Помоги проекту - поделись книгой:
Я говорю не только об этой жизни, но и о той жизни, в которую я верю и к которой устремлен.
Признаваясь здесь — я придаю себе форму и сущность, в которых однажды буду существовать после смерти.
Я действительно могу быть по-настоящему равнодушным к тому, что говорят об этой моей книге в том или ином лагере. Я передал это совсем в другие руки, а именно, в руки судьбы, всезнающего Провидения, в ком нет ни благосклонности, ни неблагосклонности, а есть только справедливость и истина.
Ничего нельзя скрыть, и ничего нельзя приукрасить.
Придется говорить как на духу и честно рассказать, как все было и как есть, даже если это будет выглядеть не слишком респектабельно, или даже как бы больно ни было.
Было изобретено выражение «проблема Карла Мая». Что ж, я принимаю это и понимаю.
Никто из тех, кто не читал и не понимал мои книги, но до сих пор их осуждает, не разрешит эту проблему за меня.
Проблема Карла Мая — это человеческая проблема — перенесенная из большого всеохватывающего множественного числа в единственное число, в персонализированную индивидуальность.
И точно так же, как эта человеческая проблема должна быть решена, проблема Карла Мая также должна быть решена, и никак иначе!
Тот, кто не может разрешить загадку Карла Мая удовлетворительным, гуманным способом, ради Бога, может оставить свои попытки и придержать свои неадекватные домыслы при себе в решении сложных человеческих проблем!
Ключ ко всем этим головоломкам уже давно существует. Христианская церковь называет это «первородным грехом».
Знать праотцов и праматерей означает понимать детей и внуков, и только человечному, истинно благородному человеческому характеру дано быть правдивым и честным по отношению к предкам затем, чтобы стать правдивым и честным также и по отношению к потомкам.
Прояснить при свете дня влияние умерших на живых — это блаженство справа и искупление слева для обеих сторон, и поэтому я должен отразить именно так, как это и было на самом деле, независимо от того, покажется ли это ребячеством кому-то или нет. Я должен быть верным не только им и себе, но и своим собратьям. Возможно, кто-то сумеет извлечь уроки из нашего примера, как поступать правильно и в их случае…
Совершенно неожиданно мать унаследовала дом от дальнего родственника и несколько небольших льняных кошельков.
В одном из этих кошельков было только два пенни, в другом целых три пенни, а в третьем — звонкие гроши. В четвертом было целых пятьдесят пфеннигов, а в пятом и последнем было десять старых монет по восемь грошей, пять гульденов и четыре талера.
Это была удача! Казалось, что для бедняков это миллион!
Правда, дом был всего в три окна, довольно узких, и построен из дерева, но зато он был трехэтажным и имел голубятню наверху под коньком, что, как известно, не часто бывает в других домах.
Бабушка, мама моего отца поселилась на первом этаже, в комнате с двумя окнами у входной двери.
Дальше находилась комната для мытья и прачечная, которую сдавали в аренду другим людям за два пфеннига в час. Были счастливые субботы, когда эта аренда приносила десять, двенадцать, а то и четырнадцать пфеннигов. Это значительно укрепляло достаток.
Родители наши жили на первом этаже. Имелся механический ткацкий станок с заводным колесом.
На втором этаже спали мы с колонией мышей и некоторыми более крупными грызунами, вообще-то обитавшими в голубятне и приходящими к нам в гости лишь ночью.
Еще был подвал, но он всегда пустовал. Когда-то в нем стояли мешки с картошкой, но они принадлежали не нам, а соседу, не имевшего подвала. Бабушка говорила, что было бы лучше, если бы погреб принадлежал ему, а картошка — нам.
Двор был достаточно вместительным, чтобы мы пятеро могли выстроиться в очередь, не задевая друг на друга.
Рядом был сад, в котором росли старые деревья: куст бузины, яблоня, слива, и там же был бассейн с водой, который мы назвали «пруд».
Если мы простужались, нам подавали чай из бузины, чтобы мы хорошо пропотели, как это делается при обычной простуде, но это длилось недолго, потому что, если простужался кто-то один, все остальные начинали кашлять и тоже хотели пропотеть.
Яблоня всегда цвела очень красиво и очень обильно; но так как мы слишком хорошо знали, что яблоки вкуснее всего сразу после цветения, то их обычно собирали в начале июня.
Но вот сливы были для нас священными. Бабушка их очень любила. Их пересчитывали каждый день, и никто не осмеливался их трогать. Мы, дети, получали больше, намного больше, чем было положено.
Что же до «пруда», то он был очень богат, но, к сожалению, не рыбой, а лягушками. Мы все знали их лично даже по голосу. Всегда их было от десяти до пятнадцати. Мы кормили их дождевыми червями, мухами, жуками и множеством других замечательных вещей, которыми мы сами не могли наслаждаться по гастрономическим или эстетическим причинам, и лягушки также были нам очень благодарны. Они знали нас. Они выходили на берег, когда мы приближались к ним. Некоторые даже позволяли поймать и погладить себя.
Но настоящая благодарность звучала вечером, когда мы засыпали. Никакая сельская цитра не могла доставить больше радости, чем наши лягушки.
Мы точно знали, кого из них слышим, будь то Артур, Пол или Фриц, когда же они начинали петь дуэтом или же хором, мы вскакивали с постели и открывали окна, чтобы квакать, пока мама или бабушка не приходили и не возвращали нас обратно.
К сожалению, однажды в город приехал так называемый окружной врач для проведения так называемого медицинского осмотра. Все было не по нему. Этот странный и черствый человек, увидев наш сад и наш прекрасный пруд, схватился за голову и заявил, что эти чума и холера должны немедленно исчезнуть.
На следующий день полицейский Эберхард принес бумагу от городского судьи Лайрица, в которой говорилось, что пруд должен быть засыпан в течение трех дней, а колония лягушек должна быть уничтожена — плюс штраф на пятнадцать «добрых грошей».
Мы, дети, возмутились. От мысли о гибели лягушек нас бросило в жар! Мы посоветовались, нашли решение и выполнили его. Пруд был настолько мелок, что мы сумели выловить лягушек. Мы их положили в большую корзину с крышкой и отнесли за стрельбище к большому глубокому пруду — впереди шла бабушка, за ней мы. Там каждого по одному вынимали, ласкали, гладили и отпускали в воду.
Сколько было горьких вздохов, сколько пролилось слез и сколько сокрушительных приговоров было вынесено в отношении так называемого окружного врача, сейчас уже трудно установить — более, чем через шестьдесят лет. Но я до сих пор точно знаю: чтобы положить конец нашей ужасной душевной боли, бабушка заверила нас, что каждый из нас может вернуться домой ровно к десяти.
В тот год, когда мы унаследовали дом в три раза больше, с садом в пять раз больше, в котором имелся пруд в десять раз больше, с лягушками в двадцатикратном количестве. Это вызвало внезапную и приятную перемену в нашем настроении. Мы с радостью поехали домой вместе с бабушкой и пустой корзиной с крышкой.
Это произошло в то время, когда я уже не был слепым и уже мог выходить.
Я не родился слепым и не имел наследственных физических недостатков. Отец и мать, определенно, были сильными, здоровыми натурами. Они никогда не болели вплоть до самой смерти. Утверждение о врожденном изъяне — несправедливо, и я абсолютно не могу с этим согласиться.
Тот факт, что вскоре после рождения я настолько серьезно заболел, что потерял зрение и томился целых четыре года, был результатом не наследственности, а чисто бытовых условий, бедности, незнания и пагубных лекарств, жертвой которых я стал.
Но как только я попал в руки компетентного врача, мое зрение вернулось, и я стал очень сильным и выносливым мальчиком, достаточно сильным, чтобы бороться с кем и с чем угодно.
Но прежде чем начать рассказ о себе, я должен какое-то время побыть в той среде, в которой прожил свое первое детство.
Мать унаследовала еще и долги за дом. Взыскивались проценты. В результате мы только жили почти бесплатно, да и то не совсем. Мать была бережливой, и отец был по-своему бережлив. Но поскольку он был неумерен во всем — в своей любви, в гневе, в прилежании, в похвале, в упреках, таким же был и в своей рассудительности.
Разумно было бы рассудить, что небольшое наследство может стать только стимулом для сохранения сбережений и освобождения дома от долгов. Но даже если он действительно не мог поверить, что внезапно стал богатым, то все-таки мог предполагать, что теперь может перейти к другому образу жизни.
Он всю жизнь воздерживался за ткацким станком от всякой внешней борьбы. Теперь у него был дом и у него были деньги, много денег. Он мог достичь чего-то другого, лучшего, чего-то более удобного и более полезного, чем ткачество. Перед сном в своей постели он погружался в мечты. Пока он лежал в постели, не в силах заснуть и размышлял, что же предпринять, он слышал, как крысы грохочут над ним в пустой голубятне. Это грохотание повторялось изо дня в день, и поэтому, как это хорошо понятно любому психологу, он решил прогнать крыс и завести голубей. Он захотел стать торговцем голубями, хотя мало что понимал в этом деле. Он слышал, что здесь можно заработать много денег, и считал, что даже без необходимых специальных знаний у него достаточно ума, чтобы стать более ловким, чем любой торговец. Крыс прогнали и завели голубей.
К сожалению, без денег это приобретение не обошлось. Маме пришлось пожертвовать одним из своих мешочков, может быть, двумя. Она сделала это неохотно.
Она не радовалась голубям так как мы, дети. Больше всего нам нравилось наблюдать, как менялись милые существа, покрываясь нежным пухом и оперяясь.
Он купил две пары очень дорогих «синих» голубей. Принес их домой и показал нам. Он надеялся заработать на них как минимум три талера.
Через несколько дней синие перья оказались на земле: они были ненастоящими, просто приклеенными.
Драгоценные «синие» оказались не слишком ценными полевыми белыми голубями.
Отец купил очень красивого молодого серого голубя за талер и пятнадцать добрых грошей. Спустя короткое время выяснилось, что голубь слепой по возрасту. Он не вылетал из чердака, его стоимость была равна нулю.
Такие и подобные им случаи умножились. В результате маме пришлось пожертвовать третьим мешочком для развития торговли голубями.
Конечно, отец тоже очень старался. Он не бездействовал в праздности. Он обошел все рынки, все гостиницы и таверны, чтобы купить или найти покупателей.
Вскоре он купил горох; душистый горошек, который получил «наполовину бесплатно».
Он постоянно переезжал из одной деревни в другую, от одного фермера к другому. Он все время приносил домой сыр, яйца и масло, в которых мы не нуждались.
Он покупал их слишком дорого для того, чтобы фермеры склонились к торговле, а избавлялся от них лишь с большими усилиями и потерями.
Эта неустойчивая бесполезная жизнь не способствовала, а лишала счастья в доме; это съело даже остальные льняные кошельки.
Мать напрасно увещевала добрыми словами. Она рассердилась и замолчала, пока это не стало грехом продолжать.
Тогда она решилась и пошла к городскому судье Лайрицу, кто в данном случае показал себя гораздо более разумным, чем в те времена с нашими лягушками.
Она описала ему всю свою ситуацию. Она сказала ему, что хотя она очень и очень любит своего мужа, в первую очередь она должна заботиться о благополучии своих детей. Она сообщила ему, что кроме кошельков, о которых она говорила до сих пор, у нее есть еще один, который она еще не показывала своему мужу, но хранила в секрете. Городской судья должен проявить любезность и подсказать ей, как она может вложить эти деньги, чтобы защитить себя и своих детей. Она поставила перед ним сумку. Он открыл ее и посчитал. Было шестьдесят твердых, блестящих, хорошо начищенных талеров.
Поразительно! Так подумал об этом городской судья Лайриц, затем он сказал: «Моя дорогая фрау Май, я знаю вас. Вы хорошая женщина, и я Вас поддерживаю. Наша акушерка состарилась, нам нужна молодая. Вы поедете в Дрезден и станете акушеркой на эти деньги. Я ручаюсь! Если вы вернетесь с хорошими оценками, мы сразу вас примем на работу. Даю вам слово. Но если у вас будут низкие оценки, мы не сможем вас нанять. А теперь идите домой и скажите своему мужу, чтобы он сразу пришел ко мне, мне нужно с ним поговорить!»
Это произошло. Мать уехала в Дрезден. Она вернулась с первыми оценками, и господин Лайриц сдержал свое слово, ее наняли.
Во время ее отсутствия домом управляли отец и бабушка. Это было трудное время, время страданий для всех нас.
Случилась оспа. Мы, дети, заболели все. Бабушка едва держалась на ногах, как и отец. У одной из сестер больная голова превратилась в деформированную забинтованную шишку. Лоб, уши, глаза, нос, рот и подбородок полностью исчезли. Врачу пришлось искать губы ножом, прорезая бинты, чтобы дать пациентке хотя бы немного молока. Она до сих пор жива, самая счастливая из нас, и никогда больше не болела. Мы все еще можем видеть шрамы, которые доктор оставил на ней, когда искал ее рот.
Когда мама вернулась, это тяжелое время еще не закончилось, но ее пребывание в Дрездене принесло мне огромное счастье.
Благодаря своей напряженной работе и спокойствию, глубокому серьезному характеру, она заслужила благосклонность двух профессоров, Гренцера и Гаазе, и рассказала им обо мне, жалком, слепом и эмоциональном мальчике.
Ей предложили отвезти меня в Дрезден, где ей окажут помощь эти два господина. Это вскоре произошло и завершилось чудесным успехом.
Я научился видеть и вернулся домой, сразу же поправляясь и восстанавливаясь.
Но все это потребовало огромных, великих жертв, разумеется, только ввиду наших бедных обстоятельств.
Мы были вынуждены продать дом ради всех необходимых расходов — и все равно той небольшой суммы, которую мы выручили, едва хватило для покрытия самого минимума. Мы переехали в арендованный дом.
А теперь о человеке, который оказал самое глубокое и наибольшее влияние на мое развитие в психологическом отношении.
В то время как мать нашей матери родилась в Хоэнштайне и поэтому ее называли «бабушкой из Хоэнштайна», мать моего отца происходила из Эрнстталя, и поэтому ее следовало называть «бабушкой из Эрнстталя».
Последняя была очень своеобразным, глубоким, благородным и, я бы даже сказал, загадочным существом. С юности она являлась для меня душевной, волнующей загадкой, о глубине которой я мог только догадываться, но никогда не мог ее разгадать.
Откуда она все это брала?
Очень просто: это была — душа, ничего кроме души, и сегодняшняя психология знает, что это означает.
Она родилась в глубочайшей нужде и выросла в самых глубоких страданиях; поэтому она на всё смотрела с надеждой, всё видела глазами упования, жаждущими искупления. А того, кто способен надеяться и доверять правильному пути, оставив несчастья позади себя, того впереди ждет только солнечный свет и мир Божий.
Она была дочерью бедных людей, потеряла мать в раннем возрасте и должна была содержать отца, который не мог ни стоять, ни лежать, прикованный к старому кожаному креслу на протяжении многих лет до самой смерти. Она ухаживала за ним, проливая бесконечные слезы и принося бесконечные жертвы. Бедность позволяла ей только самое дешевое жилье. Окно ее комнаты показывало только кладбище, не более того. Она знала все могилы и думала только об одном пути для себя и своего отца — из своей скудной каморки — об упокоении в гробу на кладбище.
У нее появился человек, полюбивший ее, добрый и честный с ней, но она отказалась от отношений и совместного будущего с ним.
Она просто хотела принадлежать отцу, оставаясь в полном одиночестве, и молодец согласился с ней. Он ничего не сказал, но ждал и остался верен ей.
Там, на верхнем этаже, стояла старая коробка с еще более старыми книгами. Это были реликвии в кожаном переплете разного содержания, как духовного, так и мирского. Легенда гласит, что когда семья была еще богатой, в ней были священнослужители, ученые и много путешествовавшие джентльмены, о которых эти книги напоминают нам и сегодня.
Отец и дочь умели читать; они оба научились этому самостоятельно. Вечером, после дневной работы и трудов они зажигали маленькую старую лампу, и один из двоих читал вслух. Прочитанное обсуждалось потом в перерывах.
Уже по двадцать раз были прочитаны книги, но всегда все начиналось сначала, потому что всегда появлялись новые мысли, которые казались лучше, прекраснее и правильнее предыдущих.
Самым читаемым стал довольно большой и уже сильно зачитанный том, название которого было:
Хакавати
Истории из Азии, Африки, Турции, Аравии, Персии и Индии, переводы с описанием, объяснением и толкованием, а также подробными пояснениями и иллюстрациями
от
Кристиана Кречманна
Издано в Германии
Напечатано Вильгельмом Кандидусом
В этой книге было множество особенных восточных сказок, которых не было ни в одном другом сборнике сказок.
Бабушка знала все эти сказки наизусть.
Обычно она повторяла слово в слово то же самое, но в некоторых случаях, когда она считала это необходимым, вносила изменения и дополнения, из которых становилось ясно, что она очень хорошо знала дух того, о чем рассказывала и чему позволяла вступить в силу.
Ее любимой сказкой была сказка о Ситаре; позже она стала и моей, потому что она рассматривает географию и этнологию нашей Земли и ее жителей с чисто этической точки зрения.
Но это только для пояснения.
Поделиться книгой: