Помоги проекту - поделись книгой:
– Следовательно, Михаил Илларионович, необходимо составить подробную докладную записку и отправить ее в Париж майору Никитину. Пусть он обсудит ее с Первым консулом. Наполеон умный человек и прекрасно поймет, что в данном случае рисковать не стоит.
– Хорошо, Василий Васильевич. Если будет нужно, то я подпишусь под вашей, как вы говорите, докладной запиской. Негоже будет, если я стану прятаться за вашу спину.
– И еще, Михаил Илларионович. Экспедиция может быть отложена на год. Но сие совсем не означает, что мы будем все это время сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. Необходимо провести ряд мероприятий, которые могут стать подготовкой к походу. Я переговорю с генералом Бариновым, и мы подготовим план действий, которые необходимо будет заблаговременно провести, готовясь к совместной с французами экспедиции. Если у вас появятся на сей счет какие-либо мысли, то не стесняйтесь, Михаил Илларионович, изложите их на бумаге. Они войдут в план действий.
– Именно так я и сделаю, – кивнул Кутузов. – А пока я пойду домой, прилягу. Что-то сердце у меня разболелось. Наверное, скоро будет гроза…
Да, у императора Павла Петровича все делается быстро. Любая бумага, будь то любовная записка или именной указ, тут же попадает туда, куда надо.
И исполняется в кратчайшие сроки. Иначе нерадивый чиновник или вельможа рискует получить полновесную клизму из скипидара пополам с патефонными иголками. Это вам не императрица Елизавета Петровна, у которой указы валялись на ее столе неподписанными по году и более. А были и такие, которые она подписывала лишь наполовину. Накарябав перышком лишь первую часть своего имени «Ели…», дщерь Петра дописывала вторую часть после неоднократных напоминаний канцлера через полгода или год. Такой вот характер был у «веселой царицы».
А у Павла Петровича не забалуешь. Решение (правильное или не очень – это уже другой вопрос) он принимал почти сразу. А далее, получив пинок в обтянутые бархатом ягодицы, исполнители начинали носиться со скоростью, близкой к скорости звука.
Об этом обо всем я подумала, получив предписание явиться в покои императрицы в Михайловском замке при полном при параде, дабы там получить из рук супруги самодержца орден Святой Екатерины. По мнению царской четы, я его заслужила своим геройским поведением во время нападения злоумышленников на кортеж Марии Федоровны во время нашего не совсем удачного путешествия в Павловск.
Если же кого-то интересует мое скромное мнение, то я вела себя отнюдь не геройски, в душе трусила, как и все, а что с императрицей ничего не произошло – так это заслуга Геры Совиных и моего отца. А мы в данном случае были обычными статистами. Но с власть предержащими спорить себе дороже. Потому я заранее поблагодарила Марию Федоровну за высокую награду (это без стеба – орден Святой Екатерины считался одной из высших наград Российской империи) и, как положено в таких случаях, обещала «не уронить честь и оправдать верной службой»…
И еще мне ужасно не понравился дурацкий парадный костюм, образец которого был утвержден лично императором Павлом. «Серебряного глазета, по местам вышитое золотом с золотыми снурками и кистями, шлейф же зеленый бархатный» – так значилось в описании церемониального костюма. Для полноты впечатлений на голову мне нахлобучили зеленую бархатную широкополую шляпу. Увидев себя в зеркале, я откровенно заржала. Статс-дама императрицы, которую Мария Федоровна прислала мне, дабы научить меня правилам этикета во время награждения, укоризненно покачала головой. А папа, с трудом скрывая улыбку, тайком показал мне кулак.
Ладно, где наша не пропадала! Напялив на себя церемониальный костюм, я, с непривычки цепляясь за ручки дверей и выступы, кое-как доковыляла до покоев императрицы. Там, после небольшой приветственной речи – опять меня сравнивали то с богиней Афиной Палладой, то с Орлеанской Девственницей, – мне вручили долгожданную награду. Сам знак ордена делали из золота. Он имел крупный овальный медальон в центре креста с короткими широкими лучами. На медальоне была изображена сидящая святая Екатерина, держащая в руке большой белый крест с раздвоенными на концах перекладинами, в центре которого укреплен небольшой бриллиантовый крестик. Над рисунком стояли литеры СВЕ, то есть Святая Великомученица Екатерина, а в углах перекладин – DSFR, от латинского
Необычно выглядел и реверс знака ордена. На медальоне с обратной стороны была изображена башня с гнездом на макушке, из которого выглядывали два птенца орла. Их родители сражались внизу со змеями, пытающимися добраться до детенышей, а по верху шла надпись на латыни: «
Знак малого креста носился на левой стороне груди на банте из белой ленты, на котором был начертан девиз ордена. Именно туда мне и пришпилили этот самый бант.
К концу процедуры вручения я уже мечтала лишь об одном – скорее бы сбросить это нелепое платье и одеться в привычную для меня одежду. Нет, женские моды начала XIX века – не для меня. Терпеть ненавижу, когда где-то что-то жмет, стесняет и мешает. А вот дамочки из здешнего времени воспринимают эту одежду как само собой разумеющееся. Бедняжки – как они все это терпят!
– А вы знаете, мадемуазель, – сказал император, подойдя ко мне после окончания церемонии, – кроме вас лишь одна женщина была награждена сим орденом за воинские заслуги. Это супруга лейтенанта Романа Кроуна, который командовал 22-пушечным катером «Меркурий». Это произошло в 1789 году, когда Россия воевала со Швецией. Супруга лейтенанта Кроуна Марфа сопровождала в походе своего мужа. Командир «Меркурия» был лихим воякой. В мае 1789 года он атаковал в Христиан-фьорде[22] 44-пушечный шведский фрегат «Венус». После жаркой баталии «Венус» был захвачен. Во время боя Марфа Кроун была под вражеским огнем на верхней палубе, оказывая посильную помощь раненым русским морякам. За что она и была награждена малым крестом ордена Святой Екатерины.
– Ваше величество, – поспешил добавить подошедший ко мне Василий Васильевич Патрикеев, – самое интересное – Роман Кроун англичанин, точнее, шотландец, перешедший на русскую службу в 1788 году. Он честно служил своей новой родине и ушел в отставку в чине адмирала. Его потомки пошли по стопам отца, продолжив службу в русском флоте.
– Достойные люди, – одобрительно кивнул Павел. – А вы, мадемуазель, и дальше продолжайте честно служить России. Полагаю, что сегодня вас не в последний раз награждали за ваше усердие и доблесть. За спасение же своей супруги я поблагодарю вас отдельно.
Заживает, как на кошке – так, кажется, говорят в народе про людей, у которых ранения буквально в считаные дни перестают кровоточить, и вскоре о них напоминает лишь небольшой шрамик на теле. Похоже, что к породе кошачьих принадлежит и моя Варенька. Прошло всего ничего, а рана на ее прекрасном плечике уже затянулась, и лишь красноватая полоска напоминала о перестрелке с бандитами на дороге в Павловск.
Я все же стараюсь быть поаккуратней, когда обнимаю ее. А в порыве страсти – как звучит это словосочетание! – иногда не удается сдержать себя. Впрочем, чувства у нас с ней друг к другу схожие, и ночами мы порой устраиваем такие «обнимашки», что я просто диву даюсь. Вроде я не пацан молодой, а мужик, повидавший такое, чего не стоило бы видеть. А с моей Барби веду себя, как страстный испанский мачо.
– Коханый, радосць мойя, – шептала она мне и крепко обнимала своими прелестными ручками, в которых неожиданно появлялась неженская сила. Волосы ее рассыпались по подушкам, и я тонул в них. Сердце у меня гулко ухало в груди, и я, собравшийся было хорошенько отоспаться после трудного дня, не мог устоять перед чарами прелестной польки. Вспомнился вдруг «наше всё», Александр Сергеевич Пушкин. Он, правда, сейчас еще под стол пешком ходил. Но, повзрослев и набравшись любовного опыта, завзятый ловелас и бабник так напишет о польских женщинах:
Генерал Баринов и Василий Васильевич Патрикеев уже не раз намекали мне, что неплохо было бы мне как-то узаконить наши с Варенькой взаимоотношения. Я был не против, она вроде тоже. Но в здешних краях брака гражданского не существовало. Можно было, конечно, жить, махнув на все рукой. В конце концов, делить нам с ней нажитое непосильным трудом вряд ли придется. Правда, придворный (да и не только) люд будет на нас коситься. Времена сейчас здесь такие, что для большинства нет ничего зазорного в том, что супруги с азартом изменяют друг другу, причем особо и не скрывая сам факт супружеской измены. А вот связь незамужней девушки с человеком «из общества» становится предметом вечных пересудов здешних кумушек.
– Не ломай голову, Гера, а просто обвенчайся со своей паненкой, – как-то раз сказал мне Василий Васильевич. – Я понимаю, что вы принадлежите к разным конфессиям, и твоя Барби не горит желанием из католички стать православной. Ну и бог с ней. Пусть ходит в костел и крестится не так, как принято на Руси.
– А что, так можно? – спросил я с замиранием сердца.
– Эх, молодо – зелено, – вздохнул Патрикеев, – а что вы знаете о законах Российской империи, которым подчиняется даже государь Павел Петрович. Ты слышал что-нибудь о «Послании Святейшего Синода к православным о беспрепятственном им вступлении в брак с иноверцами»? Между прочим, бумага сия появилась на свет еще в 1721 году, в правление императора Петра Великого.
А история этого «Послания» такова. За три месяца до его принятия в Синод поступило доношение из Берг-коллегии, инициатором которого был артиллерии капитан Василий Татищев. В своем письме Татищев ходатайствовал о желании поселившихся в России шведских специалистов (из числа офицеров и солдат, взятых в плен русской армией) «жениться на русских девках без переменения веры». Похоже, что к тому времени проблема эта реально обострилась. О сем можно судить по той скорости, с какой она была решена: письмо Татищева было написано 18 марта, а доношение Берг-коллегии датировано 17 мая. Итого, весь вопрос решился высшими государственными инстанциями за какие-то пять месяцев и одиннадцать дней – скорость для российской бюрократии прямо-таки сверхзвуковая. Причину такой резвости легко понять. Российская империя остро нуждалась в европейских специалистах, особенно в горных инженерах. Надо было сделать все, чтобы поощрить их натурализацию в России и затруднить возвращение на родину в преддверии близкого мира со Швецией и неминуемого размена военнопленными. Петр Алексеевич был человеком в меру прагматичным. Он решил таким способом укоренить подданных короля Карла XII в России путем брака их с русскими девицами. Ведь иным способом трудно уговорить европейца остаться на ПМЖ в Тобольске или Оренбурге.
Как бы то ни было, но бумага, принятая Святейшим Синодом, все еще является законом, а в ней черным по-русски говорится, что брак «верного мужа с иноверной женой не есть сам собою нечист или богомерзок». Главное в этом браке то, что «если угрозы совращения (перехода в иную веру) нет, то брак с иноверным не только не опасен, но и ”подается благонадежие, что и инославные лица обратятся к православию”». Правда, при этом «иноверный супруг должен дать предшествующую браку клятву («под штрафом жестокого истязания») о «несовращении супруга и о непрепятствовании воспитания будущих детей в православии».
– Только, как мне кажется, Гера, скорее ты совратишь свою Барби, чем она тебя. Ну, а что касается детей, то до них еще надо дожить. Впрочем, как я понял, вы с твоей паненкой ведете активную работу по улучшению демографической ситуации, – тут Васильич лукаво посмотрел на меня и покачал головой.
Вот так сравнительно легко и безболезненно был снято одно из главных препятствий для моего брака с Варенькой. Пойду порадую ее хорошей новостью…
Да, переплюнула меня моя лихая дочурка. Правда, за ту стычку на дороге в Павловск император и меня наградил по-царски, но Дашку он просто осыпал наградами. Она теперь ходит гордая, задрав нос. А я продолжаю тянуть свою лямку, вместе с Кутузовым и Ушаковым готовя русские войска к дальнему и трудному походу.
Правда, как мне приватно сообщил Василий Васильевич Патрикеев, скорее всего в этом году он может и не состояться. Потеряно слишком много времени на всю эту возню с заговорами и неудачной попыткой британцев напасть на Ревель. Прав, прав был великий Суворов, который говорил: «Деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, а время дороже всего». Недоброжелатели часто насмехались над Александром Васильевичем, называли его торопыгой. Но они так и не поняли, что в военном деле упущенная минута может обернуться проигрышем всей кампании.
Патрикеев опасался, что известие о том, что поход не состоится, может вызвать недовольство царя. Поэтому хитрюга Василий Васильевич попросил меня при случае завести разговор с Павлом на эту тему.
– Ты пойми, Иваныч, – говорил он, – ломиться напропалую на юг – это дело, чреватое большими неприятностями. На Востоке ценят силу. Любое поражение отпугнет от нас возможных союзников и ободрит наших противников. А их у нас – как блох на бродячей собаке.
– И что же ты предлагаешь? – спросил я. – Учти, что нравы в государстве нашем таковы, что если не подгонять пенделями доморощенных бюрократов, то дело окончательно забуксует, и мы запросто можем потерять и следующий год.
– Я предлагаю поискать и найти людей, которых не надо подгонять пенделями. Поверь мне, таких здесь тоже хватает. А если взвалить все на себя, то можно благополучно надорваться и ни хрена не сделать.
– А кто эти люди? Я их знаю?
– Наверняка знаешь. Взять, к примеру, тех, которые в конце царствования Екатерины II под командованием Валериана Зубова участвовали в походе в Персию. Ведь у них все получилось неплохо. И если бы император Павел Петрович не поспешил, то у нас уже был бы неплохой плацдарм для продолжения движения на юг.
– Да, но Валериан Зубов оказался вовлеченным в заговор против Павла, и доверия к нему нет. К тому же он инвалид, и вроде должен вскорости умереть. Во всяком случае, так случилось в нашей истории.
– Все так. Но пока живы и полны сил и энергии его генералы – князь Павел Цицианов и генерал Иван Лазарев. Подрастает и набирается боевого опыта чудо-богатырь Петр Котляревский. Не забывай, что эти ребята имеют не только немалый опыт войны на Кавказе, но и умение вести дела с тамошними правителями.
– Ну, ты тут хватил – вспомни, что Лазарева вероломно зарезала вдова царя Картли-Кахетии Мариам, кстати, родственница Цицианова, а самого князя предательски убили в 1806 году под стенами Баку. Нет, Васильич, с восточными ребятами следует быть настороже. И глазом не успеешь моргнуть, как окажешься без головы.
– Да, но из тех же восточных людей вышло немало достойных людей, которые верно служили России.
– Не буду с тобой спорить. Ты на делах здешних, что называется, собаку съел. Я же всего-навсего дилетант, который в свободное от основной работы время почитывал кое-что о нашей истории.
– Теперь та история – наше настоящее. Не знаю, вернемся ли мы когда-нибудь в свое время. Скорее всего, нет. Так что будем обживаться в девятнадцатом веке. Не знаю, как мы – люди уже пожилые, а вот за Дашку у меня душа болит.
– Ну, насчет нее не переживай, – Васильич улыбнулся и подмигнул мне. – Похоже, что у нее с Сашей Бенкендорфом роман. Пока чисто платонический, но ты же знаешь, как это бывает. А что, из них бы получилась отличная пара. Впрочем, Дарья твоя – девица взрослая и умная. Ей и решать… Кстати, Иваныч, а что у тебя за сверток в руке? Презент кому-то хочешь преподнести?
– Тут на днях у великого князя Николая Павловича будет день рождения. Хочу ему подарок сделать. Драгоценностями и побрякушками его не удивишь. Вот я и решил для него сварганить что-то вроде деревянного конструктора. Помнишь, у нас такие продавались. Из его деталей можно было стены, башни, здания разные строить.
Я вспомнил, что в нашей истории Николай был военным инженером, причем неплохим. Может, и в этой у него тоже проявится страсть к разным сооружениям? Толковый строитель – он ничем не хуже хорошего военного. Ну, а если подарок Николаю не понравится – пусть передарит его Михаилу. Тот тоже малец рукастый.
– Это ты хорошо придумал. Детишки будут развивать не только руки, но и голову. Да и дочка твоя у них часто бывает, сказки им рассказывает, песенки поет.
– Она детишек любит, – вздохнул Иваныч. – Надеюсь, что и своих полюбит. Мне тоже внуков хочется увидеть побыстрее. Насчет же твоей просьбы я все помню. Будет возможность – скажу ненавязчиво царю насчет похода. Дело большое надо подготовить как следует. А то получится не пойми чего. Конфузия, одним словом…
Дело было вечером, делать было нечего… Я сидела с Барби в своей комнате и вела с ней типичный женский разговор – ни о чем. Точнее, так думала только я, а панночка, которую, похоже, чем-то очень обрадовал Гера Совиных, болтала без умолку.
Она смешала все в кучу – и мое вчерашнее награждение, и победу при Ревеле, и то, что Петербург гораздо лучше Варшавы (тоже мне, открыла Америку!), а большинство молодых польских шляхтичей – хвастуны и нахалы.
Вот с последним я была полностью согласна. Не так давно один такой пшют с фамилией, состоящей из одних шипящих, попытался за мной поухаживать. Я – девушка простая, и потому, услышав в его бормотании нечто меня весьма оскорбившее, провела ему болевой прием, отчего он стал орать благим матом. Слух о случившемся дошел до императора, после чего нахал был моментально удален из Петербурга. Теперь, наверное, он трясется на перекладных по дороге в свой родной Клецк, проклиная всех москалей и
– Я знаю, что с тобой опасно связываться, – с улыбкой сказала она. – Интересно, как ты будешь обращаться со своим будущим мужем? Наверное, он при виде тебя будет вести себя тихо, словно мышь, увидевшая кошку.
– А все женщины в душе кошки, – усмехнулась я. – И, если надо, выпускаем коготки. А так мы белые и пушистые.
Барбара захихикала и потянулась, словно она и в самом деле была кошкой. Красивая она все-таки. Красивая какой-то старинной красотой. Моим подругам до нее, как медному котелку до китайской границы. Герке с ней явно повезло. А вот я…
Сашу Бенкендорфа император отправил с каким-то очередным поручением на юг. Когда он вернется – бог весть. С оказией Саша шлет мне записочки, в которых прозрачно намекает мне о своих чувствах. Я его стараюсь держать на некотором расстоянии, но ухаживания его не отвергаю. Есть все-таки в нем что-то, что заставляет биться сильнее девичье сердце…
Нашу грустную посиделку неожиданно нарушил папа, который пришел усталый и пропахший то ли бензином, то ли керосином. Он с Валерием Павловичем – водителем «скорой» – помогает Кулибину построить первый в России пароход. Ну, и заодно довести до ума перегонный куб, с помощью которого из нефти можно будет получать горючее для наших «Тигров» и электрогенераторов.
Кажется, у наших «Винтика и Шпунтика» дела идут неплохо. Папа пришел уставший, но довольный. Он чмокнул меня в щеку, вежливо поздоровался с Барбарой, после чего попросил напоить его чаем. Моя гостья засобиралась было домой, но я уговорила ее посидеть с нами, поболтать. Видимо, Геру сегодня припахал генерал Баринов, и к своему суженому-ряженому Барби не спешила.
К тому же, как я поняла, ей нравилось общаться с нами – пришельцами из будущего. Естественно, о том, что мы пришли в этот мир именно оттуда, она не знала. Герман поклялся, что об этом он своей даме сердца не проболтается. Я тоже помалкивала, а на некоторые вопросы Барби давала уклончивые ответы. Но полька была девицей неглупой и, похоже, кое о чем догадывалась. Тем не менее догадки – это только догадки, и к делу их не пришьешь.
Барби влекло к нам не только то, что мы были своего рода «родственниками» ее любимого. С нами она чувствовала себя своей, она не следила за каждым своим словом и поступком, опасаясь выглядеть неловко. Мы были людьми простыми, но в то же время не совсем простыми. С нами считался император, уважали многие из его окружения. Барби понимала, что это не за красивые глазки. Так что общение с нами было ей не только в удовольствие, но и делом полезным.
За чаем зашел разговор о том, что англичане никак не угомонятся, и что рано или поздно боевые действия возобновятся – папа из-за присутствия Барбары не вдавался в конкретику.
– И Германа могут послать на войну? – испуганно произнесла Барби.
– Могут, – ответил папа, – отхлебывая чай. – Гера воин, и ему не пристало отсиживаться в тылу.
– А как же я? – голос Барби задрожал. – Я хочу отправиться на войну вместе с ним.
– А ты будешь его боевой подругой, – наставительно произнес папа. – Вот поженим вас, и получится такая сладкая парочка, что другие будут смотреть на вас с завистью. Так что, красавица, признавайся – пойдешь ли замуж за Германа нашего?
Барбара залилась краской и кивнула.
– Ну, вот и ладушки, – обрадовалась я. – Так что скоро ты переберешься в дом мужа. Пусть Гера поймет, чем жизнь семейная лучше холостой.
– А ты милая, – папа подмигнул мне, – тоже мотай на ус. Глядишь, подойдет и твой черед идти к венцу.
Часть 4
Зарницы далеких гроз
Пока Наполеон отсутствовал во Франции, стало известно о событиях, которые вряд ли можно назвать счастливыми для Первого консула. Это касалось прежде всего Египетской армии, которую Наполеон тайно покинул в августе позапрошлого года. Дивизионному генералу Жану-Батисту Клеберу, которому было передано командование всеми французскими войсками в Египте, Наполеон оставил запечатанный конверт, в котором лежала записка, объясняющая его поступок, и долг в семь миллионов франков. Для прочих же было заявлено, что главнокомандующий уехал во Францию, чтобы собрать новый флот взамен погибшего при Абукире и подкрепления. Наполеон обещал вернуться через три месяца.
Клебер, впрочем, не сомневался в том, что «этот типчик» – так он презрительно называл своего бывшего начальника – в Египет больше не вернется. Старый служака, однако, не опустил руки, а сумел нанести в марте 1800 года мамелюкскому вождю Ибрагим-бею поражение при Гелиополисе и подавить вспыхнувшее весной того же года восстание египтян. Турки были разбиты и отброшены в Сирию. А Клебер начал переговоры с турками и англичанами о почетной эвакуации остатков армии во Францию.
Но 14 июня 1800 года (по иронии судьбы, в день победного для Наполеона сражения при Маренго) генерала Клебера убил мусульманский фанатик. А дальше началась агония когда-то победоносной армии. 8 марта 1801 года неподалеку от Абукира высадился британский десант под командованием генерала Ральфа Аберкромби. Потеряв 1100 человек из высаженных шести тысяч, турки и англичане начали теснить французов.
Принявший командование после смерти Клебера генерал Мену, перешедший в магометанство и сменивший имя Жан-Франсуа на Абдаллах, попытался снова начать переговоры с противником. 20 марта 1801 года под Александрией он дал сражение 14-тысячной армии генерала Аберкромби. Французы потерпели поражение. Слабым утешением для них стало то, что в бою получил смертельное ранение командующий британскими войсками.
16 мая французский генерал Огюстен Бельяр разбил противника при Аль-Зауме. Но эта победа стала «лебединой песней» Египетской армии, которая к тому времени удерживала лишь Александрию и Каир.
Наполеон, прекрасно понимая, что дни французской армии в Египте сочтены, все же тешил себя надеждой на то, что еще можно как-то продержаться, а потом и попытаться выручить опытных и храбрых солдат и офицеров, получивших бесценный опыт войны на Востоке.
Но в июне этого года наступила развязка. В Каире, окруженный турками и британцами, генерал Бельяр подписал конвенцию о сдаче города. Известие об этом только что поступило в Париж. Наполеон был в ярости.
– Как Бельяр, герой многих сражений, не принудив противника развернуть свои силы, не сражаясь, не попытав счастья, капитулировал перед британцами! Он сдал столицу Египта со всеми ее складами, с четырьмя сотнями вполне исправных пушек, мощными фортами, не сделав ни единого ружейного выстрела! И кто капитулировал? Лучшие в мире солдаты!
Первый консул бегал по своему кабинету, мимоходом смахивая на пол со стола бумаги и в раздражении пиная ногами некстати подвернувшийся ему стул.
– Когда армии полагают, что из критического положения можно выйти без бесчестья посредством заключения конвенций – тогда все потеряно. Это все равно, что доверить оборону и честь оружия старухам с веретенами! Почему Бельяр капитулировал? Кто дал ему право вести себя так пацифистски? Ведь он получил от Республики право посылать ее солдат на смерть ради ее защиты, но не право спасать их за счет общественного блага!
– Скажите, Андре, – спросил он у меня, – как у вас в России поступили с таким вот Бельяром?
Я замялся, пытаясь объяснить Наполеону, что в русской армии не принято сдаваться врагу. А командиров, которые решатся это сделать, ждет суровое наказание.
Поделиться книгой: