Помоги проекту - поделись книгой:
Вообще-то я был сам немного виноват – никто не заставлял меня рисковать жизнью и лезть под выстрелы отмороженных поляков. Для их задержания в усадьбу под Ропшу отправился отряд местного «спецназа», который мы натаскивали в течение последних нескольких недель. Но я посчитал бы себя нехорошим человеком, если кто-то из моих подопечных превратится в «груз 200», а я в это время преспокойно бы отсиживался в Михайловском дворце в обществе прекрасной Барби. Потому-то я прямо сказал Пану, который на днях стал генералом, что должен быть среди тех, кого учил всем премудростям задержания людей, решивших умереть, но не сдаться. И, как показали последующие за этим события, опасения мои оказались не напрасны.
В усадьбе, как доложили люди графа Аракчеева, скрывался один из главарей заговора – князь Адам Чарторыйский. Положение осложнялось тем, что он собрал вокруг себя отъявленных злодеев, которые поклялись умереть, но не выдать москалям своего вожака. Наших парней, попытавшихся незаметно подобраться к убежищу «надежды Речи Посполитой», поляки встретили меткими выстрелами. Двое из них сразу же были убиты наповал, остальные успели залечь и теперь вели оживленную перестрелку с защитниками усадьбы.
Я прикинул, что мы этих ершистых ребят в конце концов ухайдакаем, но вот пана Адама, скорее всего, упустим. И потому велел своим «спецам» не лезть на рожон и вести тщательное наблюдение за поляками, не проворонив того решающего момента, когда они соберутся с силами и ломанутся на прорыв. По рации я запросил у Пана подмогу. Тот обещал прислать мне еще десятка три егерей.
Но для начала следовало немного проредить ляхов. Итак, начнем…
Я прислушался. В кустах, откуда в меня прилетела пуля, было тихо. Достав «кочергу»[13], я осторожно стал осматривать местность впереди меня.
– Ага, вот ты где! – пробормотал я, заметив движение за ровно подстриженным кустом сирени. – Сейчас мы посмотрим, кто из нас лучше стреляет…
Я приготовил свой «винторез», взял в левую руку здоровенный камень и со всей дури зашвырнул его в кусты напротив. Раздался треск сломанных веток. Я на мгновение высунулся из-за дерева и выстрелил. И, похоже, не промахнулся. Обследовав с помощью «кочерги» местность, я увидел лежащее на земле тело в нарядном синем кафтане. Тело несколько раз вздрогнуло, а потом застыло неподвижно.
«Ну вот, пан, ты и проиграл „игру в жмурки“, – подумал я. – Ты славно сражался, но сегодня удача оказалась на моей стороне. Ты умер как мужчина – от пули, а не на виселице, куда тебя наверняка отправили бы за участие в вооруженном мятеже против императора».
Однако вылезать из-за дерева я не спешил. Наверняка убитый мною стрелок был не один. И его смерть должна была вызвать некие телодвижения среди поляков.
Я не ошибся. Вскоре со стороны противника раздались истошные крики:
– Пана Мацея забили! Ратуйте пана Адама!
– Ага, сейчас-то вы и попрете, как алкаши к прилавку ликеро-водочного отдела в понедельник! – усмехнулся я.
– Эй, парни, – крикнул я своим «спецам», из-за укрытий лениво постреливавшим по полякам, – приготовьтесь! Они попытаются нас атаковать! Цельтесь тщательно, стреляйте только наверняка. Вспомните, чему вас учили!
– Все сделаем в лучшем виде, ваше благородие! – отозвался фельдфебель Попов, один из самых толковых здешних «спецов». – Ужо мы покажем супостатам, где раки зимуют!
И, действительно, мои орлы не сплоховали. Когда десятка два конных поляков неожиданно выскочили из ворот усадьбы, их встретили меткие выстрелы «спецов». Через несколько минут все ляхи были убиты или ранены. Но они были, скажем так, отвлекающей группой. Следом за ними также верхами следовали еще десятка полтора поляков, среди которых я заметил и Адама Чарторыйского.
Твердо помня, что этого мерзкого типуса следовало взять живьем, я тщательно прицелился и всадил ему пулю, пардон, в ягодицу. С такой раной далеко верхом не ускачешь. К тому же Чарторыйский оказался довольно чувствительным к ранениям. Он отчаянно заверещал и мешком свалился с лошади. Под прикрытием огня «спецов» я перебежками добежал до лежавшего ничком пана Адама и обезоружил его. Оглянувшись, я увидел, что поляки или убиты, или ранены, или стоят, задрав руки «в гору».
Убедившись, что дело сделано и один из главных участников заговора задержан, я сообщил об этом Пану.
– Молодец, Сыч, чисто сработано. Я скоро к вам сам подъеду. Тогда ты мне доложишь обо всем на месте. Скажу тебе только, что и остальных фигурантов мы уже повязали.
– Наши все целы?
– Все. А вот местный контингент потерял несколько человек. Печально… Но у ребят еще мало опыта. А опыт добывается кровью. Впрочем, что тебе объяснять – ты и сам все хорошо знаешь…
– Понятно, жду, до связи, – произнес я и, почувствовав вдруг неимоверную усталость, присел на камень. Как там моя Барби? Чем она сейчас занимается? Мне неожиданно захотелось увидеть любимую и услышать ее ласковый голос…
– Заходите, мистер Мак-Криди, – сказал немолодой человек, встретивший меня на пороге кабинета. Он был похож на отца Джона Квигли, пастора церкви святого Патрика, куда меня в детстве и юности часто водили на воскресную службу – хоть моя мама и была католичкой, католических храмов в нашем городе не осталось, и она скрепя сердце обычно молилась у англикан.
Вот только в отличие от того доброго пастора, за которым водился один небольшой грешок – уж очень он уважал ирландский виски, – у моего нового знакомого не было никаких признаков подобных предпочтений и в помине. Зато в его облике неуловимо прослеживался облик власти.
Да, для меня у каждого человека – свой отпечаток. Еще ребенком я любил рисовать. Мать меня за это нещадно драла – бумага была недешева, а проку от моих «художеств» она не видела. Вот если бы я стал учеником аптекаря, а когда-нибудь и сам открыл свою аптеку, то это стало бы пределом ее мечтаний. Увы, аптекарь наотрез отказался брать «маленького паписта», сколько мама его ни уговаривала. А другие профессии – пекаря, кузнеца, плотника – меня не прельщали. И я тогда убежал в море юнгой. Для мамы это был серьезный удар – ведь мой отец пропал вместе с его кораблем, а, кроме меня, других сыновей у нее не было. Конечно, у меня были две сестры, но для ирландской матери главное – сын. И этот сын отправился в ту же стихию, где когда-то погиб ее муж.
Но, как ни странно, мое юношеское увлечение сослужило мне неплохую службу. Жизнь моряка – ежедневный тяжелый труд. Но время от времени у меня появлялось немного свободного времени. И я от нечего делать набрасывал карандашом портреты некоторых моих товарищей, потом кое-кого из матросов, а когда их увидел боцман, пришлось рисовать и его, а затем и капитана с первым помощником. Не могу сказать, что мне стало от этого намного легче, но меня с тех пор ни разу серьезно не наказывали, на мою задницу не покушались – в отличие от других юнг.
Время шло, я стал матросом, и теперь уже большим спросом пользовались картины с обнаженными прелестницами, которые я продавал или обменивал на табак. Потом в портах местные умельцы по части татуировок по моим картинкам накалывали изображения развеселых девиц. Надо сказать, что для офицеров я все, как и раньше, делал бесплатно – и они у меня и дальше заказывали портреты.
С тех пор при виде каждого человека я первым делом пытаюсь увидеть его некую внутреннюю сущность. Так, О’Нил – настоящей его фамилии я не знаю – для меня нечто вроде рыцаря без страха и упрека, и это несмотря на теперешний его род деятельности. Виконт больше похож на крысу – они умные, изворотливые, но подлые и не гнушаются пожирать себе подобных. Интересно, что сходство это не только внутреннее, но и в какой-то мере внешнее…
Помню, как прусские жандармы пришли по мою душу. Ничего не спрашивая, они схватили меня, побили и поволокли в каталажку. Оказался я тогда в подземелье мемельского замка – если сам замок потихоньку разваливается, то в подземелье находятся несколько камер, которые используются для содержания арестантов. Камер холодных, мрачных, промозглых – с потолка капает холодная вода, а по полу бегают те самые крысы, которые мне так напоминают виконта…
Проблема была в том, что я совсем не знал немецкого – я всегда смеялся, что говорю на двух языках, английском и ольстерском шотландском, который англичанин не поймет, хоть это по сути тот же язык[14]. Ещё я знаю несколько слов на французском и самые начатки латыни – все-таки я пусть и нерадивый, но католик. Но немецкий, увы, не знаю вовсе.
А мои надсмотрщики каждый день вытаскивали меня на допрос и орали на меня по-немецки. Я им каждый раз отвечал, что знаю только английский, а также просил передать русскому консулу, что «птица вернулась в гнездо». Именно эту фразу заставил меня заучить мой друг О’Нил на случай, если я попаду в руки пруссаков. В ответ меня били – ничего мне не сломали и не выбили, но в камеру я возвращался окровавленным.
Так продолжалось несколько дней. Потом пришел человек, одетый получше и немного говорящий на английском. Я ему разъяснил, что я всего лишь путешествовал по Пруссии – и попросил его передать фразу про птицу русскому консулу. Тот хмыкнул и сказал:
– А говорите, что не при делах.
Но через день меня приодели, смыли кровь, развязали, посадили на повозку и отвезли к консулу. Тот посмотрел на меня, как на пустое место, и произнес:
– Завтра вас отвезут, куда надо.
На следующий день я оказался в Тауроггене, где меня уже ждала карета – самая настоящая!
И мы поехали в Петербург, куда прибыли вчера вечером. А сегодня меня привели в замок, в котором, как мне сказали, живет сам император Павел, к этому господину. Говорил он по-английски весьма неплохо, но со странным акцентом, похожим на колониальный.
– Меня зовут Василий, или Бэйзил, а это, – показал он на человека чуть помоложе, – Игор[15]. А вы, я так понял, Джон Мак-Криди. Можно, я буду называть вас просто Джоном?
– Конечно, Бэйзил.
– Я очень рад, что ваши мучения кончились. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, если вы не против, конечно.
– Конечно, нет. И благодарю вас за мое чудесное избавление.
– Расскажите мне своими словами про вашу одиссею. С момента побега и до того, как вас взяли пруссаки.
– Означает ли это, что я опять попаду в тюрьму в Ревеле? – сник я.
– Нет, конечно! После нашего разговора вы можете быть абсолютно свободны, хотя я надеюсь, что вы примете наше предложение.
– Но я же… враг…
– Уже нет. За вас поручился ваш друг – вы знаете, о ком я говорю.
Я кивнул и начал рассказ. Когда я его закончил, Бэйзил переглянулся с Игором и вопрос задал уже этот:
– Опишите, пожалуйста, этого виконта.
– Если вы дадите мне бумагу и карандаш, я смогу его изобразить.
– Однако… – И Бэйзил выдал мне и то, и другое.
Я принялся за работу и минут через пятнадцать протянул им листок.
– Готово!
Бэйзил посмотрел на мое произведение и сказал:
– Джон, а вы не думали о том, чтобы стать художником? Это великолепно! Но вот насколько это похоже на оригинал?
Я взял другой листок и изобразил на нем Керригана, на втором – самого Бэйзила, а на третьем – Игора.
– Поразительно! Джон, у вас редкий дар – люди у вас получаются как живые! Не хотите ли поработать на нас? Причем не только по художественной части – хотя и это будет весьма востребовано, ведь еще никто не изобрел фотографию.
Я не стал спрашивать, что это за фотография такая, и лишь ответил:
– Я очень вам благодарен, Бэйзил, и с радостью принимаю ваше предложение.
– Вы даже не спросили про ваше вознаграждение.
– Я не сомневаюсь, что вы меня не обидите, – улыбнулся я.
– Одна просьба – учите поскорее русский язык. Если надо, мы вам найдем учителя. А потом это даст вам возможность поступить в Академию художеств. Если захотите, конечно. А пока вас отведут туда, где вы будете жить, а затем мы хотели бы показать вас врачу – особенно после того, что вы пережили в прусской тюрьме.
– Спасибо. Но у меня тоже есть просьба. Не позволите ли мне увидеть мадемуазель Ольгу? Ей мой друг О’Нил просил кое-что передать на словах…
– Она и будет тем врачом, который вас осмотрит.
– Ну что ж, выходите, джентльмены, – насмешливо произнес Джереми. – Ваша очередь.
Я закутался в парусиновый плащ и взлетел на палубу корабля. За мной, держась за все, за что можно держаться, последовал виконт.
Дул сильный ветер с моря, из-за чего дождь лил практически параллельно земле – точнее, палубе. Несмотря на то что уже было, как мне показалось, около двух или трех часов дня, берега сквозь пелену дождя было практически не видно. Мы спустились в баркас по веревочной лестнице – мне пришлось поддерживать своего спутника – после чего, повинуясь гребцам, наша посудина сначала резво помчалась вдоль берега, потом повернула в какую-то бухточку, а затем вошла в речку и причалила к пологому берегу.
– Выходите. Вон там, в двух милях, и находится Сент-Лоренс. Там спросите дом старого Вилли. Передадите ему привет от Джерри и скажете, чтобы он доставил вас в Молдон. Оттуда ходит дилижанс до Уитэма. А в Уитэме останавливаются дилижансы из Нориджа, Ипсвича и Колчестера в Лондон.
– А сколько нам туда ехать? – спросил виконт.
– Если повезет, доберетесь до Уитэма сегодня к ночи. Если же нет… В Молдоне найти комнату на ночь – не проблема. Спросите у Вилли, к кому лучше обратиться. Вот только не вздумайте давать самому Вилли больше шиллинга – он, паршивец, увидев, что вы не местные, попробует заломить вам такую цену…
– Да и шиллинг за семь-восемь миль на баркасе – весьма недешево, – ввернул я.
– Ирландец, судя по говору? Знаю я вас, вы все скряги… Ну что ж, можете и пешком прогуляться, если хотите… Вот только это миль пятнадцать, наверное, или чуть меньше. Да и погода к этому не очень-то располагает.
– Благодарю, – кивнул я, выскочил из лодки и помог выбраться виконту, а затем протянул шиллинг Джереми, хотя за все ему было давно оплачено.
– Не ожидал, не ожидал такого от гибернианца[16], – покачал головой Джереми. – Спасибо. Если что, то я всегда к вашим услугам.
«Да, – подумал я, – куда мне точно не хотелось бы снова попасть, так это в Англию. Моя самая, наверное, нелюбимая страна. Но русские друзья меня попросили, и я не сумел отказаться».
Когда мы бежали из Кёнигсберга, то сначала добрались до Пиллау, откуда я надеялся уйти если не в Англию, то хоть в Гётеборг. Увы, там мне объяснили, что по ту сторону Эресунна сейчас все глухо – особенно после «копенгагирования». Можно дойти до Мальмё, но не дальше. И аккурат на следующее утро туда уходил корабль, на котором мы и заночевали перед выходом.
Но в Мальмё, где я спросил про корабли, следующие в Англию, мне сказали, что торговля с Англией полностью прекратилась после обстрела Копенгагена и разгрома Нельсона у Ревеля. И вряд ли в ближайшее время возобновится – таков приказ его величества короля Швеции Густава Адольфа. Кэри было приуныл, но я завел его в пивную и сказал:
– Ждите здесь.
– Так, может, лучше я с тобой?
– Люди, к которым я иду, не любят незнакомцев. Как мне и рассказал Ганс, домик, который был мне нужен, находился на улочке Простгатан, что недалеко от порта. Он мало чем отличался от соседей, кроме синей окантовки окон. Я постучал, как мне и было велено – два раза, пауза, один раз, пауза, три раза.
Дверь медленно открылась, и на меня без особой приязни посмотрел здоровенный бородатый детина с пистолетом в руке. Он спросил что-то по-шведски, причем, судя по его интонации, фраза означала что-то вроде: «А ты кто такой?» и «Какого черта тебе надо?»
– Привет тебе от Ганса, – сказал я по-немецки. – Из Ревеля.
– Это тот рыжий коротышка?
– Да нет, светловолосый, и коротышка только по сравнению со мной. А тебя даже чуть повыше.
– Похоже, знаешь ты эту старую бестию…
– Не такой уж он и старый. Старше меня лет на пять, наверное.
– Ладно, вижу, что ты его и правда знаешь. Заходи.
Узнав о том, что мне нужно, он лишь сказал:
– Непросто сейчас попасть в Англию. Тем более с товаром.
– А товара-то у нас и нет. Еле-еле сами ноги унесли из Пруссии.
– Слыхал я что-то про заварушку в Мемеле. Вы не оттуда?
– Да нет, из Пиллау.
– А зачем в Англию? Ты что, англичанин?
Поделиться книгой: