Помоги проекту - поделись книгой:
– Сейчас мы поедим, потом сядем в самоходную повозку и поедем на важную встречу. От нее зависит твоя судьба, так что, пожалуйста, оставь свой гонор и веди себя хорошо. Пожалуйста, сделай это ради меня.
– А кто ты такая, чтобы я из-за тебя старался? – я пожал плечами.
– Ну, ты мне нравишься, – сказала она без улыбки. – Я желаю тебе добра. Достаточно?
– Неприлично девушкам первым говорить «ты мне нравишься». – Я растерялся.
– Почему? – она так удивилась, будто я сказал ей, что неприлично ходить на двух ногах.
Вместо ответа я взялся за свой бутерброд. Вовсе не чувствуя голода, начисто лишившись аппетита, поднес его ко рту, откусил…
Никогда! Никогда в семействе Надир не ели так вкусно – ни на завтрак с холодной кашей, ни на обед, ни на званый ужин, когда мать еще устраивала пиры. Я чуть не поперхнулся слюной, заставляя себя не глотать куски целиком, иначе удовольствие закончится за полминуты. Что за нежный душистый хлеб, что за сочное мясо, и кисловатый пряный соус, и как приятно языку прикосновение овощей, упругих и мягких одновременно, а ведь еще и листья салата! Может быть, ради этого вкуса и стоило однажды подняться на эшафот; на глаза навернулись слезы, но не потому, что я о чем-то сожалел.
Доев, я подобрал со стола последние крошки и только тогда посмотрел на Герду. Она сидела над своей тарелкой, глядя на меня, будто впервые увидела, и будто я при этом был полностью голый.
– Что? – Я покраснел.
– Ты такой голодный, – сказала она неуверенно. – Мне надо было что-то дать тебе пожевать еще на яхте. Печенье, чипсы…
– Не голодный. – Я увидел пятна соуса на своей рубахе и торопливо затер их бумажной салфеткой. – Просто, если бы ты всю жизнь ела холодную кашу с комками…
Я осекся и чуть не откусил себе язык.
– Хочешь, я возьму еще? – спросила она после паузы. Я помотал головой, хотя внутри меня все так и взывало: «Да! Да!» – Ты никогда больше не станешь есть холодную кашу с комками, – торжественно сообщила Герда, и покровительственные нотки в ее голосе выдернули меня из блаженства. – Теперь все будет по-другому.
– Я Леон Надир, – сказал я сквозь зубы. – Еще посмотрим, как будет.
Резонанс
Герда зачем-то соврала, что в самоходной повозке лошади прячутся под капотом, я обиделся – с кем она говорит? С младенцем? Она подняла железную крышку и стала объяснять устройство механизма. Я сказал, что сам могу такое сделать, были бы инструменты. Теперь обиделась она – ей почему-то казалось, что если я никогда не видел автомобилей, то не сумею представить, как они устроены.
Машина была в самом деле красивая – темно-красная, изящно вытянутая, будто камень в драгоценном колье. Уж точно получше, чем школьная карета; впрочем, таких автомобилей тут было, как воробьев на весенней пашне. Драгоценные украшения теряют блеск, если свалить их в груду, будто уголь.
Герда уселась за руль, и мы поехали. Я все ждал, что она начнет переноситься из одного пространства в другое, как это случилось, когда она была кораблем. Но она просто рулила, перестраивалась из ряда в ряд, сворачивала с магистрали на магистраль, и очень скоро я отвлекся, глазея в окно.
За час мы проехали несколько городов и десятки деревень, и все они были разные: то бедные и облезлые хижины, вот-вот развалятся. То живописные особняки, будто напоказ, как на соревновании богачей-архитекторов. Дорога с тысячью машин сменялась переулком, где едва протиснешься. На горизонте маячили горы. Мне казалось, что я попал из коробки с игрушками в целую игрушечную страну.
Дома то тянулись в небо, будто свечки, то прижимались к земле, прячась в зелени. Колебались травяные стебли с метелками, как пушистые хвосты, и неподвижно стояли огромные кактусы в пожухлой траве по пояс. Ни одного дуба я не увидел, ни единого каштана, только пальмы, либо очень высокие и тощие, либо круглые, как девчонки; сравнивать пальмы с девчонками мне пришлось по душе. Я покосился на Герду и вспомнил ее слова: «Ты мне нравишься».
Когда-то я тискал Лину в подсобке, это воспоминание ничего теперь не вызывало, кроме стыда. А Герда казалась больше пугающей, чем привлекательной. Не получалось забыть, как она возвышается на носу корабля, как поднимает голову и раскидывает руки, будто крылья; кто она все-таки такая?! Я устал от смены пейзажей и немного отупел, мне хотелось одновременно скандалить, плакать и спать, и вот, когда я стал потихоньку задремывать в кресле, мы приехали.
Железные ворота открылись сами собой. Герда остановила машину у высокого крыльца; дом был трехэтажный, в окружении огромных деревьев, их корни струились по лужайке как змеи.
А на крыльце стоял тот, что выписал за меня вексель моему покупателю, убийце и шантажисту. И я сразу перестал видеть окружающую красоту.
– На чем мы остановились, сынок? Ты не совсем счастливчик. Кто же ты?
Комната в солнечный день была затемнена плотными шторами, и я, пока не привык к полутьме, едва мог различить огромный письменный стол, заваленный книгами, и еще книги – до потолка – на полках вдоль стен. Я мечтал бы сюда попасть, я пришел бы в восторг, если бы мне рассказали про это место…
Но теперь ничего почти не видел. Стоял и ждал, что вот сейчас он поднимется, шагнет – и выдернет из меня печень, например. И не вернет обратно.
– На первый взгляд ты вырожденный потомок Кристального Дома, я говорю «вырожденный» не для того, чтоб обидеть, сынок…
– Я вам не сынок.
– …Понимаешь, я сомневался, брать тебя или нет, потому что мне тебя представили как наследника Дома Кристаллов, а ты… кое-что другое. Твой отец точно был наследником, но слегка неудачливым, и оказался приемышем в купеческой семье… Опять не обижайся. Все это имеет прямое отношение к тому, что с тобой делать.
– По какому праву вы собираетесь со мной что-то делать?! – от страха я стал дерзким и совершенно забыл наставления Герды.
– Подойди, – он как ни в чем не бывало поманил меня пальцем, подтянул к себе старинный том и развернул в том месте, откуда свисала ленточка закладки.
Я подошел, будто под гипнозом. Глаза мои уже привыкли к приглушенному свету; на странице в его книге был рисунок. Гравюра. Точная копия того портрета, что висел у нас в столовой – Лейла, Мертвая Ведьма.
– Кто это? – мягко спросил мой собеседник.
– Прабабка, – отозвался я хрипло.
Лейла на странице ухмыльнулась – и снова замерла. Я вдруг успокоился, будто весь мой род поднялся на мою защиту.
– Вы хотите иметь с ней дело? Вы хотите… стать ее врагом?
Он удивился:
– С чего бы мне враждовать с пожилой женщиной, к тому же мертвой?
– С ней никто не хотел ссориться ни при жизни, ни потом! Может, не стоило покупать в рабство ее внука? Может, она за меня заступится?!
– Нет, она будет рада за тебя. И ты не в рабстве. Ты в обучении… будешь, если я возьму тебя, сынок.
– Я вам не сынок, – прошипел я, как целое змеиное гнездо.
– А как мне звать тебя?
– Леон.
– Скажи, Леон, – он посерьезнел. – Твою прабабушку прозвали ведьмой за характер, верно? А вовсе не потому, что она была волшебницей?
– Она была уважаемой женщиной у истоков купеческого рода…
– Да, да, никто не ставит под сомнение ее авторитет. Тем более что ты ее наследник, Леон. За тобой Дом Кристаллов – но за тобой и сила магии настолько древней, что о ней почти ничего не известно. Кроме того, что она непредсказуема…
Я невольно вернулся взглядом к портрету на странице книги. И что за книга такая, интересно, если в ней хранится этот портрет. И что за магия такая, когда по всему дому гасли светильники, и отец дрожал в своей одинокой кровати. И никто из семьи никогда прямо не говорил о прабабке, только обиняками: «Предки будут недовольны»… «Ты должен получить аттестат, сам знаешь почему…»
Мой собеседник аккуратно поправил закладку и закрыл книгу, придавил прабабку тяжелыми страницами:
– Вот потому и непонятно, что из тебя выйдет, с таким-то происхождением да еще с твоим ослиным упрямством…
– Я не упрямый!
– Леон, – он прищурился. – Сейчас решается твое будущее. Я не угрожаю. Ничего ужасного с тобой в любом случае не случится. Но ты можешь упустить прекрасный шанс.
– Например, вернуться домой? – я посмотрел ему прямо в глаза.
– Например, самому выбирать свою судьбу, – он покладисто кивнул. – Тебе ведь раньше такого не предлагали? За тебя все решали, да?
Его слова отозвались у меня глубоко внутри, может быть, в сердце, однажды вынутом и возвращенном на место. Это было как звук заколдованной дудочки. Как далекий удар колокола, когда заблудился в буране и не знаешь, куда идти.
Я не знал, что ответить. Он улыбнулся, будто того и ждал.
– Не очень-то радуйся до времени. Пока что решаю я. Но потом – если все получится, если будешь умницей и если я в тебе не ошибся… Ты станешь по-настоящему свободным. Ну что, Леон, будешь еще огрызаться?
Я молчал. Он снова кивнул и заговорил другим тоном, по-деловому:
– Сейчас проведем небольшую проверку. Кто надоумил тебя зачаровывать предметы, вписывая в них заклинания? Отец? Кто-то еще?
– Я это сам придумал, – при мысли о какой-то «проверке» у меня опять ослабели колени.
– Покажи, – он открыл передо мной на столе толстый блокнот с белыми матовыми страницами. – Напиши любое твое заклинание.
И положил поперек страницы остро отточенный карандаш.
…Если бы я шагал сейчас по дороге к своему городу, или стоял, склонившись, на мосту, или бродил по улицам – десятки заклинаний моментально пришли бы мне в голову, и я бы выбирал, какое эффектнее. Но я стоял перед человеком, который имел надо мной полную власть, и что случится в следующую секунду – я не имел понятия.
Белый лист оставался белым.
– Не торопись, – сказал он по-приятельски. – Я же не думаю, что ты врешь, просто надо сосредоточиться, да?
«Сон в конверте»? «Голубые глаза»? Чтобы испытать первое, нужно лечь и уснуть, для второго необходимы серьги… Что можно вписать в лист бумаги? Каковы его свойства? Он белый, он легкий… Легкий. Когда-то я пытался делать на продажу мыльные пузыри, тяжелые, будто бильярдные шары. Хорошая игрушка, но они слишком быстро лопались. А доводить изобретение до ума в тот раз не хватило времени…
Я начертил на белом листе единственное, что сумел вспомнить, – заклинание тяжести.
Послышался странный звук – надрывный скрип дерева, такое бывает зимой, когда огромная ветка готова отломиться под грузом снега. Это скрипела столешница, прогибаясь.
Я испугался: что я сделал не так?! Попробовал взять блокнот в руки – легче было бы взвалить на плечи школьную карету. Блокнот наливался тяжестью, как спелая груша соком; вот покосилась пирамида книг на краю стола, накренилась, собираясь рухнуть…
– Хорошо, – сказал мой собеседник. – На карандаше, с другой стороны, есть ластик. Сотри свои художества поскорее, а то ведь стол хороший, антикварный, жалко его.
Негнущимися пальцами я перевернул карандаш и принялся тереть страницу фиолетовой круглой резинкой. Вот ведь отличная идея, крепить ластики прямо на карандаш, прекрасный вышел бы товар в моей лавке; я отвлекал себя дурацкими мыслями и тер, пока на месте заклинания не появилась дыра, и блокнот, потеряв свой ужасный вес, не начал ерзать у меня под руками. Стол скрипнул, будто вздохнул с облегчением, и распрямился.
– Ой как интересно, – пробормотал человек напротив. – И что ты на это скажешь?
Я посмотрел на него с молчаливым упреком: это
– Никаких предположений? – спросил он с деланым сочувствием. Как ни был я растерян и сбит с толку, но снова начал злиться.
– Ладно. – Он встал во весь свой рост, и я инстинктивно отпрянул, будто защищая сердце. Он ухмыльнулся моей мнительности, подошел к окну, отдернул занавеску; к счастью, окно выходило на затененную сторону дома, и солнце здесь не слепило.
– Чему учил тебя отец? – Свет отражался в его глазах. Сейчас они казались голубыми, хотя раньше вроде были карими.
Снаружи, в развилке большого дерева с мясистыми листьями сидела белка с немного ободранным, но все еще годным хвостом. Я мельком подумал, с каким удовольствием бы запустил в этот огромный, отлично обставленный дом зверей из леса – пусть ломают антикварную мебель, пытаясь отполировать ее, пусть бьют фарфор, желая его вычистить, пусть нагадят в ванне…
– Учил призывать белок, – проговорил я сквозь зубы.
– Ну, призови. Если сумеешь.
Я с горечью вспомнил отца и ясно понял в этот момент, что он любил меня больше, чем братьев. И ждал от меня большего. А белки… ну что с них взять?
Я пробормотал коротенькое призывающее заклинание.
Секунду ничего не происходило. Я поверил, что ошибся. В этот момент в стекло снаружи тяжело стукнули, и я увидел прямо напротив своего лица разинутую пасть с выступающими зубами, пушистую острую морду и по бокам ее – два обезумевших черных глаза.
Белка неведомой силой удерживалась прямо на стекле, скребла по нему четырьмя лапами, так что визжали когти, и, кажется, пыталась прогрызть дыру. Я никогда не представлял, что пушистая белочка может быть такой страшной.
Я попятился, в этот момент на стекло навалились еще три темно-рыжих силуэта. Сквозь запертое окно было слышно, как они верещат, скребутся, барабанят, пытаясь войти, а за ними на лужайке все уже скакало от белок, и белки волной катились через забор, и через несколько секунд в комнате стало темно – шевелящийся живой ковер покрыл окно полностью, сотни жадных глаз глядели на меня с той стороны, сотни зубов искали, где вход.
Я не то прокричал, не то просипел отгоняющее заклинание. И зажмурился; мне казалось, когда они уйдут, на лужайке непременно окажутся беличьи трупы, тела задавленных в толчее. Визг и скрежет стихли, под закрытыми веками я почувствовал свет и нехотя разлепил глаза; на лужайке клочьями валялась шерсть, трава и цветы были смяты, на стекле перед моими глазами виднелась единственная капля крови. И все.
– Леон, Леон, – мой собеседник прошелся по комнате, остановился у стола. – Ты не безнадежен. Хотя мороки с тобой будет… страшно представить. Иди-ка сюда…
Он выложил на стол перед собой, на переплет той самой книги с закладкой, золотое кольцо. Я, будто в полусне, узнал свою работу: колечко, приносящее радость.
– Надевай, – он кивнул, указывая на кольцо. – И потри.
Я надел кольцо без промедления и страха. Иногда я пользовался своими же предметами, например, испытывая новую партию. Я отлично знал, что почувствую, и это было бы очень кстати: немного радости посреди тяжелого дня, проблеск надежды, не зря эти кольца столь популярны…
…И все это счастье – мне одному!
Так много воздуха, и света, и жизнь такая длинная, и…
Я пришел в себя, валяясь посреди комнаты на спине. Мой собеседник склонился надо мной, глядя цепко – и немного встревоженно; я чувствовал, что охрип, что у меня болят мышцы живота – от эйфорического хохота. Каждый мой волос и каждый ноготь, каждая жилка полна была счастьем, которое медленно таяло. Уходило, не оставляя пустоты, как-то очень спокойно уходило. Без трагизма.
Кажется, я прыгал по комнате и пел. Кажется, я хохотал взахлеб. Кажется, я поскользнулся и упал, ударился об угол стола и не почувствовал боли. Я вообще не верил в этот момент, что в мире есть боль.
– Леон? – осторожно спросил мой собеседник. – Уже все?
– Все. – Я завозился, сел, ухмыльнулся во весь рот. – Все отлично.
Я встал, отвергнув протянутую мне руку. Посмотрел на кольцо на своем пальце: теперь оно было обыкновенным. Но, глядя на него, мне все еще хотелось глупо улыбаться.
– Садись, – он указал мне на стул. – Скажи теперь, что ты понял.
– Здесь все усиливается, – сказал я хрипло.
– Что именно?
– Мои заклинания. Любые. Я вроде как могучий волшебник. Но это не потому, что я изменился, я такой же. Изменилась… среда, в смысле, пространство. Этот мир… он вроде как дает увеличительное стекло. Для моей магии.
Поделиться книгой: