Помоги проекту - поделись книгой:
— Парик? — Вадим, щурясь, вглядывался в тёмный комок пакли. — А это что за пятна? Кровь?
— Вот не знаю, — посерьёзнела Диана. — Тихо!
Он послушно затаил дыхание. Естественно, сразу же темнота тоннеля ожила, превратилась в хищную бездну шорохов. В завываниях ветра угадывалось чьё-то надсадное, хриплое дыхание. Господи, чем он, Вадим, думал? Восемь метров земли над головой, никто не услышит… Они тут вдвоём, один пистолет на двоих.
Точнее, так — очень хорошо, если они вдвоём.
— Нервы, мать их, — Диана закусила губу.
Что-то гулко ударилось о рельсы — совсем близко! — и тяжёлое дыхание превратилось в вой, полный боли и отчаяния. Луч фонаря выхватил из темноты изъеденное язвами лицо. Пустые глазницы. Безгубый рот. За гнилыми пеньками зубов шевелилось что-то чёрное.
Фонарь выпал из разжавшихся пальцев Дианы, лязгнул о рельсы. Ослеплённый темнотой, Вадим, заорав, шарахнулся назад — и не смог удержать равновесия. Локоть обожгла острая боль. Что-то сжало его лодыжку.
— Беги! — крикнул он. Точнее, попытался крикнуть — из горла вырвалось жалкое сипение.
Громыхнул выстрел. Сквозь звон прорвался крик Дианы:
— Живой? Задело?
— Нет, — заорал он, но собственный голос доносился как сквозь вату.
Вспыхнул огонёк — слабый, дрожащий. Спичку зажгла, понял Вадим.
Оно было мертво. В копне спутанных волос что-то маслянисто поблескивало.
— Что это было? Ты видела? Видела?
— Отойди, — хрипло проговорила Диана. — Быстро. И не трогай это. Не смей.
— Оно заразное? — охнул Вадим.
— А я знаю? — выкрикнула Диана. Лицо её исказилось от боли — спичка обожгла пальцы и погасла.
Вадим несильно встряхнул её за плечи.
— Сходи на станцию, приведи дежурного. А я побуду здесь. Само оно не уйдёт, конечно, но за ним могут прийти другие. А нам нужны улики. Так ведь?
— Д-да, хорошо. А ты что — один? В темноте? С трупом?
— Уже доводилось, — поморщился он.
Вадим тревожно обернулся на вспышку света. Это Диана, отошедшая уже метров на двадцать, чиркнула спичкой.
— Чуть что, стреляй! — крикнула она в темноту. — Без рефлексий! Ясно?
Впереди, в тоннеле, что-то лязгнуло. Вадим вскинул руку с пистолетом, взвёл курок. Может, лечь на рельсы, притвориться мёртвым?
Со стороны Шигарёвской донёсся крик — короткий, резко оборвавшийся. Диана!
Вадим вскочил. Неуклюже переставляя затекшие ноги, бросился по тоннелю — спотыкаясь, падая, обдирая ладони о шершавую обмотку проводов.
Диана, сжавшись в комочек, сидела у края платформы.
— Что случилось? — Вадим дотронулся до её плеча. Она дёрнулась, как от удара током. Подняла голову. Вадиму стало не по себе от тяжёлого, мутного взгляда.
— Мистический коэффициент, — проговорила она. — Вернулся. Пришёл за мной.
На ступенях чётко отпечатались следы ботинок. Не Влад. У Влада были ножищи такого размера, что лет с пятнадцати приходилось делать обувь на заказ.
— Кто? Кого ты видела?
— Я домой хочу, — прошелестела она. — Домой.
— Да, конечно, — засуетился Вадим. — А ты где живёшь?
Она не ответила. Лишь неловкой, спотыкающейся походкой направилась к лестнице.
С неба то и дело срывались мелкие капли дождя. Диана брела по аллее — сгорбившись, опустив лицо. Молча. Вадим растерянно шёл рядом. Надо было вернуться в метро. Добежать до ближайшего участка полиции. Сделать хоть что-нибудь, ну хоть что-нибудь!
И всё же он шёл следом за ней. И зачем-то — молчать было совсем уж невыносимо — рассказывал ей про Влада. Про Революцию. Про то, что случилось на заводе и то, что было потом — неприятно удивляясь тому, что про восемь спокойных лет и сказать-то нечего, вот то ли дело последние деньки.
— Да я ведь сам по себе ничтожество, если уж начистоту. Пока был с братом — стоил чего-то. А тогда, на заводе, у меня наконец появилось время подумать. Кто я такой, что мне надо. И вдруг я понял, что плевать мне на этот завод. Что мне оно, в общем-то, и не надо, вписываться в пантеон мучеников революции.
Они остановились напротив новой семиэтажки, возвышающейся над кривыми двухэтажными домиками.
— Знаешь, как в газетах пишут — такой-то и группа соратников, или приспешников, — заторопился Вадим. — Так вот, я всегда был из этих — приспешников. Я бы при любом режиме стоял на стрёме, подавал патроны. Вот такой я есть. Нет во мне…огня, что ли? Но зато это я, я настоящий. А не тень героя.
— Всё в тебе есть, — она разомкнула бледные губы. — Болтаешь только много. Иди домой. Жена небось заждалась.
Вадим стоял, прислонившись щекой к жестяной табличке со списком жильцов, и слушал, как удаляется и гаснет где-то в сонной тишине подъезда стук каблуков.
Вадим в нерешительности замер на пороге. Трижды нажал на кнопку.
Пистолет оттягивал карман пиджака. Вадим намучился с ним за эти дни. Носить в портфеле — так, в случае чего, и достать не успеешь. Заткнуть за поясной ремень? Жмёт и страшно. В кармане, впрочем, тоже страшно…
Он встречал Надю с работы вечерами. Хмурый, настороженный, шёл, отставая на два шага, — чтобы видеть и её, и всё, что вокруг. А она семенила и щебетала про путёвки в санаторий, про Янину из книгохранилища, про то, что было бы неплохо несколько пар носков купить с зарплаты.
А ведь он ей всё рассказал. Не в формате ночной исповеди перед Дианой, конечно. Но в общих чертах. Мол, есть злонамеренный человек, против которого полиция не поможет. Надя поохала, пообещала, что в случае чего жизнь отдаст за Вадюшу ненаглядного, но переехать к сестре в пригород, пока всё не утрясётся, отказалась. Работа же. Начальник ругаться будет. Янина в декрет уходит, заменить некем. К тому же в коробке под библиотечным крыльцом жили котики. Пять штук. И кто же их, кроме Нади…
Он шёл — и ему хотелось выть. Как он слушал этот щебет восемь лет? И ведь нравилось! Жертвенность и ответственность на грани мазохизма (да уж, общение с Дианой бесследно не прошло). Носки. Котики.
Диана открыла. Распахнутый халат открывал застиранные кружева ночной рубашки, но в этом не было ни на грош соблазна.
— Я вот пистолет принёс.
— Оставь, — поморщилась Диана. — Это не табельный.
— Ладно. А как…с метро?
— Очуметь как хорошо. Звонила вчера на работу — ты был прав. Мертвеца нашего, конечно, не нашли. Новых рабочих уже набрали. Начальство на них не нарадуется. И оклад-то их не интересует, и вкалывать готовы с утра до ночи, и дружные все. И работают, и прям молодцы.
Она посторонилась, пропуская Вадима в комнату. Беспорядок был жуткий. На столе красовался натюрморт из окурков, пузырьков со снотворным и кухонных ножей.
— Что-то случилось?
— Вот надо оно тебе, — Диана подошла к столу. Дрожащими, неловкими пальцами нашарила спичечный коробок. — Иди.
Через три сигареты она сказала — как будто невзначай, даже не глядя на Вадима:
— А ведь он сюда приходил.
— Тот?
— Да. Под окном стоял — с полчаса, наверное, — она зло скривилась. — А я — взрослая тётка, с оружием — сижу в кресле и реву. До сих пор выйти боюсь. Позвонила на работу, отгул взяла.
— А кто он? Я бы мог…
— Ты себе помочь не можешь, — разозлилась она. — Ну что тебе? Интересненького захотелось? Так ведь старо же, как мир. Жила-была девочка. С мамой и папой, как полагается. А потом папа возьми и умри. И мама приглашает пожить своего брата-профессора — чтоб мужчина в доме, и вообще. А я не так чтобы рада была дядюшке. Любила, знаешь, фыркать ему вслед, его пальто случайно с вешалки ронять. А ведь взрослая ведь уже была. Двенадцать лет.
Ну, он терпел. До поры. Потом заходит как-то в мою комнату с фотографическим альбомом и спрашивает: а ты знаешь, Дианка, где я работаю? И альбом — на стол. А там… Помнишь красоту из тоннеля? Вот такие вот. И говорит так спокойно: я ведь каждый день в специзоляторе бываю. Мало ли, инфекцию какую домой принесу. У меня-то уже практически иммунитет, а ты у нас натура нежная. И от всех комнат у меня ключи есть. Ты подумай, говорит.
И всё. И лежишь ночами в кровати и думаешь — а может, уже?.. Может, вчера ночью прокрался, инъекцию сделал? И считаешь, сколько колец на карнизе. Потому что если чётное, то значит, всё, а если нечётное, то пока ещё здорова. Бред такой! А в углу занавеска сбилась и непонятно, одно там или два. И лежишь. Потому что комната над его кабинетом, а пол скрипучий, а он не любит, когда шумно.
Точка невозврата. Сейчас ещё можно, пряча глаза: «Ужас какой, вы извините, но мне пора» — и к Наде, к непроверенным сочинениям, к собственному липкому страху. Потому что сейчас будет то самое, после чего уйти уже нельзя.
— А потом, за завтраком — бантики, сумка с учебниками, мам, передай сахар — сидишь и улыбаешься. Ему. И в коридоре, шёпотом, что будешь в его комнате в два. И нет, конечно, не задержишься. Ни на минуту.
Ужас какой, Диана Николаевна.
— И знаешь, выходит, я ведь сама напрашивалась. Он не заставлял. Ни разу. Только фотографии с работы нет-нет, да забудет на столе. Или придёшь комнату, а там — ерунда, мелочь — книжки на столе не так сложены. Или окно приоткрыто. Не как утром. И всё. Что? Мать, говоришь? Он же братик старший. Не поверила бы. Я ей потом — после войны, кстати, рассказала. Про всё, что он заставлял меня делать. Она орала минут пять, какая я лгунья, а потом, знаешь, так откинулась в кресле и говорит: ну зато у тебя с дисциплиной всё в порядке. Что? Ну зачем ты так смотришь? Иди уже…
Надя читала книгу за столом. Свет лампы падал на её лицо — мягкая, спокойная улыбка, ласковый взгляд.
Чему радоваться-то? Муж возвращается за полночь.
— Вадюша, ты не замёрз? — она поднялась ему навстречу. — Там ведь дождь прошёл. Хочешь чая?
— Надя, я тебе изменил, — проговорил он — медленно, раздельно, ощущая свинцовую непоправимость своих слов. — Ты поняла?
— Вадюша, ну что же ты так переживаешь! — она всплеснула руками. — Ну бывает. Мужчины, они вообще полигамны. Это ведь была приличная женщина? А то я могу завтра пригласить Ивана Францевича из сорок пятой. Он специалист по…ну, всяким недугам. А сейчас — разувайся, тебе же на работу к восьми, надо выспаться…
И вот тут ему стало страшно.
Она вообще — человек?
Диана не сразу его заметила. Она, казалось, вообще ничего не замечала. Шла по улице неловкой, дёрганой походкой, на губах играла странная улыбка.
— Я тебя полдня искал! — Вадим подбежал к ней, схватил за руку. — Куда ты пропала?
— Я там была, — перебила она его. — В том доме. В его комнате. Там всё как тогда. И ничего, — взвился её голос. — Ничего! Я смогла, понимаешь?
— Убила его? — охнул Вадим.
— Пока нет, — она нехорошо усмехнулась. — Но это пока. Я знаю, где он. Там же все его документы остались. Слушай. Он работал в изоляторе на Старосвятской улице. Да знаю я, что такой нет!
Вадим поёжился, поймав сочувственный взгляд прохожего.
— Зато есть кладбище с таким названием. То самое, из-за которого старухи подписи против метро собирают.
— Но на кладбище нет никаких больниц!
— На кладбище — нет. А под кладбищем? Это центр города, там катакомбы ещё с пятого века. И понятно, кстати, как мёртвые девочки, которые не мёртвые и не девочки, в тоннель попадали.
— Да зачем же строить больницу под землёй? — беспомощно воскликнул Вадим.
— Не больницу. Специзолятор. Медицина — наука в первую очередь экспериментальная.
Вадим неуверенно кивнул. Вспомнилось что-то из детства — тихий голос Влада, рассказывающего про тайный город под землёй, где ждут своего часа живые мертвецы. Какие-то школьные страшилки про забытый лепрозорий.
— У них, похоже, симбиоз с твоим братишкой. Он им — защиту, так как с биологическим оружием режим свергать как-то веселей, они ему — исследования. Ну и парочку чудовищ напрокат. Зачем? Да это как раз понятно, — отмахнулась Диана. — Хорошая затея: распугать метростроевцев, чтобы на вакантные места пристроить своих людей. Ведь чем выше концентрация пламенных сердец среди станционного персонала, тем легче подстроить теракт после открытия. Я уже написала обо всём в полицию, отправила заказным письмом. Завтра оно дойдёт.
— Почему завтра?
— На сегодня у меня свои планы. Тебя не зову. Хотя почти уверена, что и твой брат там неподалёку. Ты ведь для этого меня искал?
— Не совсем. Ты послушай. Просто послушай.
Вадим достал из портфеля книгу с библиотечным штампом на обложке. Перевернул несколько страниц, начал читать:
— «Было ему немногим за пятьдесят. Высокий, молодцеватый, он носил волосы на косой пробор и не спускался в столовую без галстука — истинное дитя своей эпохи, чопорных восьмидесятых. Курил он всегда вишнёвый табак — этот запах, казалось, навечно»…
Поделиться книгой: