Осколком оборванная жизнь

НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВ

ОСКОЛКОМ ОБОРВАННАЯ ЖИЗНЬ

*

© ПОЛИТИЗДАТ, 1978 г.

1

Шел 1944 год.

На фронте и в тылу все с волнением слушали сводки Совинформбюро, сообщавшие о переходе в наступление Ленинградского и Волховского фронтов, об освобождении ими Новгорода, Луги, Старой Руссы, Пскова, радовались успехам Украинских фронтов. А мы, работники полевого управления Западного фронта, особенно «минчане»[1], досадовали, что о нашем Западном фронте ни слова, будто его и не было вовсе, хотя у нас то на одном, то на другом участке шли оборонительные бои. В этих боях основательно измотались, устали и войска, и командование фронтом. Хотелось дать отдых войскам, пополнить их и скорее двинуться вперед — освобождать родную Белоруссию.

«Но когда? Когда?» — с нетерпением спрашивали мы друг друга.

И вот ясным апрельским утром появилась первая «весенняя ласточка»: наш фронт переименовывался в 3-й Белорусский.

Слово «Белорусский» необыкновенно обрадовало нас. Мы ловили каждое сообщение, ожидая назначения нового командования. Кто же будет командовать нашим фронтом? Хотелось, чтобы его возглавил заслуженный, с большим боевым опытом и славой полководец, который в своем лице воплотил бы боевые традиции прошлого, героику настоящего, несокрушимый дух советского воина.

Наконец пронесся слух: едет новый командующий. Я заторопился к члену Военного совета фронта генерал-лейтенанту Василию Емельяновичу Макарову, полагая, что он-то уж наверное знает.

Из-за стены глухо доносился голос Макарова, он говорил по телефону:

— Все готово? Хорошо. Встречайте. Как только появится, звоните!

Тут же майор И. Б. Вигушин пригласил всех в кабинет.

— Выкладывайте наиболее срочное. А то вот-вот новый командующий приедет, — сказал Макаров.

— А кто? — разом спросили мы.

— Генерал-полковник Черняховский.

— Черняховский?

— Да, командующий 60-й армией. — Увидев сомнение на наших лицах, Василий Емельянович поспешил нас успокоить: — Я говорил с Генштабом, мне сообщили, что это боевой генерал. Его армия отличилась и под Воронежем, и при взятии Курска, на Курской дуге, и при форсировании Днепра…

Нахлынули мысли. «Черняховский? Какой это Черняховский? — напрягал я память. — Неужели тот подполковник Черняховский, который в тридцать девятом и сороковом годах командовал в Западном особом военном округе легкотанковым полком в Гомеле? Не может быть. Тот совсем молодой». — И я стал перебирать в памяти все то, что помнил из сводок Совинформбюро. Однажды сообщалось: части полковника Черняховского показали примеры беззаветной храбрости и героизма при защите Новгорода. Слышал о его успехах на Воронежском фронте: «В одном бою части генерал-майора Черняховского уничтожили 48 танков, в другом — 52». Тогда казалось, что это наш Черняховский. Но смущало общевойсковое звание: ведь он был танкистом. Зимой сорок третьего, после взятия Курска, прочитал в официальной сводке, что «в освобождении Воронежа и Курска отличились части генерал-лейтенанта Черняховского…» «Генерал-лейтенант? Значит, командарм». И тогда мы решили, что это не наш, вероятно однофамилец, а Иван Данилович где-то там, на севере, воюет, поскольку он со своей 28-й танковой дивизией в 1941 году отходил из-под Шяуляя на северо-восток.

Несколько позже дошел слух, что при форсировании Днепра проявили героизм и мужество войска генерала Черняховского. Я сомневался: он ли?

Приглушенно зазвонил телефонный звонок.

— Уже здесь? — удивился Макаров. — Иду… Командующий приехал, — объяснил он.

Я вспомнил мартовскую ночь сорокового года в Гомеле, когда расставался на вокзале с подполковником Черняховским. В Гомель я приезжал подбирать кандидатов на должности командиров полков во вновь формируемые танковые и мотострелковые дивизии. Отправился в полк, который во время последней инспекторской проверки вышел на первое место, за что его командиру майору И. Д. Черняховскому было досрочно присвоено звание «подполковник». Я повнимательнее присмотрелся и к самому командиру полка. Он произвел на меня хорошее впечатление командирской собранностью, остротой мысли, широким военным и политическим кругозором, большой заботой о людях и стремлением воспитывать у них высокие моральные и боевые качества. Невольно припомнилось выступление Черняховского (в то время он командовал тем же отдельным легкотанковым полком) на совещании партийного актива. Я тоже присутствовал там. Это было летом 1939 года. Выступление Ивана Даниловича запомнилось мне. Чувствовалось, что комполка серьезно относится к политической подготовке воинов.

— Вся наша партийная и политическая пропаганда должна быть пронизана решениями Восемнадцатого съезда партии. Международное положение таково, что заставляет нас, боевые друзья, быть начеку, — Иван Данилович гулко опустил ладонь на трибуну. — Особое внимание, товарищи, надо обратить на воспитание у воинов высокого чувства патриотизма, ответственности за выполнение своего воинского долга перед народом, Родиной, партией…

Не раз бывал я в полку Черняховского. Видел, что он не просто отдает дань партийно-политической работе, а с удовольствием активно участвует в ней. Я знал, что комсомольскую закалку он получил еще в юношеские годы: в пятнадцать лет — активный комсомолец, в шестнадцать — секретарь комсомольской организации. На восемнадцатом году по путевке комсомола идет учиться в Одесскую пехотную школу, а через год его переводят в Киевскую артиллерийскую школу. Там комсомолец Иван Черняховский в 1928 году вступает в Коммунистическую партию. Окончив артиллерийскую школу, Иван Данилович получает назначение в артиллерийский полк в Белую Церковь командиром учебного взвода. Да, у него неплохая военная биография: до 1931 года артиллерист, в 1936 году с отличием оканчивает командный факультет Академии механизации и моторизации. С 1938 года командует танковым полком. Полк на хорошем счету в округе. «Если дать Черняховскому возможность попрактиковаться в должности заместителя командира танковой дивизии, — рассуждал тогда я, — то из него получится прекрасный и перспективный командир дивизии».

Прощаясь со мной, Черняховский убедительно просил никого из полка не брать. Видел, как он расстроился, когда я ему сказал, что этого обещать не могу. А три месяца спустя — это уже было в Минске, в отделе кадров округа, — я сильно огорчил его, сообщив распоряжение об откомандировании на должности командиров танковых полков двух самых лучших командиров батальонов.

— Это, товарищ полковник, моя опора в боевой подготовке полка, — со вздохом произнес Черняховский.

Между прочим, я решил исподволь выяснить, как он отнесется к назначению его на должность замком-дива. Начал с того, что рассказал ему о формировании новых танковых и механизированных частей и соединений и о том, как трудно с подбором командных кадров. Он был человек умный и, конечно, понял, к чему этот разговор. Попутно спросил его:

— Как семья? Анастасия Григорьевна?

— Семья здорова. Дочь перешла в четвертый класс, а сын еще под стол пешком ходит, Анастасия Григорьевна, известное дело, с ребятами. У хозяйки всегда забот полон рот. — Он улыбнулся и поинтересовался: — Куда же предстоит назначение?

— Сейчас, Иван Данилович, ничего сказать не могу, — ответил я. — А как вы смотрите, если вас назначат заместителем командира танковой дивизии?

Иван Данилович ответил не сразу. Помрачневшее лицо выдало его. Я понимал, как тяжело ему будет расставаться с полком. Но сказать, что Военный совет, назначая его замкомдивом, одновременно представляет наркому кандидатом на должность командира танковой дивизии, не мог.

На том мы и расстались. А через месяц я вручил ему предписание направиться в Литву на должность заместителя командира 2-й танковой дивизии.

Прощаясь, Иван Данилович не без сожаления промолвил:

— Полк жаль. Если бы вы знали, сколько в него вложено сил и труда! А люди там, товарищ Алексеев, золото…

И вот командующий фронтом прибыл.

Около полудня пропищал зуммер телефона. Послышался незнакомый голос:

— Генерал Алексеев? Вас приглашает командующий.

Слово «приглашает» в нашей фронтовой обстановке звучало необычно.

КП фронта находился недалеко от деревни Не-тяжи, в лесу, и минут через пятнадцать я уже был там. Домик командующего, построенный поздней осенью саперами, тонул в чаще еще не одевшегося после зимы леса. Я вошел в приемную, залитую ярким светом весеннего солнца. Меня встретил подполковник А. И. Комаров — порученец командующего. Он попросил немного подождать. Наконец от командующего вышел с тоненькой папкой в руках один из ветеранов Западного фронта, «минчанин» майор А. П. Куропаткин, и подполковник Комаров пригласил меня в комнату командующего.

Не успел я перешагнуть порог, как из-за стола поднялся и пошел навстречу статный, с густой шевелюрой генерал-полковник Черняховский.

— Здравствуйте, товарищ Алексеев, — пожал он мне руку. — Давненько мы с вами не встречались.

— Четыре года, товарищ командующий, — ответил я.

— Да, четыре года… — протянул Иван Данилович и предложил сесть у стола. Сам сел напротив меня, На его груди сверкали Звезда Героя, три ордена Красного Знамени, два ордена Суворова, ордена Кутузова и Богдана Хмельницкого. — Как здоровье?

— Благодарю, всяко бывает, — ответил я.

И вдруг он неожиданно сказал такое, что тронуло меня до глубины души:

— В то время, еще до войны, когда последний раз был у вас в Минске, слышал, что вы написали роман. Откровенно говоря, меня тогда удивило, как это вы при такой громадной загрузке работой еще успеваете писать. И теперь пишете?

— Теперь? Теперь редко, лишь во время затишья.

— Ночами?

— Другого-то времени нет…

— Да, — протянул Иван Данилович, — другого времени нет. — Он в такт слов тихо постукивал подушечками пальцев по столу и смотрел на меня глазами, полными сочувствия. — Молодец вы, Николай Иванович… Но война требует от нас отдачи всех сил и до конца. Поэтому скажу — щадите себя. — И добавил: — Ночью обязательно спите.

Заботливо относился Иван Данилович ко всем, но особенно к своим товарищам по работе. Я был очевидцем, как он наставлял врача штабной санчасти Совлукова Сергея Петровича, который лечил его самого: — Сегодня генерал Иголкин мне не понравился. Спрашиваю: «Вам нездоровится?» Отвечает: «Никак нет». — «Ночь не спали?» — «Нет, спал». По-моему, Сергей Петрович, у него со здоровьем плохо, а он скрывает… Конечно, понятно, ведь он начальник оперативного управления фронта. Фронта! Работы много, и он определенно сидит ночами. Посмотрите его, пожалуйста, и доложите мне, чем можно ему помочь.

Непринужденная беседа длилась с полчаса. Затем Иван Данилович пригласил меня к длинному покатому столу у окна, на котором лежала широко разложенная карта оперативной обстановки.

— С командармами, их начальниками штабов и командирами корпусов меня обстоятельно познакомили член Военного совета фронта Макаров и начальник штаба фронта Покровский. А от вас хочу узнать о командирах дивизий и полков. — Иван Данилович положил на карту блокнот. — Если не возражаете, то начнем с правого фланга. — Он опустил карандаш на красный кружок, обозначавший 251-ю стрелковую дивизию. — Биографические данные как можно короче, подробнее морально-боевые качества и особенности характера… А то, не зная людей, поначалу и дров наломать можно.

Мне понравилась такая постановка вопроса. Я начал свой доклад с командира дивизии генерал-майора А. А. Вольхина. Рассказал, что за неудачные бои в районе Рославля в июле 1941 года он был снят с должности, понижен в звании и направлен на наш фронт.

— Мы его поставили на полк, позже назначили замкомдивом, а затем и командиром дивизии. Вслед за этим добились и восстановления ему прежнего генеральского звания.

— Как он теперь? — поинтересовался командующий.

— Травма не прошла бесследно, отразилась на здоровье, да немного и на характере. Хороший, боевой командир…

Так мы перебирали дивизию за дивизией, полк за полком. Командующий записывал в блокнот особенности характера каждого командира. Когда я закончил, Черняховский доверительно сказал:

— К середине июня надо укомплектовать все дивизии, да и резерв офицеров накопить, с таким расчетом, чтобы хватило на целый месяц наступательной операции, вплоть до Минска, а то и дальше. — Затем, поднявшись, продолжал: — Здесь неподалеку служит мой брат, подполковник Черняховский Александр Данилович, — он назвал полевую почту брата. — Разыщите его, пожалуйста.

На том мы и расстались. Я возвращался к себе в приподнятом настроении. И радостно повторял про себя слова, сказанные командующим: «Вплоть до Минска, а то и дальше».

2

Фронт перешел к обороне. Дивизии поочередно выводились в тыл, в резерв армии или фронта, чтобы там, в лесах, привести себя в порядок, отдохнуть и дней через десять снова встать на передовую. Пользуясь этой оперативной паузой, штаб и все фронтовые управления стремились в кратчайшие сроки привести войска в боевое состояние. Командование фронта хранило предстоящую операцию в строгой тайне. Развивая и совершенствуя оборону, отводя дивизии и части в тыл, мы стремились ввести в заблуждение противника, заставить поверить его в то, что фронт готовится не к наступлению, а к обороне. Новый командующий, изучая обстановку и состояние войск, нацеливал командиров на подготовку войск к прорыву, окружению противника и стремительному его преследованию.

Желая лучше узнать войска, особенно те, которые будут первыми прорывать «Восточный вал» противника, генерал Черняховский почти каждый день выезжал вместе с группой генералов и офицеров штаба фронта и членом Военного совета не только в штабы армий, но и в дивизии переднего края. Находясь в частях на передовой, общаясь там с воинами, он, что называется, щупал своими руками ту землю, по которой полки дивизии пойдут в атаку.

Вот и сегодня потянуло командующего туда, где будет решаться судьба Витебска, — на правый фланг, в 39-ю армию. Потянуло туда и потому, что командовал ею генерал Берзарин Николай Эрастович, которого очень хотелось повидать, поговорить с ним. Не забыть осень первого года войны, бои за Новгород, когда судьба свела их. И дальше 241-я стрелковая дивизия под командованием И. Д. Черняховского сражалась на демянском направлении зиму 1941/42 года. В то время 34-я армия Берзарина совместно с соседними армиями Северо-Западного фронта вела там наступательные бои по окружению двух корпусов 16-й армии генерала Буша. 20 февраля советские войска замкнули кольцо и целых два месяца держали почти семидесятитысячную группировку гитлеровцев в демянском «мешке».

Николай Эрастович высоко ценил храброго комдива, потому всячески ему содействовал, особенно в переводе его, как этого хотел сам Черняховский, в танковые войска. Берзарин сделал все нужные представления командованию фронта и дал полковнику Черняховскому замечательную характеристику.

Ивана Даниловича вызвали в Москву к генералу Я. Н. Федоренко — командующему бронетанковыми и механизированными войсками Красной Армии. И там сбылось желание Черняховского: он был назначен командиром 18-го танкового корпуса, действовавшего в составе войск Воронежского фронта. Не прошло и полутора месяцев, как Иван Данилович стал командующим 60-й армией, которая в это время вела упорные бои за Воронеж. Так с легкой руки Берзарина за два года полковник И. Д. Черняховский стал генерал-полковником и командующим фронтом, действующим на важном операционном направлении.

И сейчас Черняховский все это вспомнил и еще то, как Николай Эрастович душевно с ним прощался, провожая в другую армию:

— От всей души желаю вам, Иван Данилович, еще больших успехов! — и, обняв, поцеловал…

Не теряя времени, Черняховский вышел на крыльцо, проделал утреннюю зарядку, вернувшись в дом, умылся до пояса и вдруг, взглянув на часы, ахнул.

— Алеша! Как же так, дорогой? — бросил он укоризненный взгляд на порученца.

— До зари работали, — оправдывался подполковник Комаров.

Но командующий уже звонил генералу Макарову:

— Доброе утро, Василий Емельянович! Черняховский. Завтракали? Жаль. Кто у вас? Начальник политуправления генерал Казбинцев? Тогда после беседы с ним едемте к гвардейцам на левый фланг армии Берзарина. Ведь им наверняка придется играть первую скрипку… Вчера по телефону я с Николаем Эрастовичем договорился, что он с утра работает по своему плану в 84-м корпусе генерала Прокофьева. А во второй половине дня встретимся с ним в штарме. Там пробудем недолго, так часика два. На обратном пути, если не очень устанем, заглянем к Вольхину. Форма одежды, — шутя продолжал Иван Данилович, глядя на ползущую тучу, — кожаное пальто.

У этих двух людей с первых дней совместной службы сложились прекрасные товарищеские отношения, впоследствии переросшие в настоящую боевую дружбу, дружбу, которая помогала и командующему фронтом, и члену Военного совета в их многогранной деятельности. Макаров до войны был секретарем Московского комитета партии. В конце лета 1941 года Центральный Комитет партии направил его на Брянский фронт членом Военного совета, а в ноябре того же года, когда враг находился на подступах к Москве, его назначили начальником политуправления Западного фронта. Участвуя в битве под Москвой и во всех фронтовых операциях 1941–1944 годов, Василий Емельянович приобрел большой опыт в руководстве политорганами и партийными организациями фронта, вырос в крупного военно-политического руководителя и, конечно, явился хорошей опорой молодому командующему фронтом. И теперь во всех поездках в войска они вместе. Это было хорошо, так как там, на месте, они сразу решали и вопросы компетенции командующего фронтом, и вопросы партийно-политической работы в войсках.

3

Командир 17-й гвардейской стрелковой дивизии встретил их на Витебском шоссе и провел прямо к себе на КП, куда были вызваны начальник штаба дивизии и начальник разведки.

Черняховский, познакомившись с обстановкой и состоянием дивизии, начал расспрашивать и о поведении противника, и о системе обороны, и о характере занимаемой им местности на всю тактическую глубину.

— Что из себя представляет Суходровка? — Генерал Черняховский остановил карандаш на излучине реки.

— Суходровка сейчас разлилась. А так она неширокая… — докладывал комдив.

— А берега топкие? — Командующий хотел знать, пройдут ли танки.

— Сейчас трудно сказать: все залито водой. Берега низкие.

— А берега Лучесы?

— Обрывистые. Но здесь, товарищ командующий, меня волнуют не так обрывистые берега Лучесы, как мосты на ней…

— Мосты на Лучесе? — удивился Черняховский. — Где?

Комдив показал на карте на три узеньких черных коридора — обозначение мостов, пересекающих извилистую ниточку реки.

— Под самым передним краем? Где у противника только две траншеи и целых три моста? Странно… Это достоверно? — Черняховский испытующе смотрел на комдива.

— Вполне.

— Да-а, — многозначительно протянул командующий, стуча пальцем по этим «коридорчикам», — мосты, генерал, заставляют нас быть начеку. Это направление, — командующий провел карандашом по дуге через Островно к Западной Двине, — должно нас очень интересовать. Вы находитесь на левом фланге армии. Вам придется вместе с правым соседом — 19-й гвардейской дивизией — окружать витебскую группировку. А может быть, развернувшись фронтом на запад, и преследовать противника.

— Понимаю, товарищ командующий, — привстал генерал, довольный такой сложной и в то же время благородной задачей.

Черняховский резко перевел карандаш к деревне Языково.

— Откровенно говоря, я беспокоюсь за ваш левый фланг. Здесь можно ожидать от противника всего. Он, видно, давно разведал, что здесь стык наших армий, и может внезапно по этим мостам форсировать Лучесу и садануть вас под левое ребро. Так или не так?

— Так, товарищ командующий.

— А чтобы этого не произошло, на вас, генерал, и на вашего левого соседа, — продолжал генерал Черняховский, — возлагаю персональную ответственность за этот стык… Так что серьезно подумайте. Пока все. В шестнадцать ноль-ноль соберите командиров полков, их заместителей и начальников штабов. Место по вашему усмотрению. А сейчас вот сюда, — показал он на карте, — на левый фланг левофлангового полка.

— Туда? — удивился комдив. — Не рекомендую. Туда никакая машина не пройдет. Распутица все дороги размочалила.

— Пока можно — поедем, а там пешком.

Не проехали и полукилометра, как у разлившегося в лесу ручья их остановил одетый по-зимнему командир полка. Пришлось машины оставить, ручей перейти по скользкой бревенчатой кладке и, подняв полы, шагать за ним по бурому месиву.

На КП полка командующий задерживаться не стал, предложил командиру вести его в левофланговый батальон. Долго они петляли по лесным топким тропам по колено в грязи, пока подошли к ходу сообщения. Здесь их встретил офицер, мало чем отличавшийся от бойцов, в таком же, как и они, полушубке, ушанке.

— Не жарко, майор, в полушубке-то? — приняв рапорт, спросил Черняховский.

— Жарковато, товарищ генерал, — ответил майор. — Но по этой грязи все же лучше, чем в шинели.