Помоги проекту - поделись книгой:
И вот они стоят передо мной, нависая угрюмым красным кирпичом, оглашая окрестности металлическим лязгом. Целые три высоченные трубы подпирают небо, из одной валит дым черный, из остальных — белый. Основательный забор из того же материала огородил территорию завода от любопытных взглядов и нечистых на руку людей, а подъездные ворота выполнили не из рассохшихся досок, а из тяжелого железа. Коломина на въезде узнали, но про меня стали расспрашивать подробно, на что титулярный советник объявил меня хозяйкой фабрики, породив некоторую суету, итогом которой стало спешное прибытие к проходной управляющего.
— Степан Иванович Вяжницкий, — представился полный мужчина, обильно потеющий, несмотря на прохладный ветер, дующий от устья Карповки при впадении ее в Неву. — Имею честь управлять «Мастерскими Болкошиных» по поручению Министерства внутренних дел. Александра Платоновна, готов показать Вам все, что прикажете. Желаете взглянуть на…
— На все, Степан Иванович. И начнем с цехов. Осип Петрович, — при упоминании имени министра управляющий вытянулся… в пузатую струнку, — велел вникать в дела, а батюшка всегда говорил, что начинать надо с самых корешков и пробираться к вершкам постепенно.
— Золотой был человек — батюшка Ваш, — вздохнул Вяжницкий. — Мудрый и обстоятельный. Большая потеря. Пройдемте тогда сначала в главный цех.
Главный цех занимал, наверное, половину территории всего завода. Огромное здание подавляло свей массой, от пола до потолка, пробитого несколькими окнами, было аршин двадцать, а то и более. Грохот стоял неимоверный, от паровой машины, источающей адский жар, отходили по блокам ремни, крутящие многочисленные станки. Перекрикивая какофонию ужасающих звуков, управляющий пытался давать мне пояснения, что здесь происходит, чем занимается тот или иной мастер, так еще успевал раздавать подзатыльники снующим с тяжелыми ящиками мальчишкам. Один из таковых, щуплый и низенький, с трудом тащил какую-то блестящую железную деталь, от тяжести которой его повело, и мелкий поганец чуть не уронил ее мне на ноги.
— Вот ты бестолочь рукозадая! — вспылил Вяжницкий и замахнулся на маленького работягу, но я остановила его праведный гнев, придержав за руку.
— Погодите, Степан Иванович! — приходилось орать чуть ли не в ухо.
Я присела и внимательно присмотрелась к мальчишке. Тот размазывал брызнувшие от обиды и испуга слезы, и понять его можно было: на глазах самого важного на заводе человека чуть не зашиб богато одетую сударыню, очевидно высочайшего полета.
— Как зовут?
Паренек посмотрел на управляющего, который строго кивнул: отвечай, мол, если спрашивают.
— Гришкой!
От моей десницы с белоснежным платком он сначала дернулся, но я не позволила и утерла чумазое лицо.
— Сколько лет?
— Семь!
— Давно работаешь тут?
— С Пасхи!
Я задумчиво посмотрела на управляющего и министерского титулярного советника. Не сказать, что мои знания законов о промышленности всеобъемлющи, но что-то такое в голове крутилось, указывая на вопиющую несправедливость.
— У получаешь сколько?
— Две деньги в день! — гордо ответил Гришка.
Представить себе, как можно прожить на такие средства, я не могла, но Арсений Петрович удивленно покачал головой и пояснил: «Щедро!»
После осмотра еще двух цехов, в которых мастеровые смотрели на меня, как на Венеру, вышедшую из пены морской, Вяжницкий проводил меня к инженерам. Таковых набралось аж семеро, и к моменту нашего появления они… мутузили друг друга!
— А-а-атставить! — гаркнул управляющий, и ученые люди нехотя перестали пытаться выдрать друг другу клоки волос и выбить зубы.
Увидев даму, они принялись безуспешно приводить в порядок платья и поправлять прически, стреляя в мою сторону недоумевающими взглядами. Их контора несла все следы разгрома: по полу раскиданы бумаги, на столах пролитые чернила, разбросанные по всему помещению книги с какими-то таблицами. Ну хоть окна целы остались.
— Это что еще за фортели? — грозно спросил Вяжницкий. — К вам приехала владелица завода, Александра Платоновна, дочь Платона Сергеевича, а вы как себя перед ней показываете?! Вышвырну каждого пинком под зад на улицу!
Инженеры смутились и принялись оправдываться. Управляющего они боялись, меня — нет. Слово взял, как я поняла, старший из сотрудников, объясняя произошедшую битву несовместимостью взглядов на решение проблемы расположения каких-то валов относительно неких шкивов. Пользуясь предоставленной возможностью, главный умник попытался донести до Вяжницкого свое — истинно правильное! — видение, что тот час же вылилось в новый скандал. Но на этот раз гаркнула уже я:
— А ну-ка выстроились в ряд передо мной!
Немного Света, добавленного в голос, заставило не готовых к этому инженеров опрометью кинуться исполнять приказание, и только потом, уже стоя навытяжку, словно солдаты перед унтером, господа ученые стали недоуменно оглядываться, не понимая, что побудило их вести себя столь странно и необычно.
— Итак, как вам уже представили меня, я — Александра Павловна Болкошина. С сего дня принимаю на себя дела завода, поэтому мои слова для вас являются непреложным законом, если только не нарушают законы Мани и Империи.
— А Господа нашего Христа? — несмело поинтересовался высокий инженер.
Его рыжая шевелюра премило кудрявилась, совершенно сопротивляясь густому слою помады. Оттого выглядел спрашивающий весьма нелепо.
— Пусть и Христа, я не против. Пока можете не разъяснять, чем тут занимаетесь, но помочь, думаю, смогу.
Теперь все посмотрели на меня скептически. Ведь перед ними стоит молодая девица в дорогом наряде, которая этот вал от шкива отличить не сможет ни в каком случае. И я их понимала, но сейчас требовалось показать и власть, и уважение, и пользу.
— Значит, научный спор у вас, господа?
Господа вяло подтвердили, что да, самый ни на есть что. Предложение начать обдумывать сию премудрую проблему восприняли вяло, так что пришлось приказать.
— Не вижу старания, шевеления мыслей на лицах и челах! Вот, уже лучше.
Титулярный советник хитро глядел на меня, управляющий размышлял о чем-то своем, очевидно решив для себя, что барышня мается дурью, и главное сейчас ей не мешать, чтобы развлеклась и успокоилась. Поэтому Коломин начало озарения увидел, а Вяжницкий заметил спустя несколько секунд. Он побледнел и отступил на шаг, но до него мне уже не было дела. Привычно вгляделась в стоящих передо мной людей. Яркие образы, бесталанных здесь точно нет. Никакого удивления хаотическая мешанина, наблюдать которую могла только я, не вызвала — все как всегда.
В голове человека каждый миг рождаются тысячи мыслей. Какие-то упорядочиваются и принимаются, как сказал бы конторский служащий, «в работу», но большинство проносятся и умирают незаметно. Но тем не менее они забирают с собой множество усилий, которых недостает главному потоку. Он рассыпается, запутывается, обрастает побочными течениями, часто влекомыми эмоциями и страстями, причем порой греховного рода: зависть, непомерное честолюбие, жадность.
Передо мной всего семеро, задача простая. Хаос стал быстро сменяться более менее упорядоченным движением, я привычно поборола искушение пойти дальше, выстроив идеальные струи, но это опасно, прежде всего для озаряемых. Последствия тут могут быть от простой головной боли до апоплексического удара. Поэтому уже через минуту пришлось выдохнуть и встряхнуть руки — это помогало сбросить напряжение и расслабиться, такой способ когда-то подсказал отец.
Инженеры выглядели… задумчивыми. И вдохновленными. Старший странным взглядом посмотрел на коллег и споро стал выдавать указания. Бумаги водружались на стол, один из ученых принялся чертить кохиноровским[27] карандашом какие-то линии. Работа закипела.
— Пойдемте, не будем мешать господам, — потянула я управляющего и министерского к выходу. — Пусть господа творят.
Уже за дверью Вяжницкий прокашлялся и спросил:
— А что это было, Александра Платоновна?
— Это, Степан Иванович, мой дар от всеблагого Мани.
— И… долго они так… будут…
— На пару часов их хватит, — рассмеялась я, поняв, что управляющий уже размечтался о вечно голодных до работы, но без аппетита к жалованию сотрудниках. — Могла бы и на подольше, но чревато неприятными для них последствиями. Теперь поняли, как вам повезло с хозяйкой завода?
— Христос свидетель — да!
— Тогда пойдемте в вашу контору, есть что обсудить по результатам инспекции.
Глава 5
Кабинет управляющего не поражал своим убранством: крепкий дубовый стол, несколько кресел и шкафы, забитые бумагами. Рядом разместились счетоводы, делопроизводители, пара мальчишек на поручениях скромно пристроились в углу большого зала, испуганно взирая на непонятное начальство.
— Семен! Чаю нам подай! — крикнул Вяжницкий молодому служащему, который угодливо склонился шевелюрой, напомаженной настолько, что франтовский чуб аж прилип ко лбу.
Коломин помог мне присесть, расположившись напротив. Неожиданно он испросил у меня разрешения закурить, я милостиво кивнула, однако титулярный советник и тут меня смог удивить. Из кармана сюртука он достал не трубку, а мешочек с махоркой и маленькую пачку с мелко нарезанной газетной бумагой, из которой споро скрутил маленькую сигару. Поджег ее от свечи и задымил.
— И меня угости, Арсений Петрович, попросил управляющий. — Ловко он придумал — дешевые ошметки заворачивать.
Теперь пыхтели уже двое, и кабинет затянуло табачным туманом посредственного качества. Но деваться было уже некуда — сама разрешила.
Меж тем Вяжницкий раскрыл толстенный гроссбух, в котором сводились все затраты и доходы вверенного ему завода, пригласив меня ознакомиться с цифрами. На первый взгляд тут все обстояло благополучно: последние ощутимо превышали первые, что, впрочем, я и сама понимала, так как уже успела после смерти отца получить от мастерских вексель, который ощутимо пополнил мой вклад в Заемном банке. Деньги, признаться, были огромные.
Но увиденное в цехах обескураживало, однако мои претензии ни Вяжницкий, ни Коломин попервой принимать не хотели.
— Позвольте, Александра Платоновна! — горячился управляющий. — Вы говорите немыслимые вещи!
— Не позволю, Степан Иванович! Рабочие у вас работают в неприемлемых условиях! Свиньи в хлеву чище живут!
— Так тут завод, а не бальная зала!
— А когда у вас мастер от чахотки помирает — вы откуда нового берете?
— Нанимаем, обучаем…
— Вот! Вместо того, чтобы дорожить опытным мастером, вы такового из несмышленого делаете, теряете в деньгах!
— Так причем тут чистота?! — совсем уж взорвался гневом Вяжницкий, а вот Коломин стал его успокаивать, с интересом глядя на меня.
Я же сама горела яростью о того, что знающий человек не понимает очевидных вещей, пока министерский не открыл мне глаза: это для меня связь между шумным, душным цехом и болезнью работников понятна и ясна.
— Не кипятись, Степан, Александра Платоновна просто так ведь говорить не будет. Только вы, сударыня, объясните все толком. При батюшке Вашем, признаю, порядка в цехах больше было. А по болезням… как изменилось?
Коломин внимательно глянул на управляющего, тот, подумав, признал, что чахнуть люди стали больше.
Мне оставалось только вздохнуть и приступить к разъяснениям.
Сама бы я до такого не додумалась, но папа во всем, что касалось здоровья телесного, разбирался как никто другой. Многие его слова казались мне выдумкой, и он говорил, что ученые от медицины за таковые его насмех бы подняли, но авторитет родителя, во-первых, был для меня безусловен, во-вторых, подтверждался его делами. В нашем доме никто никогда долго не болел. И связано это было отнюдь не только с тем, что он быстро излечивал своим Светом и меня, и прислугу:
Именно это я и рассказывала Вяжницкому и Коломину. Если первый недовольно кривился, то министерский слушал внимательно, даже взял счеты и постучал костяшками, что-то прикидывая.
— Поэтому доступ свежего воздуха необходим, — горячилась я. — Ежедневная уборка цехов. И особенно столовой! Теперь о детях…
— Знаю, Александра Платоновна, что нарушаем сенатский указ[28]! Но это детвора не с улицы же! Работник приходит на завод уже оребяченный, детей девать ему некуда, пока трудится, вот и просят принять к побегушкам. И под надзором, и деньгу в семью, и к станкам приучается. И платим мы им больше, чем где-нибудь в другом бы им оклад положили, это еще Платон Сергеевич завел так, менять и не стали, как видите.
Подумав, я приняла решение:
— Пусть работают, но следите, чтобы тяжести такие не таскали. Кости еще слабы у них, не надорвутся — так кривыми вырастут. И к станкам… школу надо открывать.
Горестный вздох Вяжницкого слышен был, наверное, на Московской дороге, но тут уже я закусилсь, начав горячо обосновывать прихоть:
— Степан Иванович, у вас тут не лесосека и не пасека! Рабочий при таком деле должен быть грамотным, чтобы и прочитать мог, и понять, что делает. Что нам несколько учителей встанут? Студентов привлечь можно. Зато потом получите верных мастеров, которых сами и выучили.
Коломин вновь постучал счетами, что-то пометив в тетради. Он вообще не сказал ни одного слова, чтобы возразить мне или поддержать управляющего, оставив последнего на растерзание расточительной хозяйке завода. Ободренная его нейтралитетом, я вцепилась в Вяжницкого в полной мере, заставив раскрыть заводские жалования. Их размер меня не возмутил, но неприятная мысль крутилась. И тут титулярный советник вдруг выступил, да так, что Арсения Петровича чуть не скрутило калачом!
— Мы важное для Империи дело делаем, — сказал чиновник. — И ты, Степа, тут сидишь за жалование, а крадешь так, что любой канцеляришка тебя на смех поднимет. За этот год ты прикарманил себе всякого хлама на пять серебряных рубликов… да помолчи, — отмахнулся Коломин, — я для того и поставлен над тобой, чтобы следить. Даже подозрительно было, что такой смех украл, но ты сидишь в этой конторе, потому что честолюбив без меры и болеешь колеспопроводом. Как ты первый паровоз назовешь?
— Паровоз? — спросила я.
— Да, так решили назвать самоходный экипаж, который будет по колесопроводам ходить. Сначала хотели сухопутным пароходом, но уж очень коряво звучит. Так как, Степа?
— «Вятка», — пробурчал управляющий.
— «Вятка», — посмотрел на меня, разведя руками, Коломин. — Вяжницкий, Татлев, Кривошеев, Акулинин. Трое инженеров, и наш Арсений Петрович, который сложнее бухгалтерской таблицы ничего не начертит.
— А они такого поначертят без меня, что впору будет вообще забыть про паровозы, колесопроводы и паровые машины! Вы представьте, Александра Платоновна, они когда мне первые чертежи паровоза принесли, там такого понавертели! Говорят, хоть в небо на нем лети! А я как обсчитал, во что он заводу обойдется, как представил, что мне вот тот же Осип Петрович скажет от такой цены, что я казне предъявлю, так меня на небо и без паровоза отправят! На пеньковой веревочке!
— Не кипятись, Степан. Ты в своем праве, слова тебе поперек тут не скажу. Но ты глядишь только в циферки свои, я их проверяю, но вижу больше по должности. Паровые машины, какие тут делаются, сейчас в мире лучшие, а англичане на них уже зарятся. Паровоз твой — у них до сих пор живопырки строят навроде «Блюхера»[29], а мы какую мощь планируем выпустить! И не один, а сразу семейку. Но вот перекупят твоих мастеров или инженеров англичане — что ты будешь потом на сентаском слушании говорить? А судить тебя по такому делу там будут. Поэтому снова тебе говорю — уже при хозяйке завода — повысь жалование мастерам! Пусть сюда стремятся, а не отсюда.
Доводы Коломина я находила разумными. Просто так бросаться деньгами в таком вопросе не стала бы, но указание посчитать различные варианты отдала. А также подумать, как можно еще облегчить жизнь работников, раз труд их так важен. А чиновника спросила, нельзя ли тогда увеличить поступления из казны, раз предложение о лишних расходах пошло от представителя Министерства внутренни дел. Титулярный советник усмехнулся, но обещал такое ходатайство Козодавлеву передать.
Предложение обещать крепостным рабочим волю понимания не вызвало по причине отсутствия таковых на фабрике.
После углубились в дела подробнее.
Всего завод за год поставлял до сорока паровых машин разных размеров, кои отличались и силою, и ценой, причем чем механизм был мощнее, тем стремительнее росла его стоимость, как сказал Вяжницкий — «нелинейно». После следующего Рождества выпуск планировали увеличить наполовину, так как заказы продолжали поступать и имелась тенденция к повышению их количества. Если до этого основным покупателем выступала казна, то теперь уже две трети приходились на частных фабрикантов и владельцев рудников. Часть прибыли предполагалось потратить на открытие нового цеха, где будут собирать небольшие движители, спрос на которые оказался вдруг сродни взрыву: никому не надо было, а теперь подавай сразу десятками. Лесопилки, насосные — везде вдруг поняли, что одна маленькая машина может заменить десяток людей или пару лошадей, ее не надо кормить, выгуливать или искать из запоя.
Но главная надежда «Мастерских Болкошиных» — паровозы, название первого из которых к удовольствию управляющего было уже высочайше утверждено — «Вятка». Вяжницкий самолично и торжественно вкатил в кабинет огромный мольберт на колесиках, на котором и показал облик будущего сухопутного парохода.
Это впечатляло. Округлый, стремительный даже на картине аппарат восхищал как своими линиями, так и размерами. Пририсованный для примера рядом возщик едва доставал до подножия…
— Будка, — словно художник, объясняющий свое произведение, управляющий показывал на разные части паровоза.
В качестве сравнения он продемонстрировал гравюру с тем самым английским «Блюхером», выглядевшим рядом с «Вяткой» как клоп перед шершнем. В творении инженеров моего завода лучше было все: размеры, скорость, сила, хотя последнее пока было плодом теоретических измыслов, но Вяжницкий клялся на кресте, что все так и будет, обещая, что его машина потянет целый поезд из десяти «вагонов» — так на немецкий манер он назвал возы для движения по колесопроводу.
Проведя пальцами по линиям нарисованного паровоза, я осознала, что уже влюбилась в это чудо техники, а осознание того, что делаться он будет на моем заводе, наполнило тело такой него, что и не каждый мужчина подарит. Каждая деталь была выписана во всех подробностях, как сказал управляющий, перенесена с чертежей. Колеса с подведенными к ним шатунами, рассекатель воздуха спереди, вычурная труба и колпак сухопарника, огромная угольная яма позади будки — все это выглядело… прекрасно! Той красотой, которая исходит из совершенства. Цилиндрический золотник, поршень, пароперегреватель, предохранительный клапан — я повторяла про себя слова, произносимые Вяжницким, дав себе слово, что не только заучу их, но и разберусь в том, как эти механизмы работают. Впервые… даже не со времени смерти отца, а во всей моей жизни у меня в друг появилась достойная цель. Все прежнее существование, полезная Государю и Империи служба, как выясняется, не занимали положенного места в душе и сознании, проходя фоном голландского пейзажа, который интересно рассматривать, но ничего кроме любопытства не вызывает. У тут словно я вышла на свежий воздух из душного помещения и удивилась, как легко можно дышать!
— Вы уже начали строить паровоз? — спросила я управляющего, смотря на него с мольбой в глазах.
— Только готовимся, Александра Платоновна. И не здесь будем, а в Гатчине. Сюда неудобно тянуть колесопровод — это же через весь город, потом три моста наводить. В Гатчине достраиваем цеха, все же в отчете есть, что мы посылали Вам к Пасхе. Но опытный экземпляр построим быстро, все детали, что не сами производим, уже заказаны.
В самом деле — были бумаги с завода, но просматривать их я тогда не стала, а потом и вовсе забыла.
Судя по всему, на моем лице было такое расстройство от осознания, что паровоза я не увижу, Вяжницкий предложил посмотреть паровой котел к нему, который как раз начали собирать в главном здании. Я не удержалась, подпрыгнула прямо к нему и чмокнула управляющего в щеку, чем вызвала его сильное смущение. До цеха едва ли не бежала, а там под насмешливыми взглядами мастеровых восхищенно осматривала чудный механизм, станущий в будущем сердцем стальной машины. Пожилой мастер с улыбкой принялся рассказывать об устройстве сего аппарата, а потом обомлел от десятка моих уточняющих вопросов.
— Сильно интересуетесь, барышня, — с уважением в голосе резюмировал он. — Не каждый из моих дурней так.
— Дядько Василий, как же не интересоваться. Ты представь, что до тебя такого никто не делал, а потом этот железный конь вырвется на волю, потрясая всех своей мощью и быстротой. Не конь — кит! А ты будешь знать, что приложил к нему свои руки.
Мастеру Василию такая мысль пришлась по душе, он даже погладил корпус котла шершавой рукой, а я предложила управляющему на первый паровоз повесить табличку, где выгравировать имена всех мастеров и работников, кто трудился над его созданием.
— Пусть люди знают, кто такое чудо сотворил!
Поделиться книгой: