Помоги проекту - поделись книгой:
— Отдыхайте, мои орлята, набирайтесь сил, — говорила она.
Так было два дня.
Утром третьего дня ребята исчезли. До полудня отец не особенно беспокоился. Но ближе к вечеру родители встревожились.
— Значит, совсем убежали, — повторял отец, то и дело выходя на крышу.
Мать молчала, ее лицо стало пасмурным.
У меня в глазах сгущались тучи, вот-вот готовые пролиться дождем. Без новых друзей было как-то пусто.
Вечером, с шумом распахнув двери, в комнату ворвались мальчики. Щеки их горели, глаза сияли. Садулаг прижимал к груди, как драгоценный клад, свою шапку. Лицо отца прояснилось, мама вопросительно глядела то на одного, то на другого.
— Патимат, я поймал тебе куропатку! — крикнул Садулаг. — Смотри, вот она у меня в шапке.
Действительно, в шапке Садулага сидела испуганная куропатка. От радости я запрыгала.
— И мне, и я хочу, — захныкала Нажабат.
— И тебе бы я поймал, да вот он спугнул, — объяснил Садулаг.
— Не стоит держать в неволе птицу, привыкшую к свободе, — сказал отец.
— Ты огорчаешь мальчиков. Они счастливы, совсем как охотники, убившие льва, — шепнула мать.
— Это наш подарок Патимат, — захлебываясь от восторга, говорил Садулаг. — Куропатка станет ручной. А пока смотри, чтобы она не улетела. — Он передал мне птицу.
— Ну, если это подарок… — смягчился отец.
— Дядя Ахмед, можно я возьму доску и гвозди, собью для нее домик? — спросил Садулаг.
— Много разговариваешь, — толкнул его локтем Хизри.
— Рот у меня не только для того, чтобы жевать, — отозвался Садулаг.
— Дети, вы, наверное, проголодались, — сказала мать и пригласила всех к столу.
Через день отец повез Садулага и Хизри в Махачкалу. Мы всей семьей пошли их провожать. Больше других печалилась я.
— Папа, возьми и меня тоже, — просила я. — Возьми!
Мальчики обещали часто к нам приезжать…
Не знаю, сколько бы стояла я на дороге, глядя им вслед, если бы не Омардада. Он возвращался домой и, увидев меня, окликнул.
— В чем провинилась куропатка? — он погладил птицу по головке. — Зачем ты держишь ее под арестом?
— Мне ее подарил Садулаг…
— Ты только посмотри, дочка, какие печальные у нее глаза!
Сквозь слезы посмотрела я на свою пленницу, и мне показалось, что птица тоже плачет.
— Она горюет, что уехали Садулаг и Хизри? — спросила я Омардаду.
— Нет, доченька, — ласково ответил Омардада, — у нее отнята свобода.
— Ведь я ее хорошо кормлю, насыпаю зерна, наливаю воды. Садулаг сказал, что она будет ручной.
— Ты еще несмышленыш, Патимат. Пойдем, я тебе расскажу кое-что.
— Сказку, Омардада? — обрадовалась я.
— А уж и не знаю, сказку или быль слышал я от отца. Тогда я тоже еще был глупым и ловил птиц.
Я теснее прижала к себе куропатку.
— Сядем, доченька, здесь, на меже. Видишь, как славно и дружно созревают колосья? Слышишь, как они шепчутся между собой?
Я прислушалась к тихому шелесту желтеющей пшеницы.
— А о чем они шепчутся? — спросила я.
— Сама научись понимать язык природы. У каждого цветка, у всякой травинки свой голос, свои секреты.
Я приложила ухо к траве. Ничего я не услышала и не поняла, но мне стало любопытно. «А вдруг и колосья, и цветы, и травы вправду живые и разговаривают?»
А Омардада поглядывал по сторонам и чему-то улыбался.
— Ну, а сказка? Я хочу сказку, Омардада!
— Было это очень давно. Один король, путешествуя по чужой стране, очутился в прекрасном, благоухающем саду. До него донеслась песня, такая нежная и сладостная… Подобной ему никогда не приходилось слышать. Король велел остановиться в этом саду на ночлег и найти звонкоголосую певунью. Оказалось, что пела некрасивая серая птичка. Но она никому не давалась в руки. Король обещал большую награду тому, кто поймает ее, — и к утру держал в руках соловья. Счастливый, возвращался король в свое королевство, но, к его удивлению, невзрачная пичужка молчала всю дорогу. Не запела она и во дворце, в золотой клетке, где ее вкусно кормили. Тогда, собрав всех своих министров, король спросил у них совета — как заставить запеть упрямую пленницу. Самый мудрый советник сказал, что он слышал, как соловей время от времени шепчет одно только слово «ватан»[7]. «Ватан? — король удивился. — Неужели родина этой птицы лучше моей страны? А может, гнездо у нее там из драгоценных камней, если не нравится ей золотая клетка?»
Велел король привязать к лапе соловья тонкую нить. Выпустили птицу из клетки, а король, окруженный свитой, последовал за соловьем, держа в руках кончик нитки. Мало ли, много ли дорог прошли они или проехали, как вдруг соловей сел на колючий куст — там было его гнездо. А когда обрезали нитку, соловей на свободе пел свою чудесную песню, да так, что даже жестокий король прослезился. Патимат, что значит свобода для птицы! Отпусти куропатку — пусть летит в свое гнездо!
— Нет, ни за что! — я крепче прижала птицу, хотя сказка Омардады меня тронула. — Садулаг сказал, чтобы я ее приручила…
— А может, в гнезде ее птенчики, которые не умеют еще летать, и ждут, когда мама принесет им поесть.
Я молчала и плакала.
— Ну, если тебе так хочется, пусть поживет у тебя. Но подумай хорошенько над моими словами, Патимат! — Омардада рукавами рубахи вытер мои слезы.
— Мне жаль куропаткиных деток, они, наверное, голодные, — проговорила я, всхлипывая. — Я отпущу ее.
Омардада поднял куропатку на вытянутой руке.
— Лети, птица! — сказал старик. — Унеси от нас все несчастья, все болезни, все невзгоды.
Куропатка на мгновение застыла, потом взмахнула крыльями и полетела. Мы с Омардадой смотрели вслед, пока она не превратилась в точку.
Омардада держал меня за руку, а мне не терпелось побежать домой, обнять маму. Воображение меня уносило, как ручей щепку после дождя. Я видела птенцов в холодном гнезде. Как обрадуются они, увидев свою маму.
— Где ты пропадаешь, Омардада? — услышала я голос Тажудина. — Вчера вечером зашел к тебе — не застал, сегодня с утра опять тебя не было.
— Ты прав — поздно я пришел вчера и рано ушел сегодня.
— Халун тебе передала? Я готовлюсь к свадьбе сына. Придется, друг, мне помочь! Не успевают всюду мои руки.
— Спасибо, Тажудин, за приглашение. Дай аллах, чтобы тебе гостей приходилось звать только на свадьбу. Дай аллах радостно и весело ее сыграть! Да будут Счастливы молодые!
— Спасибо, спасибо. Время-то идет. И у тебя сыновья подрастают… Ну прощай, я дома своих не нашел, поищу в поле. Счастливый тебе путь! Жду от тебя подмоги.
— Я пойду домой, Омардада, ладно? — сказала я.
— Иди, иди, доченька! Халун передай, может быть, и не вернусь вечером. Надо подняться в горы за бараном. Видишь какое дело! Тажудин будет сына женить!
IV
Омардада и Тажудин — друзья. Всегда советовался Тажудин с Омардадой, верил в его мудрое слово. Омардада не раз провожал друга ка высокогорные пастбища, а когда подходило время, шел встречать, не считаясь с трудной и дальней дорогой. И хотя дело чабана пасти овец, а не выращивать хлеб, любил Тажудин землю.
Как и Омардада, не пропускал он ни одного праздника, соблюдал все старинные обычаи и обряды.
…Рано утром, завязав парчовый платок на шее кудрявого барана — подарок невесте, — из дому вышли Омардада и Халун. Он впереди, она сзади.
— Смотри, смотри! — крикнула Хуризадай со своего крыльца соседке. — Халун и Омардада учат нас, с чем надо идти на свадьбу.
— Не завидуй, Хуризадай, этим подаркам! — откликнулась соседка, обозленная тем, что ее не пригласили. — Если тебе дают пригоршню, ты должна вернуть две. У Тажудина — один сын, а у Омардады — два. Тажудину придется раскошелиться на двух баранов и на два платка!
Единогласно Омардаду избрали тамадой — последние годы другого тамады на свадьбах не знали.
Гости за столом ведут себя по-разному. Один после первого же выпитого рога надувает губы и ищет, к чему бы придраться и кого бы поколотить. Другой никому не позволяет рта открыть, громко выбалтывает свои сердечные тайны десятилетней давности. Третий, подперев подбородок рукой, плавает в волнах грусти и печали. А за столом должны царить мир и веселье! Тамада все видит, все слышит, не забывая произносить заздравные тосты.
Омардада следит, как бы где не появилась «трещина», не вспыхнула бы ссора. Осторожно направляет он речку многословия в берега. В сердце загрустившего вливает веселье. Совсем не просто быть тамадой. Он встает с огромным рогом тура, наполненным бузой. По обычаю, осушить рог первым должен тамада. За ним — остальные. Все ждут знака тамады, как солдаты — приказа командира.
Омардада провозглашает тост за седобородого деда — самого старшего в семье, увидевшего уже четвертое свое поколение, — за трудолюбивые, щедрые руки его, заложившие фундамент этого дома.
Глоток из рога, взгляд на кипящую бузу — и Омардада, побледнев, поднимает глаза к потолку, прося помощи у аллаха. Словно льда коснулись его губы, но не вправе тамада отвести рог ото рта. Незаметно скосив глаза вниз, Омардада еще раз взглянул в полный до краев рог — там плавал мертвый мышонок. Омардада перевел взгляд на землю: «Мать-кормилица, помоги советом!» Но земля, как всегда, хранила мудрое молчание.
Омардада огляделся вокруг — все ждут знака тамады. Если гости узнают, что в бочке, из которой налито это вино, плавал мышонок, — как пули, не попавшие в цель, упадут рога на землю. Зря прольется месяцами ожидавшая своего времени буза, погаснет смех. Что это за свадьба? Тамада не будет тамадой, если он не придумает, как поступить. Недаром народ говорит: «Тамада, если надо, даже дерево с ветвями проглотит». Мгновенья летели. Омардада, зажмурив глаза, осушил рог и перевернул его, чтобы показать — на дне не осталось ни капли.
«Порой даже аллах не ведает, что знают губы», — вспоминая этот случай, говорил он мне потом.
— Тамада молодец!
— Будь здоров и счастлив! — кричали гости, не подозревая, какую жертву принес тамада ради общего блага.
Кипящая буза вновь наполнила опустевший рог тамады. Первая пара закружилась в лихой лезгинке Я потихоньку наблюдала за взрослыми. Мама не могла оставаться здесь долго — она кормила Магомед-Жавгара, а мне сказала, чтобы я, когда праздник кончится, пошла ночевать к Омардаде.
Изрядно опьяневшего Омардаду Халун с трудом тащила домой. Я молча шла сзади.
— Что с тобой сегодня? — ворчала Халун на мужа. — Люди осудят: тамада напился до потери сознания.
— Я пьян? И ты говоришь, что я много выпил? — обижался Омардада, вырываясь из рук жены.
— Да что ты! Я молчу. Ты совсем трезвый. Только идем скорее домой — время позднее!
— А… Раз ты думаешь, что я пьяный, сейчас полезу на вершину горы… — бушевал Омардада.
— Ну кто тебе говорит, что ты пьяный? Выпил немного… Пойдем домой!
— Ты пойми… Я все помню и даже, отдавая душу Азраилю, буду помнить, как она плавала в пене.
— Кто это она? Где плавала? — рассердилась Халун. — Я понимаю, почему ты хочешь один куда-то идти. К кому тебя тянет?
— Не надо ревновать, дорогая Халун! Я ее проглотил! И никогда не забуду…
— Кого это ты не можешь забыть?
— Да я же ее проглотил, проглотил, но это секрет!
— Ну, Омардада, и на рваное платье найдется лоскут. Не сошелся на тебе свет клином. Я все прощала… Признавайся во всем до конца, иначе в дом тебя не пущу. Постыдился бы своих сыновей. — Халун захлопнула ворота перед носом мужа. — Иди к той, о которой ты в пьяном виде вспоминаешь! — крикнула она уже со двора.
Омардада растерянный стоял у ворот, и мне стало жалко его. За что же тетя Халун не пускает Омардаду домой?
— Пойдем к нам ночевать, — предложила я ласково.
— Видишь, Патимат, до чего дело дошло! — Омардада явно искал у меня поддержки. — Завтра поеду в район и объявлю, что пора закрывать женотделы! Жены будут скоро гнать нас из аула. На каждом собрании только и слышно: «Женщину надо любить, женщину надо уважать, женщину надо на руках носить». А к чему это привело? Они сели нам на голову… — говорил Омардада, входя к нам в дом. Мама удивилась, увидев нас.
Омардада хитро улыбнулся.
— Если явится моя старуха, скажи, что меня здесь нет. Парихан, уверяю тебя, сейчас будет веселее, чем на свадьбе.
Мама напоила Омардаду крепким чаем.
Услышав поспешно приближающиеся шаги, Омардада спрятался в папиной комнате — так мы называли спальню родителей. В дверь ворвалась возбужденная Халун. Я ее никогда такой не видала. Она была бледна, как мел, глаза стали большими и блестящими. На мгновение она задержалась у двери, обведя комнату гневным взглядом, сорвала с головы платок и бросила его на стол.
— Вот, Парихан. Ты меня все утешаешь, — заговорила она громко. — Смеешься — болтовня, сплетни! Сегодня он сам признался, что не забудет ее никогда! Она в какой-то пене плавала. Нет, это ему даром не пройдет! Халун не та, что была в первые годы… Я и ему и ей покажу…
— Халун, неужели ты не привыкла к шуткам своего Омардады?..
— Ты и теперь защищаешь его, Парихан! Он сам признался! Я-то думала, что крепко держу уздечку своего коня! Оказывается, она в руках у другой. — Халун схватила платок, накинула его на голову. — Завтра подаю на развод! Не желаю от него зависеть! В колхозе работы сколько хочешь. Слава аллаху, я здорова и тружусь за троих. А сейчас я их найду и опозорю на весь аул. Пусть потом не меня, а его обвиняют!
Поделиться книгой: