Skinова печать

— Да ладно, слышал уже! — раздраженно воскликнул он. — Предел мечтаний — банка шпрот к празднику, шампанское под Новый год по карточкам, батон колбасы на Первое мая! Туфта это, батя. Не в шпротах счастье. Ты же сам эти пайковые шпроты вспоминаешь, как праздник! Народ — быдло! А быдлу не шпроты нужны и не икра. Колбасы сейчас завались, а народ недоволен. Ему порядок нужен! И мы этот порядок дадим!

Отец посмотрел на Хорста, потом беспомощно переглянулся с матерью. Как объяснить молодому идиоту, выросшему среди заваленных жратвой и выпивкой витрин, что такое пустые прилавки и деньги, которые просто некуда девать? Не потому, что их чересчур много, а потому, что на них нечего купить. И что насилие лишь умножает насилие, ничего не решая по большому счету. Уж сколько народу большевики погубили, а что в итоге? Отец ткнул пальцем в газету.

— Вот ваш порядок! Снова бритоголовые девушку изнасиловали. Мухабат Султанову, беженку из Ферганы, где погибли ее родственники.

Хорсту стало обидно.

— Во-первых, я ее не насиловал, — резко заявил он, — во-вторых, ее родственников в Фергане вырезали не бритоголовые фашисты, а их же мусульмане. Те самые, которые там и русских резали. Азиатам, значит, можно наших резать, да?

На этот раз отец не только возмутился, но и проявил несвойственную ему твердость. Его достала ни на чем не основанная уверенность сына и подобных ему молодых зубастых хищников в своей правоте.

— Резать и насиловать ни тем не позволено, ни другим, — сказал он жестко. — В этом случае каждый становится преступником, независимо от разреза глаз и цвета кожи. А делить людей по крови — пережиток неолита. Пойми, сын, это примитивная позиция, стыдно это! Есть общечеловеческие, европейские ценности, гуманизм, в конце концов. То, что вы предлагаете, — тот же самый тоталитаризм, но не классовый. как у большевиков, а расовый. И что в этом хорошего? Опять диктатура? Мы это все уже прохо…

Но Хорст перебил отца.

— Да, как же, слышал сто раз! — крикнул он возмущенно. — Люди делятся на хороших и плохих независимо от цвета жопы! Только вот сами кавказцы и азиаты этого почему-то знать не хотят. Тогда почему им можно быть националистами, а нам нельзя? Ваше хваленое братство наций и народов накрылось медным тазом! Просто тебе с твоего дивана этого не видно.

— Дмитрий, как ты разговариваешь с отцом! — возмутилась мать. — Я стараюсь, кручусь!..

— Да идите вы все!.. — Хорст вскочил так резко, что стул отлетел к стене.

Он вылетел из-за стола и скрылся в своей комнате. Через несколько минут, переодевшись, он натянул сапоги, накинул пальто и вышел из дома, хлопнув дверью.

По распоряжению полковника Галкина Крюков разбирал агентурные дела, оставшиеся после Мокеева. Ничего перспективного, одно барахло. Как и следовало ожидать! Он и сам старался не светить своих ценных агентов, а на бумаге гнал всякую туфту — лишь бы отписаться. Так что все литературное наследие Мокеева надо было отправлять в мусорную корзину. Правда, оставался еще Игнат.

Крюков вызвал Игната на конспиративную квартиру. Тот пришел с опозданием, сказал, что проверялся, боялся хвоста.

— Вы не представляете, как я рискую, — убеждал он нового куратора, явно набивая себе цену. — Эти люди шутить не будут. Страшная публика. Одно слово — фашисты.

Крюков решил с самого начала поставить агента на место и резко оборвал его причитания:

— Ладно, заткни пасть! Теперь будешь работать со мной. Мокея ты не уберег, поэтому пеняй на себя. Придется мне наложить на тебя тяжкую эпиталаму, как говорит генерал Альпенгольд. Запомни, сладкая жизнь для тебя кончилась. Я тебя уже предупреждал, повторю только один раз. Не будет реальной отдачи, пойдешь в камеру. Материала на тебя — выше крыши. И за свои дела премиальную койку возле параши ты давно заслужил. Так что я тебя слушаю.

Игнат поломался еще немного для порядка, потом приступил к изложению. Сведения, которые он сообщил, были так себе. Кое-что Крюков и сам знал, кое о чем догадывался. Самым интересным оказалось сообщение, что сегодня в парке Кутузова состоится очередной сбор.

Крюков вспомнил письмо жителей, зачитанное Альпенгольдом, и решил сходить туда, чтобы лично проверить факты.

2

Игнат привел Крюкова на место встречи членов «Языческого братства» и ушел, чтобы не засветиться, хотя в этот час Парк культуры и отдыха имени Кутузова еще совершенно безлюден. Налетевший порыв холодного ветра заставил Крюкова поежиться. Он стоял на высоком, продуваемом всеми ветрами берегу Москвы-реки возле памятника знаменитому полководцу Кутузову. На постаменте красовались выведенные белой краской свастика и надпись: «Фельдмаршалу — за сожжение Москвы».

Опер переместился поглубже в лес и приготовился ждать. Видно отсюда было несколько хуже, зато он сам стал практически не заметен со стороны… Первым, кого Крюков заметил, оказался его давешний знакомец, Хорст. Тот самый парень, который случайно помог ему в разборке с приятелями Ибрагима. Хорст прошел мимо клумбы с засохшими цветами к одной из пустых лавочек, легко вскочил на нее и уселся на спинку. Спустя несколько минут к нему присоединился Игнат. Не иначе — добежал до метро и вернулся…

Хорст появлению Игната не обрадовался. Не нравился ему этот долговязый тип. В глаза не смотрит, в нужный момент вечно куда-то исчезает, ведет себя непонятно. Да и рожа больно хитрая. Так и хочется по ней врезать. Один раз, но изо всех сил.

К счастью, долго мучиться в одиночку Хорсту не пришлось. На дорожке парка показались Таньша и Ваньша. Так их звали, коша видели вместе. В остальных случаях Таню называли Татьянкой, по имени атомной бомбы, взорванной полвека назад над Тоцким полигоном, Ваню же за начитанность — Ботаником.

Они подошли и поздоровались.

— Слава России!

— России слава!

Хорста от этих детских приветствий и похожих на пионерские речовки слоганов коробило. Но некоторые вещи он делал автоматически, по привычке. Вот так и сейчас поздоровался. Татьянка уселась на спинку скамейки рядом с Хорстом, Ваня отошел с Игнатом немного в сторону покурить. Заморосил дождик. Татьянка накинула капюшон куртки. Погода не располагала к общению. После долгого молчания Татьянка спросила Хорста:

— Про Витаса новостей нет?

Хорст не ответил, лишь отрицательно покачал головой. Татьянка еще помолчала, потом поинтересовалась:

— А ты Бормана знал?

— Конечно, — ответил Хорст, — мы с ним одновременно в «Шварц‑88» вступили.

— Он погиб неделю назад.

— Как это? — удивился Хорст.

— Поехал в Ярославль. Там у его брата были какие-то напряги с местными байкерами. Борман убил одного из них, а ночью его вытащили из дома, привязали к ногам трос и таскали по городу за мотоциклом, пока не умер. Может быть, и Витаса тоже нет в живых?

Хорсту не хотелось верить в такой вариант. Но возражать он не стал, промолчал…

Крюков следил за сборищем из-за деревьев. К группе подходили все новые люди. Многие, несмотря на дождь и холодный ветер, отсвечивали бритыми головами. Здоровались они странно — пожимали друг другу руки особым образом — за запястья. Словно сектанты какие… Один из них что-то вешал с видом уличного проповедника, размахивая руками, остальные окружили его со всех сторон…

Хорст слушал Ванину лекцию со скептической улыбкой на губах. Ботаник утверждал, что Владимир Святой был евреем, а его мать звали Малкой, что по-еврейски означает «царица».

— Тогда почему он Русь в христианство обратил, а не в иудаизм? — поинтересовался Дмитрий.

Но Ваня Ботаник оказался подкованным на все четыре копыта.

— Да разве православие — христианство? Это же просто перелицованный иудаизм, заквашенный на местном славянском идолопоклонстве. Кстати, мудрый царь Соломон так же поступал — и в Иегову верил, и идолам на всякий случай поклонялся. Так в Библии написано. А крещение Руси по Владимиру — это что-то! Его дядя по матери Добрыня — Добран — огнем и мечом Новгород крестил, силой людей в храм загонял. Это по вашему христианство? Где же тут милосердие и прошение врагов? Нет, Христос тут никаким краем не проходит.

Ванину речь прервало появление новых персон. Группу подошедших молодых людей возглавлял человек с лицом, скрытым под низко надвинутым капюшоном. Несмотря на попытки сохранить инкогнито, его сразу узнали.

— Шварц пришел! Слава России!

Хорст спрыгнул со скамейки и обнялся со Шварцем. Похоже, они были большими друзьями.

Шварц по-хозяйски оглядел собравшихся.

— Все собрались? Построиться… Становись!

У Крюкова бестолковая суета бритоголовых вызывала стойкую неприязнь. Из армии он демобилизовался в звании сержанта и за такое построение гонял бы вверенное ему подразделение до посинения, пока последний раздолбай не научится выполнять команду четко и в установленный срок. Наконец Шварцу удалось кое-как выстроить свое воинство. Большая его часть не только не служила в армии, но даже никогда не маршировала в рядах пионерской дружины. Не те времена. А ведь в строю стоять — не жвачку жевать и не монстров на экране компьютера мочить.

Шварц обратился к строю:

— Сегодня мы проводим экзамен на арийскую твердость. Я сам покажу вам пример. Кто со мной? Добровольцы — шаг вперед!

Из строя, небрежно отодвинув стоявшего в первом ряду бритоголового паренька, вышел Хорст.

— Я с тобой.

За ним шагнула Татьянка.

— И я…

Следом потянулся Ботаник. Вышел и встал рядом, не сказав ни слова. Неожиданно для всех, и для Хорста, в первую очередь, вперед выдвинулся Игнат.

— За компанию и повеситься не западло, — сострил он.

Шварц оглядел остальных и презрительно усмехнулся.

— Что, больше нет желающих? Ладно, следуйте за мной!

И направился вглубь парка. Группа добровольцев двинулась за ним, остальные потянулись следом.

Желающих участвовать в экспериментах Шварца нашлось немного по причине его всем известной репутации отморозка. В прошлый раз проверка на арийскую твердость называлась «Ромашкой». Испытание прошли все те же Хорст, Татьянка, Ваня Ботаник и еще один ветеран «Фаланги» по кличке Капрал. Игната тогда с ними еще не было. Добровольцы улеглись лицом вниз, головами к центру круга в нескольких шагах от него.

Шварц раздал всем армейские каски. Потом он выбил каблуком небольшую ямку в грунте и положил туда ручную гранату. Шварц выдернул кольцо и бросился ничком на землю между Хорстом и Татьянкой. Щелкнул спусковой рычаг запала. Взрыв разорвал окрестности. Хорст почувствовал как над головой просвистели осколки, на спину шлепнулись комья земли. По каске вскользь ударил не то осколок, не то камень.

А Капралу не повезло. Нервишки подвели, очко сыграло. Запаниковав, он оторвался от земли, вместо того, чтобы плотнее вжаться в нее. И получил сразу три осколка в голову. И каска не спасла. Еще живого, его довезли до ближайшей больницы и там оставили возле приемного покоя. В больнице он и умер, не приходя в сознание.

Сегодня Шварц повел группу к железной дороге. Лесопарк сменился пустырем, за ним потянулись гаражи, за ними вдоль насыпи темнела защитная лесополоса. Крюков держался в отдалении. Сидеть на хвосте у объекта он умел мастерски. Тем более такого объекта — шумного и беспечного.

Отряд фашистов галдел, как цыганский табор. Возле полотна железной дороги зрители рассредоточились и уселись на невысоком травяном откосе. Шварц посмотрел на часы, потом сделал добровольцам знак.

— Пора.

Вся группа экзаменуемых на предмет арийской твердости выстроилась вдоль рельсов. Первым встал сам Шварц, за ним — Татьянка, за ней — Ботаник, следующим — Хорст и последним — Игнат. Шварц упал на руки перпендикулярно рельсу и дал команду:

— Делай как я. Подняться можно только после меня. Упали!

Добровольцы расположились в указанном порядке. Хорст с неодобрением провел рукой по своему кожаному плащу. Насыпь местами была покрыта пятнами мазута.

Хорст поудобнее пристроил шею на рельсе и ощутил сильную вибрацию. Приближалась электричка. Он предпочел бы сейчас товарный поезд. Все-таки медленнее едет. Хотя и не всегда.

Он повернул голову влево и впился взглядом в застывший гранитной глыбой затылок Шварца. Татьянка тоже не суетилась, а вот Ваня Ботаник извертелся. Понятно, волнуется человек. А кто бы на его месте не волновался. За спиной Хорста было тихо. Игнат демонстрировал чудеса воли.

Зрители затаили дыхание. Всем стало ясно, что приближается кульминационный момент. Стук колес поезда становился все громче, нарастал с пугающей быстротой. Хорст напрягся, изготовившись оттолкнуться от рельса и отпрянуть как можно дальше. Шварцу было легче. Он хоть и лежал первым, зато сам решал, когда ему вскочить. В этом и заключалась его подлая натура: подставить, а потом смотреть, как человек выпутывается. Всем лежавшим за ним нужно будет время на то, чтобы обработать поступивший сигнал и успеть среагировать. Поезд двигался быстрее.

За спиной Хорст услышал яростное бормотание, потом захрустела галька под ногами. Он понял, что Игнат не выдержал и свалил.

И вдруг Хорст увидел, как голова Ботаника безвольно упала на рельс. Сквозь шум приближающегося поезда ему показалось даже, что Ванькина шея хрустнула. Вот это расслабился парень! Что с ним, неужели отключился? На раздумья времени не оставалось. Электричка была уже в двух шагах… Шварц отпрянул от рельса и, как камень из катапульты, отлетел от насыпи.

Татьянка также продемонстрировала хорошую реакцию и скорость. Она практически не отстала от Шварца, разве что на долю секунды. Ботаник не подавал признаков жизни. Когда нужно было лежать, Ваня ворочался, теперь же, когда требовалось двигаться, причем быстро, он словно одеревенел. Так что же с ним — заклинило или вырубился? Выяснять некогда…

Хорст зарычал и сжал зубы так, что стало больно. Он оттолкнулся от рельса, схватил бесчувственное тело за воротник и пояс и рванул на себя. Рванул так сильно, что едва сам не отлетел назад.

Кувыркаясь по насыпи, Хорст и Ботаник скатились в кювет. Над их головой уже вовсю грохотали колеса поезда. Зрители повскакали с мест и возбужденно кричали. Шварц и Татьянка, бледные, что было заметно даже в темноте, бросились к ним. Но Хорст уже и сам поднялся, и успел привести в чувство Ботаника парой пощечин. Кажется, на этот раз обошлось без жертв. Впрочем, Игнат трусливо сбежал…

Крюков издалека наблюдал за происходящим. При виде подвига Хорста он только усмехнулся и покачал головой. Про такое испытание он читал лет двадцать назад. Западные неофашисты устраивали таким образом проверку новичкам. Тогда все это было у нас просто немыслимо: и фашисты, и проверки. А теперь — пожалуйста! — даже в каком-то фильме нечто подобное показали. В общем, «Конкурс МПС на лучшую Анну Каренину», блин!

Крюков дождался, когда фашисты соберутся и уйдут. После себя они оставили пустые пивные бутылки и обрывки пакетов от чипсов. Конфетных бумажек он на месте происшествия не обнаружил. Или это не те фашисты, про которых писали избиратели?

Наутро Крюков отправился к новому месту службы — в Комиссию по экстремизму, как он его определил для краткости. Остальные ингредиенты названия ему запоминать было лень. Комиссия располагалась в небольшом старинном особнячке в центре Москвы, в одном из переулков Сретенки. Сам особнячок был выделен Общественной палатой по контролю госаппарата. В том, что организация эта серьезная, сыщик убедился сразу же по прибытии.

На входе он предъявил милицейское удостоверение, однако охранник в штатском попросил его подождать и позвонил по служебному телефону. Через пару минут из двери, ведущей внутрь особняка, показался сравнительно немолодой — ровесник Крюкова — хваткий на вид мужик в неброском, но хорошо сшитом сером костюме и при галстуке.

Опер сразу вспомнил наставления полковника Галкинда насчет здешних сотрудников в штатском и дал себе слово быть поосторожнее.

— Ты Крюков? — запросто спросил прибывший. — А я Крамской, Гена.

Они обменялись рукопожатием. Рука у Гены оказалась крепкая. Он представился оперу чиновникам Общественной палаты по контролю госаппарата. Крюков, когда-то прочитавший множество работ Ленина, сразу вспомнил одну из них: «Как нам реорганизовать Рабкрин». Рабоче-крестьянская инспекция, по мысли вождя, призвана была контролировать разлагающийся госаппарат, но из этой затеи ничего не вышло, так как инспекторы разложились еще быстрее, чем подконтрольные бюрократы…

Кроме того, Крамской числился начальником аналитической группы, в которую, кроме самого начальника и Крюкова, входил еще один человек — заместитель Крамского Миша Волгин. Он был значительно моложе опера и носил форму с погонами майора Вооруженных сил.

— А где Мокеев, разнарядка ведь на него пришла? — спросил он, наливая сыщику кофе в кружку с гербом в виде шита с мечом и надписью «НКВД».

— Мокеев погиб, — сухо ответил Крюков, присаживаясь к столу. — Вместо него меня прислали. Может, и я на что сгожусь.

— А тебя-то к нам за какие грехи?

— За поджог Рейхстага, — уклончиво ответил Крюков, принимая протянутую кружку.

В Волгине Крюков сразу заподозрил сотрудника разведки. И Гена, и Миша только недавно вернулись из командировки, связанной с террористическим актом в городе Сослане.

— Нашу маленькую группу называют «Отделом по борьбе с насилием и расовой дискриминацией», — пояснил Крамской. — Функции наши точно не определены. Работы полно, людей не хватает. Мы по самое горло завалены заявлениями. Чуть где нерусскому глаз подбили — тут же материал к нам. Работа ассенизатора… Будешь выезжать на места с проверкой и сортировать материал. Если наш. забираешь. Нет — вертай взад территориалам. Пусть сами разгребают. Ну, а по серьезным вещам — убийство там или тяжкие телесные, подключишься к расследованию и будешь его курировать.

«Женька Шабанов просто умрет от счастья», — подумал сыщик.

— Ты про дело Жасмин Султановой слышал? — спросил Крамской. — Тогда вот тебе первое задание. Съезди, разберись с заявлением этой Мимозы. В смысле — Жасмин, я в ботанике слабо рублю. Дело это темное. Ее отец на рынке работает, в месяц получает от силы двести баксов. А она хату снимает за четыре сотни. Нечисто тут что-то. Разнюхать бы надо.

— Нет проблем, разнюхаем, — Крюков допил кофе и поднялся.

Сыщик остановил свою бронированную старушку — «Волгу», экс-такси, именуемое им «рябухой», в районе новостроек рядом с рынком. Искомая квартира находилась на третьем этаже.