Skinова печать

Братья Аловы

Skinова печать

Зачем мне считаться шпаной и бандитом?

Не лучше ль податься мне в антисемиты?

В. Высоцкий

Пролог

На втором этаже Управления специальной службы, посреди комнаты оперативников квашней расплылся на стуле задержанный юноша лет семнадцати. Он сидел с широко разведенными в стороны коленями, свесив голову на грудь. Руки его, повисшие, как плети, почти доставали пола. Молодой человек никак не реагировал на внешние раздражители, но ему не было плохо. Ему было очень хорошо. На языке наркоманов это называется «приход».

Напротив него за канцелярским столом, заваленным папками с документами, восседал с видом египетского фараона старший опер Виктор Мокеев, которому на днях присвоили звание майора. Он еще не совсем отошел от празднования столь знаменательного события, и ему пришлось «слегка поправиться» после вчерашнего, но все же его самочувствие не шло ни в какое сравнение с состоянием задержанного. В отличие от него, спину Мокеев держал подчеркнуто прямо.

Дверь открылась, и в комнату вошел старший опер капитан Крюков, более известный в ментовских кругах как «просто Крюк». И он был хмур. Может быть, именно потому он выглядел хмурым, что был трезв. Крюков так же должен был в ближайшем будущем получить, наконец, большую майорскую звезду, но то ли неудачное сочетание планет и звезд, то ли магнитные бури в который раз помешали его продвижению по служебной лестнице. Он только что вернулся из командировки и был удивлен непривычной пустотой коридоров родной конторы.

— А где все? — спросил Крюков недоуменно.

— На общегородском мероприятии, — неопределенно махнул рукой Мокеев. — Есть установка немного погонять футбольных фанатов.

— А ты что тут толчешься?

— Да вот, опасного преступника караулю, — Мокеев с неприязнью кивнул на витавшего в наркотических эмпиреях задержанного. — Сейчас за ним должны приехать. Представляешь — пацан ширнулся и колесил по Москве на красном «феррари». В состоянии сильнейшего кайфа. Врезался в старый бумер, а там такие же придурки, как он, сидели. Все трое почти всмятку, хорошо хоть живы остались, но тоже под кайфом находились, даже не заметили, как в реанимации приземлились. У этого орла. — Мокеев снова с кислой миной показал на задержанного, — полкило героина изъяли. И ствол, тэтэшник старый, наверняка где-то засвеченный.

Крюков аж присвистнул.

— Два в одном, отлично. Добыча что надо!

— Если бы! — Мокеев огорченно почесал затылок. — Стали пробивать по ЦАБу. Там установку не дают, назвали лишь номер телефона. Позвонил по этому номеру. Оказалось, то ли Дума, то ли администрация Кремля. Сначала на меня же и наорали, потом сказали, чтобы я сидел, сдувал с этого пидора пылинки, не дай бог с ним что случится, и ждал, когда за ним приедут.

— А что он за хрен с горы? — Крюков с интересом разглядывал человекоподобный студень, расплывшийся на стуле.

— Киндерсюрприз — сын Баринова. Слыхал про такого деятеля?

Крюков задумался. Вообще-то политикой он не интересовался, поэтому время от времени ему доводилось сажать в кутузку очередного сорвавшегося с ветви власти госчиновника или депутата за поступки, несовместные с их высоким положением. За что его не раз насекомило его же собственное начальство.

Вот и теперь он попытался для начала вспомнить, не вешал ли он когда-нибудь хомут этому самому Баринову. Нет, вроде не пересекались. Ни с отцом, ни с сыном, ни с бариновым духом. Кажется, этот тип был важной шишкой в Думе, и занимался там вопросами снабжения террористов.

То есть восстановлением разрушенного перманентными локальными войнами народного хозяйства отдельных регионов. Да, с таким дубом бодаться себе дороже! Но Крюкова, как показывала практика, любое сопротивление только возбуждало.

На столе Мокеева зазвонил телефон. Новоиспеченный майор взял трубку и выслушал говорившего.

— Ну вот, за нашим клиентом прибыли. Дежурный сказал — какие-то темные личности, — сообщил он капитану.

Через считанные секунды дверь распахнулась, словно от удара бампером, и в кабинет не то вломились, не то ввалились двое мордоворотов явно неславянской внешности. Типа — кунаки влюбленного джигита. Один из них был постарше, повыше и побровастей, второй пониже и почти без бровей, но оба походили друг на друга, как двое из ларца, одинаковых с лица. Только не из русской сказки, а из «Тысячи и одной ночи». И вели они себя, как завоеватели…

— Вы к кому, пацаны? — спросил Крюков с деланным изумлением. — Сдаваться пришли?

— Ты Мокеев? Мы за ним, — старший кивнул на расслабленного Баринова-младшего. — Тебе должны были позвонить…

Барчонок, наконец, открыл глаза. Судя по их выражению, он все еще отсутствовал. Старший из прибывших аккуратно взял его под мышки и придал ему более вертикальное положение, а затем похлопал по карманам. Результаты обследования его разочаровали. Ничего не обнаружив, он с удивлением посмотрел на майора.

— А где все?

— Вот то, что при нем нашли, — Мокеев достал из ящика и бросил на стол пакет с документами и деньгами.

Второй гость подошел и внимательно осмотрел содержимое пакета. Потом тоже взглянул на Мокеева как бы с ожиданием.

— Что еще? — раздраженно обратился к нему майор.

— Ибрагим, он пустой! — сказал второй мордоворот, беспомощно оглядываясь на первого.

Бровастый грозно уставился на майора.

— Э, разве у него больше ничего не было? — спросил он с претензией в голосе.

Крюков усмехнулся. Он терпеть не мог хамов вне зависимости от половых, национальных и других отличительных признаков. Для себя свое отношение к этой категории обывателей он сформулировал так: после хамов, говорил он, я больше всего не люблю блеющих интеллигентов.

— А что ты, собственно, ищешь, урюк? — тихо поинтересовался у Ибрагима капитан. — Может, мешок героина? Или ствол засвеченный? А может, ты о сроке мечтаешь, лет этак на восемь хочешь сесть? Я вам обоим ходку могу в пять минут оформить. Ты что, совсем наглость потерял, как говорит наш генерал? Или думаешь, что тебя твой Барин так же будет из дерьма вытаскивать, как своего недоумка?

— Ты к кому обращаешься? Урюк — это сушеный абрикос, — с нажимом произнес Ибрагим, буравя Крюкова взглядом. — Ты иногда словари почитывай, если русский язык забыл…

Сыщик счел необходимым выступить в защиту законопослушных трудящихся Востока.

— Все мирные абрикосы на рынке, — сказал Крюков наставительно. — А когда абрикос вооружен и очень опасен — это урюк. Он бегает по городу и ищет приключений на свою задницу. Ты тоже ищешь?

Ибрагим какое-то время продолжал метать молнии из-под кустистых бровей. Наконец он справился с гневом и взглянул на помощника.

— Эй, Мага, берем парня и уходим. С остальными потом разберемся.

Он сделал шаг к Барчонку, но Крюков остановил его и резко оттолкнул назад.

Был бы у Ибрагима кинжал, он бы зарезал Крюкова. Был бы у Ибрагима пистолет, он бы его застрелил. Направляясь в милицейскую контору, Ибрагим и его подручный предусмотрительно оставили оружие в машине, а саму машину спрятали за углом.

Но кулаки у Ибрагима были с собой, и он не замедлил пустить их в дело. Помощник его даже среагировать не успел, а Ибрагим с молниеносной быстротой нанес Крюкову прямой в переносицу. Но не попал, а через мгновение мешком завалился на пол от встречного удара сыщика. Помощник Ибрагима снова не среагировал вовремя на изменение обстановки, только стоял и хлопал глазами. Как, впрочем, и Мокеев, который не ожидал такой наглости от посетителя, тем более на своей ментовской территории. Обычно кавказцы ведут себя вежливо… Но эти двое давно уверовали в свою безнаказанность. Пока не нарвались на Крюкова…

Мокеев отвел капитана в сторону и долго что-то шептал ему на ухо, жестикулируя одной рукой. Крюков сначала не соглашался, но потом кивнул застывшим в ожидании окончания переговоров абрекам:

— Ладно, забирайте отсюда своего подопечного.

Те подхватили своего невменяемого протеже под руки, поволокли к выходу. В дверях Ибрагим задержался и метнул на Крюкова взгляд, полный ненависти. Крюков ответил ему лучезарной улыбкой.

— Что пялишься, дорогой? — спросил он заботливым тоном. — Напрасно стараешься, я мужиками не интересуюсь.

— Запомнить хочу, — процедил сквозь зубы Ибрагим.

— Ну, запоминай, — снова усмехнулся сыщик. — Меня зовут Крюк, — и добавил многозначительно: — Опер Крюк…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сдвоенные молнии

1

Борис Николаевич Баринов встречался в японском ресторане со своим главным сообщником и помощником. Баринов был раздражен. Ему только что доложили по телефону о последней выходке сына. Вырастил дурака на свою голову! Стакана воды на старости лет не дождешься. Но единственный сын — это все-таки сын. Кровиночка, блин!

Поэтому со звонившим Баринов говорил со сдержанной ненавистью, так крепко стискивая корпус дорогущего мобильника в руке, что тот жалобно поскрипывал.

— Я не пугаю, но если с моим сыном что-нибудь случится, я вам всем головы поотрываю! — с нажимом подчеркнул он. — Да, советую это понимать буквально.

Он убрал телефон и попытался успокоиться. Куда там! Даже сердце прихватило. По сути, сын — это единственное больное место Баринова. В остальном дела его шли на удивление гладко. На радость ему и на зависть друзьям.

Собеседник попытался разрядить ситуацию.

— Не волнуйтесь, Борис Николаевич, я держу ситуацию под контролем.

Но это не помогло. Раздражение Баринова усугублялось еще и тем, что, имея имидж либерала, он просто обязан был любить японскую кухню. А он ее ненавидел. Особенно обычай жрать палочками. Палки-копалки дурацкие! Баринов вырос в приличной советской семье, поэтому из всех столовых приборов признавал лишь ложку. Он даже вилку с ножом презрительно игнорировал. А тут выдрючивайся, как клоун в цирке, пытаясь ухватить кусок сырой рыбы двумя карандашами. Да и сама жратва не лучше.

Баринов вздохнул тяжело, словно последний раз в жизни.

— Все у них, косоглазых, через одно место! Водка должна быть холодной, а закуска горячей! А у них все наоборот. Вот скажи мне, как там тебя…

Его собеседник сидел спиной к ярко освещенной стене из полупрозрачной рисовой бумаги, так что виден был лишь его силуэт.

— Я самокритично отзываюсь на кличку Оборотень, — усмехнулся он.

— Хрен с тобой, Оборотень, так Оборотень. Давай махнем за успешное завершение нашего грязного дела. С армянами, вроде, разобрались.

Они выпили. Баринов пил сакэ маленькими глотками, прикрыв глаза, всем своим видом изображая райское блаженство. Оборотень опрокинул в рот свою фарфоровую рюмочку без видимого удовольствия.

Речь шла о выселении армянских беженцев из гостиниц и общежитий, где те жили со времен Сумгаитского исхода. Баринов дал распоряжение Оборотню, и тот исполнил его в точности. Помещения освободили в рекордный срок, а населявших их людей выбросили на улицу.

Баринов, привычно скрывая отвращение, жевал лепестки сырой рыбы — то ли суси, то ли сасими. Некоторые по незнанию еще называют их «суши» и «сашими». Наливая сакэ в крохотные рюмки, он напомнил собеседнику:

— Я сунул тебя на хлебное место в президентскую комиссию не за красивые глаза. Помнишь, я говорил, что мне нужно протолкнуть в Думе новый закон об экстремизме? И в президентской команде его ждут. Ты обещал устроить для этого небольшое выступление где-нибудь в центре города.

— Будет вам выступление, будет и экстремизм, — Оборотень посмотрел на часы. — Уже, наверное, начали.

— Где?

— В самом центре. Улица Калашный ряд, почти напротив парламента. Небольшой фашистский погром.

Баринов скривился как от зубной боли.

— Ой-ой-ой!

— Что не так? — насторожился Оборотень.

— Место, — Баринов сокрушенно покачал головой. — Там у нашего кавказского друга Анвара в его модном магазине товара на миллион, — Баринов от волнения вцепился Оборотню в руку. — Я тебя умоляю, проследи, чтобы у него ничего не пропало. Можешь считать это моей личной просьбой. Не надо загонять в угол даже мышь, а тем более такую жирную черную крысу, как Анвар.

— Ладно, не волнуйтесь, — Оборотень с неприязнью стряхнул руку Баринова со своего запястья и достал мобильник. — Сейчас предупрежу своего человека, чтобы организовал охрану вашему человеку.

— Нашему, — с нажимом поправил Баринов.

Брезгливый жест собеседника ему определенно не понравился. Но он посчитал, что время для выяснения отношений еще не наступило.

Освобожденный от массивного корпуса гостиницы «Москва» центр столицы радовал глаз удивительным простором. От «Метрополя» до серого Дома на набережной за Москвой-рекой ничто не ограничивало перспективы.

«Уж если все сожгли и поломали, лучше бы так все и оставили, — подумал опер Крюков. — Получился бы роскошный сквер в самом центре города. Любимое место отдыха москвичей — сквер «Лужок».

Улицы вокруг были перегорожены. Именно здесь проводилось общегородское мероприятие, в котором руководство собиралось задействовать капитана Крюкова и его коллег.

Городские власти твердо взяли курс на проведение следующих олимпийских игр в Москве. По такому случаю решили возобновить практику трансляции спортивных игр на большие мониторы, установленные на главных городских площадях. Чтобы не позориться перед иностранцами, начали с малого. С внутренних чемпионатов. Сегодня должны были играть «Спартак» и «ЦСКА». Играли, кажется, в футбол. Крюков точно не знал, поскольку талантом болельщика не обладал вообще. Он предпочитал получать дозы адреналина бесплатно, вернее, на работе и за свою зарплату.

Площадь перед экраном монитора была поделена на две части цепью серых милицейских фуражек. По одну сторону разделительных турникетов колыхалась толпа красно-белых спартаковцев, по другую — красно-синих армейцев. Крюков с возвышения возле стеклянного купола подземного торгового центра окинул сборище грустным взглядом.

— И зачем мы здесь? Какая наша роль на этом празднике жизни? Тут ОМОН нужен, постовых в форме побольше. Казаки с пиками наперевес и нагайками пригодились бы.

Но милиции в форме оказалось немного. Вероятно, власти не хотели заранее дразнить и провоцировать болельщиков. Вместо этого решили внедрить в их ряды оперативников в штатском. Зачем? Крюков такую сложность не понимал.

Толпа перед большим экраном все росла. Напарник Крюкова — Мокеев, в отличие от него, был завзятым болельщиком.

— Может, передислоцируемся поближе к экрану? — предложил он.

Крюков пожал плечами.

— За каким хреном? Отсюда лучше видно.

— А если заваруха начнется?

— Тем более. Здесь безопаснее и есть маневр для организованного отступления.

Мокеев не отступал.

— Пойдем, потолкаемся. Что полезное услышим. Заодно и футбол посмотрим. У «Спартака», конечно, шансов мало, но чем черт не шутит?

Крюков решительно покрутил головой.

— Не пойду, ноги отдавят. Если приспичило, топай один. А я потом за тебя отомщу.

Мокеев сполз с перил и направился к толпе. Крюков увидел, как к нему подошел длинный парень.

Бритоголовый, в коротких камуфляжных штанах и куртке-бомбере. Крюков встречал его и раньше. Фамилия парня была Игнатов, кличка — Игнат. Когда-то он не изображал скинхеда, а был членом ореховской преступной группировки и стукачом Мокеева. Видимо, стукачом он так и остался. Он приблизился к майору, что-то сказал ему на ухо, после чего оба растворились в толпе. Крюков, как ни старался, не смог разглядеть Виктора среди множества людских голов.

Тем временем атмосфера в толпе накалялась. Заваруха все-таки началась после назначенного судьей пенальти. В чьи ворота? Крюков так и не понял. За что? Точки зрения сторон расходились, но преобладало мнение — потому что судья козел.

Толпа среагировала на забитый гол, как ученый бык на боевое красное знамя. Раздались яростные вопли. Внятно разобрать можно было только два слова: «мясо» и «конюшня».

Под «мясом», ясное дело, подразумевался «Спартак», под «конюшней» — «ЦСКА».

Постепенно от чисто спортивных аргументов — «кто хуже играть не умеет» — дискуссия плавно перешла на любимое поле — национальный вопрос.

Послышались серьезные обвинения.