы пьете? Господи, водку! Водку! Вы в России водки не напились?
— Вы же сами хотели пить только водку и ничего, кроме водки, — ответил Гуляев.
— А-а… Это… — Цвайгерт засверкал глазами. — Понимаете, я очень ветреный и внезапный человек. Война, друзья! Война! Что только она может сделать… Ах да. Друзья, выкладывайте.
Лейтенанты, как по команде, открыли походные сумки.
Гуляев не думал, что в сумках может уместиться столько бутылок.
Спустя полминуты стол оказался заставлен тремя бутылками французского коньяка, рейнским вином, ветчиной, шоколадными плитками…
— Угощайтесь, берите все! — сказал Цвайгерт. — Не жалейте, у меня еще много такого.
Персонал заведения не обращал на это ровно никакого внимания. Видимо, Цвайгерт был у них
Фролов, увидав знакомый французский коньяк, принялся открывать бутылку.
— Познакомьте нас с вашими друзьями, герр Цвайгерт, — сказал он, разливая коньяк.
— Совсем забыл, прошу прощения! Но не имеет никакого значения, как их зовут. Они скоро уйдут. Вы даже забудете, как они выглядели.
Один из лейтенантов вдруг взглянул на часы, встал из-за стола, надел фуражку и совершенно чистым, трезвым голосом сказал:
— Прошу простить, у нас дела. По долгу службы.
Второй тоже встал и надел фуражку, ничего не сказав.
Оба откланялись, вытянули руки в приветствии и пошли к выходу.
Когда за ними захлопнулась дверь, Гуляев вдруг понял, что и правда не помнит, как они выглядели: «Цвет волос? Глаза? Лица? Телосложение? Стройные, полные? Рост? Тьфу! Как будто они как пришли, так и ушли с размытыми пятнами вместо лиц. Что за чертовщина? Как…»
— Ты помнишь, как они выглядели? — спросил он шепотом у Бурматова.
Полковник пожал плечами:
— Как-то не обратил внимания.
— Да что вы к ним прицепились! — вскрикнул Цвайгерт. — Ну были и были. Это не имеет ровно никакого значения. Давайте пить!
И немедленно присосался к открытой Фроловым бутылке коньяка.
— Я же вам налил… — сказал тот.
Цвайгерт не ответил. Он сделал, кажется, глотков десять.
— Как воду пьет, — прошептал Бурматов Гуляеву.
Майор закончил пить, вытер ладонью лицо и ответил:
— Война, друзья. Бессердечная тварь, война. Вот что она делает с людьми.
Шмыгнул носом, подмигнул всем троим и вновь присосался к бутылке.
Дождавшись, когда он перестанет пить, Бурматов впервые заговорил с Цвайгертом, спросив на ломаном немецком:
— Извините, где вы воевали?
— Везде! — выпалил Цвайгерт и шмыгнул носом.
— Это как? — переспросил Гуляев.
— Друзья называют меня духом войны, потому что я везде, — и засмеялся. — Шучу. Я воевал в Польше, во Франции, год провел на Восточном фронте. Воевал с вами, да-да, с вами. Жизнь помотала меня в разные стороны. Война, война… А вы почему не пьете?
Гуляев и Бурматов залпом выпили коньяк, Фролов сделал пару глотков.
— А где именно на Восточном фронте воевали? — уточнил Фролов.
— Я получил это, — он указал на Железный крест, — в битве за Волхов.
Гуляев поперхнулся коньяком.
— Я там был, — сказал он. — Вторая Ударная армия. Попал в плен в начале июля сорок второго.
— Не попали, а сдались, — с улыбкой поправил Цвайгерт.
Иван неуклюже хмыкнул и снова выпил.
Поделиться книгой: