Помоги проекту - поделись книгой:
— Виноват, тащ генерал-лейтенант! — Подпрыгнул со своего стула Засядько. — Но все согласно действующим инструкциям и приказам!
— Ладно, садись на место, майор, — добродушно проворчал генерал-лейтенант. — Не мельтеши! Тебя пока никто ни в чем не обвиняет!
— Так и мы его спеленали — будь здоров! Около десятка индивидуальных блокираторов, клетка Кюри, и до кучи защищенный каземат!
— Ого! — воскликнул Медведев. — Десяток индивидуальных блокираторов — это сила! Кто это у вас такой «бесстрашный»?
— Старший лейтенант Егоров, товарищ генерал-лейтенант! — не стал лукавить Станислав Борисович. — После трагического случая с капитаном Роговым, он решил перестраховаться с защитой.
— В нашем деле много защиты не бывает! — одобрительно загудел Никифор Васильевич. — Напиши-ка ты на него, майор, представление по всей форме. Таких ответственных товарищей не грех и поощрить.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, сделаю!
— Какие еще заметили странности? — продолжил расспросы Петров.
— Да он весь одна большая странность… На редкость подозрительный дедок! — воскликнул майор. — Понимаете, он даже в самых простых вещах не разбирается…
— Например? — заинтересовался оснаб.
— Я его Сенькой старорежимной обозвал, — поделился наблюдениями Станислав Борисович, искоса поглядывая на Петрова, — так вот он, представляете, меня спросил: а кто это? Да у нас любой шкет трехлетний на этот вопрос без заминки ответит! А еще, когда старший лейтенант Егоров этому деду немного здоровье поправил — есть у лейтенанта задатки Медика, — пояснил майор, — так вот, контрик этот, долго удивлялся, как будто Силовиков-Медиков никогда в жизни не видел! Педиков, говорит, по телику видел, их часто где-то у него по телевизору показывают, а вот о Медиках и не слышал никогда!
— Педики? — переспросил генерал-лейтенант. — Это кто? Педиатры или педагоги?
— Так вот и я о том же спросил! — усмехнулся майор. — Но мы с вами, товарищ генерал-лейтенант, ни разу не угадали! Педики — это педерасты-мужеложцы! Представляете?
— Как это? — реально едва не «выпал в осадок» Медведев. — Мужеложцев? По телевизору?
— Да и телевизор не столь распространенная штуковина, товарищ генерал! Не каждый смертный её себе позволить может! Даже в ихней гребаной буржуинии!
— Странно, — произнес оснаб, когда стихли возмущенные возгласы генерала и майора, — очень странно…
— Ну, так и я о том же толкую, товарищ оснаб! Причем, этот контрик трухлявый все время говорит «у вас». То есть, можно сделать вывод, что «у него» это не «у нас», то есть не в СССР. Я попытался его на чистую воду вывести, откуда его к нам забросили… Но пока не преуспел. И еще: он утверждает, что уже умирал, но нежданно-негаданно «воскрес»! Ну, это уже форменная бредятина! Его надо в спеццентр, для опытов…
— Хорошо, майор, — кивнул головой Петр Петрович, — ваши замечания очень ценные! Но насчет спеццентра — это вы… — И он укоризненно покачал головой. — Не ровняйте нашу науку с нацистской!
— Виноват… — в очередной «покаялся» Засядько.
— Полно! — Остановил его вмахом руки Петров. — А теперь хотелось бы посмотреть воочию на вашего «престарелого контрика и диверсанта», — с едва заметным сарказмом произнес он.
— Так это, товарищи, может, сначала перекусите? Егоров уже, наверное, на стол собрал…
— Сначала дело, товарищ майор! — непререкаемо заявил оснаб.
— Так остынет же все… — печально произнес Станислав Борисович.
— А мы не гордые, майор! — хохотнул, поднимаясь с места генерал-лейтенант. — И холодного с удовольствием порубаем!
— Пойдемте, товарищи, — Станислав Борисович поднялся со стула и повел высокое начальство в подвал.
Оснаб с интересом осмотрел активированную систему защиты и изумленно покачал головой:
— Солидно! Лет двести, не меньше, а все функционирует!
— И причем, без сбоев! — похвалился маойр, хотя это, в общем-то, была вовсе и не его заслуга.
Петров дождался, пока майор деактивирует защиту и первым зашел в услужливо распахнутую дверь.
Я сразу его узнал, когда он переступил через порог — Петр Петрович Петров, незабвенный товарищ летнаб, под началом которого я в сорок третьем проходил серьезную подготовку в разведшколе «СМЕРШа». По тому, как Петров сбился с шага, и по изумлению, которое прорвалось сквозь его непробиваемую маску спокойствия, я понял, что он тоже меня узнал. Справившись с чувствами, Петров прошел в камеру, освободив проход для целого генерал-лейтенанта и знакомого мне майора. Это что же, по мою душу такая солидная «комиссия» собралась? Другого объяснения присутствия здесь такого высокого начальства у меня не было.
— Здравия желаю, товарищ летнаб! — скрипуче, словно несмазанная телега, произнес я. — Рад видеть вас вновь живым! — огорошил я всех присутствующих своим заявлением.
— Как это, вновь живым? — не въехал схода в тему генерал-лейтенант. — Откуда он тебя знает, Петр Петрович? И почему летнаб?
Но ответа Медведев так и не дождался: мой бывший и давно уже мертвый «учитель» впился в мое морщинистое лицо долгим и немигающим взглядом. Я почувствовал, что у меня под черепушкой, словно сквознячок пролетел. Слабенький, едва заметный. Но я все равно уловил чужое воздействие на свой разум, хотя в этот раз все было гораздо незаметнее. Не так топорно и болезненно, как с майором. Ах, вот ты как? Без моего разрешения в моей башке решил покопаться, старый друг? Не выйдет, товарищ летнаб, хоть и уважаю я тебя безмерно! Хрен тебе! — И я резко «отсек» свои мысли от окружающего мира, заслонившись прочной от проникших в мой мозг «щупалец» незыблемой бетонной стеной.
— Оставьте нас одних! — неожиданно глухо произнес Петров, не оборачиваясь и не разрывая со мной зрительного контакта. Мне показалось, что его карие глаза медленно изменяли цвет радужки, постепенно выцветая.
— Но эт… — заикнулся, было, генерал-лейтенант, но Петров не дал ему высказаться, грубо оборвав на полуслове:
— Дело государственной важности, товарищ генерал-лейтенант! Особо секретно! У вас нет надлежащего допуска, Никифор Васильевич!
— Понял, товарищ оснаб, — Медведев досадливо «крякнул» и не стал спорить со своим неприметным спутником, а, развернувшись, вышел в коридор каземата. — Пойдем, майор, перекусим — похоже, что это надолго…
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! — Засядько выскользнул из камеры вслед за командующим и закрыл за собой толстую дверь.
Больше никаких звуков из коридора не доносилось. Петров, наконец, отвел взгляд и, сняв фуражку, пригладил рукой вспотевшие волосы. После чего уселся на лавку и тихо поинтересовался:
— Почему летнаб?
— Я был знаком с вами… вернее с вашим двойником из моего мира… Он так же, как и вы, всегда был одет во френч без знаков различия и наград… И всегда представлялся как летнаб — летчик-наблюдатель… Но настоящее его имя, звание и должность в РККА мне до сих пор неизвестна. Как к вам обращаться здесь, товарищ Петров?
— Оснаб, — сообщил Петр Петрович. — Осененный-наблюдатель.
— То есть маг-колдун? — Я против воли усмехнулся. Ну, никак не могу привыкнуть к этой чертовой магии.
— Точнее — окудник, — поправил меня оснаб, — или «Осененный Божественной Благодатью». Но это все старорежимные понятия. Если пользоваться принятыми в Советском Союзе разнарядками — Силовик-Менталист и Психокинетик, а на упрощенном языке рабочей черни и подлого люда — пролетариев и крестьян — Мозголом.
— Не могу я с этой хренью свыкнуться, — честно признался я. — С магией. Такое ощущение, что в дурку попал. Вот и рубашку смирительную надели — ни рукой, ни ногой шевельнуть. Скажи честно, Петр Петрович, я не брежу? Может, это я в аду и это черти надо мной так издеваются за все мои прегрешения? И тебя вот подослали?
— Я отвечу на все твои вопросы, — немного подумав, заявил оснаб, — но только после того, как ты добровольно откроешь мне свой разум.
— А чего, сам не можешь мне в башку залезть? — ехидно поинтересовался я.
— Мне это кажется странным, но… Я действительно не могу «прочитать» тебя, — не стал юлить Петров. — Я могу попробовать проломиться за ту призрачную бетонную стену, которую ты воздвиг, но это может плохо закончиться и для тебя и для меня. Сопротивляться моему воздействию может лишь небольшой круг избранных… И все они занимают очень высокое положение в руководстве страны. Похоже, что ты тоже из их числа. Но то, что я успел «подсмотреть», пока ты не закрылся, убедило меня в том, что ты — настоящий Резников. Старый, дряхлый, почти мертвец, но все же — Резников!
— Еще бы не старый! — притворно возмутился я. — Доживи до ста двух лет, и я тогда на тебя посмотрю! Я умер в две тысячи двадцать втором году! И в моем мире магия была только в детских сказках, да в кино!
— Я уже догадался, что ты не из нашего мира, — произнес оснаб. — Значит, наш мир не единственный…
— Вам что-нибудь известно об этом? — Подался я вперед, уткнувшись лбом в прутья клетки. — Ну, о параллельных мирах?
— Нет, — не обрадовал меня Петров. — Насколько я знаю, никто в СССР таких разработок не ведет. Но, сдается мне, что вскоре это положение изменится…
— Кстати, — опомнился я, — а что произошло с моим молодым двойником? Ведь если ты меня узнал, значит, он существует и здесь?
— Я сейчас, как раз, и занимаюсь выяснением обстоятельств его исчезновения, — ответил Петр Петрович. — Большего сказать не могу. Только после сканирования твоих воспоминаний, если, конечно, ты согласишься на сотрудничество.
— Что-то такое я и предполагал. — Я согласно кивнул. — Если существует инструмент, позволяющий заглянуть прямо в голову… И исключить возможность всяческого подвоха… Жаль, что в моем мире так не умели — скольких бы лишних проблем удалось избежать! А ты, товарищ летнаб… оснаб, — поправился я, — уверен, что я не сумею тебя обмануть?
— На моей практике не было ни одного случая… Понимаешь… — Он немного помялся, не зная, как ко мне обращаться. — Илья Данилович…
— Слушай, Петр Петрович, зови меня просто — старик или дед, — предложил я. — Думаю, это нормально при моем-то возрасте. Пусть это будет типа такой «позывной» — Старик.
— Договорились, — согласился оснаб, — Старик, так Старик. Видишь ли, в чем дело, Старик, при полном сканировании мозга, я, на время, как бы стану тобой. Твои мысли, чувства, даже самые потаенные желания…
— Да какие, нахрен, желания у столетнего старика? — перебил я его. — Не смешите мои тапки, товарищ оснаб — они и так смешные! — И я рассмеялся хриплым лающим смехом. Хоть и подлечил мне старлей больное горло, но какой-то комок в нем до сих пор стоит. Эх, где мои семнадцать лет?
— Так ты согласен? — Старясь «держать марку», переспросил Петр Петрович. Но я-то прекрасно видел даже сквозь его «каменную маску» на лице, что он прямо ссыт кипятком от моего согласия. Уж я-то успел изучить реакцию его двойника из своего мира.
— Давай, уже, товарищ оснаб! — С таким же деланным безразличием согласился я, хотя внутренне меня и подтряхивало, но совсем немного. Хотя, а чего мне бояться? Даже если коньки откину — туда мне и дорога! Думаете, я за жизнь цепляться стану? А поживите лет двадцать немощным и даром никому не нужным старым пердуном, и я на вас посмотрю: останутся ли у вас еще какие-нибудь желания, кроме, как лечь и спокойно издохнуть? То-то же! — Действуй! — произнес я вслух. — А то задолбало уже, сидеть здесь, как какому-то уродцу в клетке!
— Не волнуйся, Старик, ничего плохого с тобой не случится, — пообещал Петр Петрович, потирая ладони. — Опыт у меня в Менталистике большой, еще со времен царя батюшки…
— А мне вот что интересно, товарищ оснаб, — решил спросить я, пока еще, так сказать, при памяти, — в лагерях тоже побывать довелось? Как и вашему двойнику?
— Значит, и у вас революционная власть по тому же пути прошла? — вопросом на вопрос ответил Петров.
— Значит, пришлось-таки по делянам с топором походить? — Сделал я соответствующие выводы.
— Ну, не с топором, и не по делянам, — хмыкнул оснаб, — но баланды лагерной похлебать пришлось вволю.
— А слинять за бугор в двадцатом? Да с тем же Деникиным? Ведь вы, товарищ оснаб, если не ошибаюсь, и события этого мира как-то образом взаимно повторяют мою реальностью, входили в состав его контрразведки? — Я неожиданно для себя вновь перешел на «вы» со старым командиром и впоследствии — очень близким другом.
— Ну, если вы так хорошо знаете моего двойника, я думаю, ответ вам заранее известен, — холодно отбрил меня Петров. — Если коротко: я — русский! И я, не побоюсь этого слова — патриот!
— Да, командир, ты точно такой же! — довольно заключил я.
— Позвольте теперь и мне поинтересоваться такой осведомленности о моей личной жизни…
— После войны я служил под твоим командованием, товарищ летнаб. Сначала в МГБ СССР, потом в КГБ СССР… Я был последним, командир, с кем ты общался перед смертью… — Из моего глаза, побитого катарактой, выкатилась одинокая слезинка и пугливо спряталась в глубоких морщинах. Не должен настоящий мужик раскисать, но, сука, мой голос предательски дрогнул. — И я был первым, кто бросил ком земли на крышку твоего гроба…
Глава 7
Петров недолго «переваривал» мои откровения:
— Значит, это ты меня хоронил? А как же моя семья? Дети? Внуки-правнуки?
— Да не было у тебя никакой семьи. — Хоть мои слова и прозвучали жестко, но, правда, она иногда такая злобная сука. — И детей, внуков и правнуков тоже никогда не было. Бляди — были. И нормальных баб тоже хватало. Но в основном бляди.
— Но у тебя же получилось, Старик? — с какой-то потаенной надеждой спросил оснаб.
— Получилось, — ответил я. — Но супружница моя, Глафира Степанна, за счет службы моей до срока в могилу сошла… Переживала сильно, вот и надорвалась, бедная… — На глаза вновь навернулись слезы, ведь до сих пор не могу забыть красавицу мою. — А твоя жена, командир — это наша гребаная служба. А семья — управление контрразведки! Или я не прав, товарищ оснаб?
В ответ Петров лишь согласно кивнул, а я вслух пропел несколько строк незабвенной «Казачьей» Розенбаума:
— Только шашка казаку во степи подруга, только шашка казаку в степи жена…
— Что это? — каменное лицо Петрова неожиданно дрогнуло. Видимо эти простые строчки что-то задели в его душе.
— Одна из песен моего мира, командир.
— Спой, — неожиданно попросил он.
— А че не спеть? Спою. Только певец из меня аховый…
— Ничего, — устало произнес Петр Петрович, — мне в жизни и не такое слушать приходилось…
— Най-най-най-на-на-а-а! Под зарю вечернюю солнце к речке клонит, — прокаркал я надтреснутым дрожащим голосом, с трудом вытягивая мелодию. — Всё, что было — не было, знали наперёд.
Петр Петрович прислонился головой к каменной кладке каземата и устало прикрыл глаза. Его лицо умиротворяюще расслабилось, и он облегченно вздохнул, словно ждал этого момента долгое время. Бетонная стена, отгораживающая мои мысли от колдовского Дара оснаба, дрогнула и развеялась, словно утренний туман в хорошую погоду.
«Давай, дружище, смотри! — мысленно сообщил я ему, и он услышал. — Гляди! Гляди внимательнее! У меня от тебя нет никаких тайн!»
— Только пуля казака во степи догонит, — продолжал напевать я вслух, — только пуля казака с коня собьёт. Только пуля казака во степи догонит, только пуля казака с коня собьёт.
Я вновь почувствовал, как легкий ветерок пронесся у меня в голове, ласково охлаждая мое воспаленное сознание. Но ветер постепенно набирал силу, засасывая меня в стремительно расширяющуюся воронку. И, несмотря на то, что эта набирающая скорость воронка существовала лишь в моем воображении, я чувствовал, как она резво ввинчивается в глубины моей памяти…
Один миг, и я оказался в Государственном кремлевском дворце, куда меня лет десять назад, этакий сморщенный древний огрызок былой, но великой эпохи, буквально под руки притащили на ежегодный концерт, посвященный Дню милиции. И именно в тот день мне вживую довелось послушать Сашку Розенбаума. Послушай и ты, так сказать, в оригинале, товарищ мой оснаб.
Я чувствовал, что Петрович, так же, как и я, поплыл от этого грубоватого хриплого Сашкиного баритона. И в это момент наши сознания окончательно слились. Теперь он мог узнать обо мне всю подноготную, но и мне многое стало доступно из его воспоминаний. Не все, конечно: кое-какие уголки его сознания были накрепко заперты и защищены похлеще иного банковского сейфа. Ну, так и должно быть — некоторые секреты нашей работы должны умирать вместе с нами, а тем более никоим образом не достаться нашим врагам!
Я, словно наяву, переживал ярчайшие моменты жизни моего учителя, соратника, боевого товарища и друга: сопливым юнцом я тискал выдающиеся прелести доступных горничных и таскал их по очереди на сеновал, боясь, как бы отец случайно не застукал; я со всем прилежанием исследовал открывшийся дар «осенённого», истязая себя болезненными тренировками до потери сознания и последующих жутких головных болей; первый чин и первые погоны; первые награды и первые поражения; я скакал на взмыленном жеребце, рубая окровавленной шашкой направо и налево, уже не разбирая лиц, друзей и врагов…
«Мозговой вихрь» продолжал раскручиваться все стремительней и стремительней, мешая в одну кучу куски моей биографии и жизненные вехи оснаба. Он остановился в тот самый момент, когда я последним, но точным ударом забил шариковую ручку в ухо гребанного насильника…
Глаза вновь застлало предсмертным туманом, а пробитые обломками поломанных ребер легкие горели огнем. С пузырящейся кровавой пеной на устах я сделал последний судорожный вдох и ухнул в кромешную бездну безвременья…
Смерть стылой шершавой кистью смыла боль. Я попытался вздохнуть, но не смог — в воздухе я больше не нуждался. Пришло понимание, что это конец. Однако, к моему изумлению, способность мыслить и здраво размышлять меня не покинула. Я мыслю, следовательно, я существую, — вспомнил я известное изречение Рене Декарта[18]. Значит, наше бренное существование, что бы там не утверждали воинствующие атеисты, не заканчивается с нашей смертью. Я умер, но вместе с тем продолжаю существовать!
Серый туман забвения постепенно развеивался и, наконец, исчез совсем. Я стоял под пронизывающим ветром на одной из вершин сверкающих ледяным великолепием гор. Внизу, у подножия горы, насколько хватало глаз, расстилался заснеженный вековечный лес с огромными деревьями-исполинами. И сквозь этот лес неспешно и величественно двигался на коне настоящий богатырь-великан в доспехе, похожем на вооружение древнерусского воина. Самые высокие деревья едва достигали его сафьяновых сапог с приподнятыми носами, покоящихся в гигантских стременах.
«Выше леса стоячего, ниже облака ходячего», — всплыли из памяти строчки русской былине о сказочном великане Святогоре, что по многочисленным поверьям некогда жил на высоких Святых горах. Его могучую поступь не выносила сама Мать — Сыра Земля, она сотрясалась, когда он спускался со своих гор, леса колыхались, а реки выходили из берегов.
Я пробежался взглядом по суровому, но спокойному лицу богатыря, заросшему по самые глаза густой пегой бородой, заиндевевшей на морозе и покрытой сосульками. На правом плече богатыря сидел такой же гигантский, как и он сам, нахохлившийся сокол. Колоссальных размеров конь был тоже под стать своему хозяину: такому под копыта лучше не лезть — растопчет и не заметит. Великан медленно приближался ко мне. И вскоре его голова, увенчанная огромным остроконечным шлемом, задевающим медленно ползущие по небу облака, поравнялась с вершиной горы, на которой я стоял.
Великан шумно вдохнул кристально чистый морозный воздух и гулко проревел, обдав меня клубами теплого дыхания, мгновенно превращающегося в пар:
Поделиться книгой: