Сталинизм и война

Тезис о наделении Главнокомандующего — высшего военного специалиста — во время войны всей полнотой власти как условии успешного руководства всегда имел своих сторонников. После второй мировой войны эта мысль принята многими германскими мемуаристами. Правда, она служила оправданию германского генерального штаба, будто бы полностью лишенного Гитлером политического и иного влияния. Гитлер же, облаченный большими правами, не был военным специалистом. Ни Суворов, ни Кутузов не ездили в Петербург согласовывать военные решения, от которых подчас зависела судьба не только внешнеполитических планов российского престола, но и самой России. Но эти люди были специалистами самого высокого класса. Во всяком случае, сосредоточение власти в руках одного лица не должно переходить разумных пределов. Не любая централизация оправдана. Сталинская сверхжесткая, часто неразумная централизация сковывала деятельность армии, экономики.

К проявлению бюрократизма в сталинском руководстве войной необходимо отнести учреждение в первые военные дни не только не нужных, но и вредных промежуточных звеньев в виде Западного, Северо-Западного и Юго-Западного направлений, как надстроек над фронтами. Это было еще оправдано, если б во главе их были поставлены квалифицированные и обладающие определенной самостоятельностью военачальники. Но ни того, ни другого не было. Во главе направлений Сталин поставил уже обнаруживших свою бездарность Буденного, Ворошилова, Тимошенко. Такой же была и система представителей Ставки на фронтах. Сторонники этой надстройки ссылаются на недостаток в армии квалифицированных специалистов высшего звена. Но добрую половину представителей Ставки составляли лица, еще менее подготовленные к руководству большими массами войск в современной войне. Некоторых из них, например, самодура Мехлиса, близко нельзя было подпускать к руководству. Об этом свидетельствуют многие мемуаристы, в частности Василевский, Кузнецов, Мерецков. Хрущев в своих воспоминаниях показывает, как неловко себя чувствовал субъективно честный О. Городовиков, сознавая, что его приезд в качестве представителя Ставки ничего «не давал фронту». Бывший член военного совета фронта пишет: «…У нас целая свадьба была этих, наехавших из Ставки, а потом их как метлой смело. Считали, что немцы захватят Сталинград, а мы были оставлены там козлами отпущения»[276].

Наверное, еще хуже, когда представители Ставки проверяли дела войск, фактически дезорганизуя их деятельность. Такие «проверки», руководимые, в частности, Мехлисом, часто заканчивались настоящим погромом. Подчас за порочные действия Мехлиса Сталин возлагал ответственность на того или иного командующего фронтом. Так было в случае с Д. Козловым, отстраненным от руководства Крымским фронтом. Не была безукоризненной и практика тех уполномоченных Ставки, которых относят к числу квалифицированных полководцев. Военные историки еще изучат, какой вред был нанесен РККА постоянным отвлечением от своих прямых обязанностей Жукова, Василевского, Воронова и других военачальников, которых Сталин по существу превратил в начальников неких команд, тушивших пожары от Ставрополя до Мурманска. Не ясно пока, как велик вред, нанесенный и тем, что представители Ставки, как правило, не отличавшиеся деликатностью, подменяли, по меньшей мере, отвлекали от дела способных командующих. Это понимали, против этого даже открыто протестовали уже в то время. Напомним лишь конфликт Рокоссовского и Жукова в Сталинграде, после которого Жуков благоразумно покинул штаб фронта. Ответственность Сталина за такую порочную систему удваивается потому, что практика посылки «особоуполномоченных» фактически провалилась еще во время гражданской войны. 15 июня 1919 г. она была резко ограничена решением ЦК РКП(б). Ограничены были и права этих представителей на местах.

Бюрократия немыслима без гипертрофированного внимания к организации контроля сверху вниз, информации снизу вверх. Под чьим только контролем не приходилось действовать на фронте командиру Красной Армии. Это и военные советы, политические управления и отделы, военные комиссары, позднее — заместители командиров по политической части, подчинявшиеся командиру, но сохранившие непосредственное подчинение и политическому отделу. Это представители Ставки и Генерального штаба, это контрразведка «Смерть шпионам» («Смерш»), орган ведомства Берии в армии. Это и военная юстиция, и орган государственного контроля — по части хозяйственной. Подчас доходило до абсурда. «Специалист по внутренним делам» мог возглавить военно-морской флот, а наркомречфлот — «внутренние дела». Мемуаристы воспроизводят случаи вмешательства Берии в оперативное руководство. Другой чертой сталинского руководства было постоянное совмещение должностей и обязанностей. Начиналось, конечно, с того, что сам Сталин был в трех лицах — государственном, партийном, военном. Уже упоминалось нечто подобное в связи с членами Политбюро. В двух местах — СНК СССР и РСФСР во время войны работал А. Косыгин. Мехлис с 21 июня 1941 г. был одновременно и наркомом госконтроля, и начальником ГЛАВПУ. Мерецков — заместителем наркома обороны и командующим фронтом. Тимошенко — наркомом обороны и командующим фронтом.

Крайне антидемократическими были принципы подбора кадров. Как правило, брали верх соображения, связанные с социальным происхождением, революционными заслугами, «классовым чутьем», преданностью «делу Сталина», умением бездумно выполнять любые приказы, личные связи, родство и т. п. Профессиональные качества учитывались далеко не всегда. Чем иначе объяснить длительное пребывание в числе ближайших советников Сталина многих, по словам Новикова, «крайне ограниченных» лиц[277]. Сам Сталин говорил о неком — петентности некоторых военных деятелей. Но какие-то обстоятельства удерживали их на своих постах. Подбор кадров часто напоминал известную манеру парижских красавиц. Стремясь подчеркнуть свои достоинства, они выходили в свет с компаньонками, не отличавшимися красотой. Иными словами, подчиненные не должны быть умнее, талантливее, способнее начальника. По мнению Жукова, порочные принципы поручили широкое распространение. «Многие подходили и еще подходят к делу подбора кадров с субъективных позиций, преследуя цель расстановки их с точки зрения выгоды своей персоны, а не общегосударственных интересов»[278].

Нельзя представлять так, что названная тенденция была единственной, что полностью был изгнан из кадровой политики здравый смысл. Так, в постановлении Политбюро «О выдвижении начальствующего состава РККА» 25 марта 1940 г. предъявлялись такие требования к намечаемым на высшие посты командирам, политическим и штабным работникам. «Они должны быть людьми способными, проявившими командирскую волю, сметку и умение». Однако на деле таким верным принципам следовали далеко не всегда и не везде. Нельзя переоценивать и кадровую политику накануне войны, называть ее «особой», ориентированной на привлечение компетентных людей, как считают некоторые авторы. Кого могли подобрать себе Ворошилов и Тимошенко, руководившие армией? Называют Жукова и Рокоссовского, ставя их в один ряд с Вознесенским и Косыгиным. Но только ли они определяли развитие армии в военные, да и послевоенные годы?

Бюрократические процессы в Вооруженных Силах нельзя рассматривать вне упоминавшегося уже огосударствления руководства ВКП(б). Неверно поэтому суждение о деятельности политического аппарата РККА в рамках однопартийности. Они действовали в условиях авторитарного режима, став одним из его орудий. Право выступать от имении партии узурпировали Сталин и его группа, после его смерти — несколько сот высших чиновников. Подавляющее же большинство членов партии стали статистами. Они были лишены каких-либо возможностей влиять на ее курс. Следуя пропагандистской традиции, многие историки и мемуаристы и ныне прикрывают самодержавие и олигархию избитой фразой «партия и правительство». Г. Морехина в книге «Партийное строительство в период Великой Отечественной войны Советского Союза» (1986) и автор хвалебной рецензии на эту книгу Н. Шишов утверждают, что созданная в годы войны система руководства не подменяла и не ослабляла ведущей роли партии. В брошюре В. Папина об организационно-партийной работе в годы войны (1990) говорится, что работа партии будто бы «наилучшим образом способствовала решению оборонных задач». По утверждению же В. Быкова, Сталин стал пленником собственной партии. Волкогонов призывает освободить армию от «партийного диктата»[279].

Однако был ли такой «диктат»? Начиная с рубежа 20— 30-х гг., речь может идти о «диктате» Сталина или его преемников. Даже ГЛАВПУ, юридически — центральный орган партии и армии, был далеко не всесилен. Министры обороны, почти всегда были одновременно и членами (кандидатами в члены) Политбюро ЦК КПСС. Они далеко не всегда считались с ГЛАВПУ. Его называли военным отделом ЦК, но фактически он находился в подчинении министра. Эта ситуация повторялась сверху донизу во всей армейской иерархии. Естественно, были и исключения. При несовершенстве системы управления многое зависело от личных качеств командующего (командира) и члена военного совета (комиссара или заместителя по политчасти). Авторитет второго подчас определялся его местом в партийной верхушке. Нельзя ставить на одну доску, например, равных по должностям членов военных советов фронтов Хрущева и Телегина. Первый, в отличие от второго, в случае необходимости мог обратиться непосредственно к Сталину.

Место армейского и флотского политического аппарата нельзя рассматривать вне связи с общими процессами, происходившими в партии во время войны. Напомним, что в 1941–1945 гг. был лишь один пленум ЦК — в 1944 г. Намеченный на октябрь 1941 г. пленум был отменен единолично Сталиным, хотя члены ЦК уже собрались в Москве. Решения оргбюро оформлялись путем опроса его членов, в полном составе оно фактически не собиралось. Члены Политбюро, секретари ЦК, не говоря уже об остальных членах ЦК, стали послушными исполнителями воли «вождя». Бюрократизация и централизация резко усилились еще накануне войны. В 1938 г. был введен институт назначаемых партийных организаторов центрального и других комитетов. Во время войны он получил широкое развитие. Участилось назначение секретарей вышестоящими комитетами вместо их выборов, определенных уставом. Небывалую власть над исполнительными органами партии получил ее аппарат. Приобрело исключительное влияние управление кадров ЦК (Маленков), его отделы (свыше 40) подбирали руководителей во всех областях жизни страны. Получили распространение другие чрезвычайные органы — политические отделы в Вооруженных Силах, на транспорте, в сельском хозяйстве, партийные штабы на строительстве. Это снижало ответственность и авторитет руководителей. Возникла практика совместных постановлений партийных и советских органов. Это вело не только к дублированию партийными комитетами государственных и хозяйственных органов, но и фактическому сращиванию их. Были случаи прямой отмены комитетами решений советов. Сверхконцентрация власти препятствовала принятию своевременных и компетентных решений, тем более что свыше 60 процентов членов партии были малограмотными. Часто они выдвигались на руководящую работу. В Свердловской области, например, они составляли свыше трети всей номенклатуры обкома. Такие люди были не в состоянии вычленить из всего круга задач главное. Они сковывали инициативу специалистов. Приводят пример, как Омский обком ВКП(б) выносил решения о разгрузке отдельной баржи, перемещении нескольких станков[280].

Историка не могут обмануть некоторые внешне демократические мероприятия. Так, в январе 1943 г. ЦК принял постановление «Об отчетах и выборах партийных органов в первичных парторганизациях». Антидемократическую основу режима такие меры отнюдь не могли поколебать. Скорее всего они были лишь мимикрией. В наши дни трудно объяснить позицию тех исследователей, которые считают «во многом оправданными» централизацию партии, беспредельное расширение ее чрезвычайных органов, отказ от уставных норм. Авторитаризм нельзя оправдать никакими экстремальными условиями. Нельзя принять тезис о том, что партия была «встроена» в командную систему, составляла ее «ядро». Это верно лишь относительно членов партии — руководителей учреждений, предприятий, организаций. Но это нельзя отнести к миллионам рядовых членов партии, в большинстве своем — лучших производственников, лучших военнослужащих. «Коммунисты, вперед!» — этот призыв звучал в годы войны на самых трудных участках боя. «Он был сильнее приказа», — пишет «Правда» 13 октября 1989 г. Эти слова стали настолько привычными со времен войны, что над их смыслом мало кто задумывается. Тем не менее они не точны или просто ошибочны. Свои передовые позиции в боевом строю армейские коммунисты заняли с первых дней войны и не покидали их до последнего часа. Коммунистов не надо было постоянно «призывать», как утверждает пресса. Их авангардная роль на фронте была делом обычным и потому, что в партию шли, в партию принимали лишь тех, кто на деле уже был впереди. Авторитет коммунистов был небывало высоким — не случайно в 1941–1945 гг. в партию вступили 5 319 297 человек. Ряды ВКП(б) возрастали, начиная с первых, самых тяжелых месяцев.

Весьма показательно, что оккупанты расстреливали за одну только приверженность к мировоззрению не православных, католиков, мусульман, не либералов и консерваторов, а коммунистов. И не только из-за их преданности идее — они были организаторами борьбы против фашизма. Одной из главных причин поражения агрессоров явилось то обстоятельство, что им не удалось вбить клин между населением и членами партии. Это постоянно привлекает внимание многих зарубежных ученых. Известный французский историк и военный деятель Ф. Гамбьез отметил «надежное патриотическое воспитание солдат Красной Армии, любовь советских людей к своей многострадальной земле, высокий боевой дух масс». Его соотечественник Мишель считает, что источником боеспособности Красной Армии «были любовь к своей земле и преданность своей политической системе»; «коммунистическая партия полностью слилась с русской нацией, чтобы руководить ею и вести ее в бой». «Патриотизм русских, а также других народов, с железной энергией, сконцентрированной коммунистической партией на военных усилиях… вызвал чудо», — пишет Гостони (Швейцария). Заметим, что Мишель и Госто-ни применяют слово «партия» также недостаточно строго, пренебрегая тем фактом, что не все в партии олицетворяли провозглашенную ею идею.

Тем не менее все сказанное здесь не позволяет сделать вывод о «партийной армии». На самом деле, Мехлису принадлежат слова: «Центральный Комитет поставил перед Политуправлением задачу большевизировать партийно-политический аппарат и всю Красную Армию»[281]. Была расхожая мысль о том, что политотделы призваны обеспечить повседневное безраздельное влияние на всю жизнь и деятельность Вооруженных Сил. Но едва ли они когда-либо добились этого. Красная Армия вступила в войну под лозунгами, которые вслед за сталинской пропагандой современные «антикоммунисты» называют «большевистскими». Но этого недостаточно, чтобы приравнивать РККА к вооруженным партийным формированиям германских или итальянских фашистов. К такой аналогии больше подходят войска НКВД, но не армия. Тем более что и в фашистских государствах в споре о приоритете партийных или профессиональных войск победили вторые. Им было отдано предпочтение. РККА после 1937–1938 гг. в условиях огосударствления партийной верхушки стала инструментом самовластья, но не партии. Обстановка несколько изменилась со смертью Сталина. На октябрьском пленуме ЦК КПСС (1957) говорилось, что Вооруженные Силы должны быть «в руках партии», но не одного лица (Жукова). Но здесь также подразумевалась не партия, а генсек или, в лучшем случае, помимо него несколько партийных лидеров. В минувшей войне РККА воевала под знаменем Советского государства, которое большинство населения страны и большинство российского зарубежья с полным основанием отождествляло с Родиной.

Политический аппарат — узловой момент темы «партия и вооруженные силы». В официальной историографии он освещен крайне скупо. Имеющиеся работы выдержаны в апологетическом стиле. Большинство источников ученым недоступно. Писатели и в данном случае обогнали историков, если не в освещении, то, по крайней мере, в смелых попытках нетрадиционно подойти к теме. При первом же ознакомлении с этим сюжетом выявляются такие вопросы. Было ли оправдано введение в РККА этого аппарата в 1918–1919 гг.; почему вопреки духу и букве Программы РКП(б) 1919 г. эти чрезвычайные органы сохранились и после окончания гражданской войны, после воспитания и обучения нового командирского корпуса. Не стали ли они бюрократической надстройкой, обычной для режима; какова их роль в репрессиях против армии и флота; как объяснить чехарду с неоднократными отменой и восстановлением института военных комиссаров перед и во время войны; какими были функции политаппарата в 1941–1945 гг.; почему и после упразднения института комиссаров этот аппарат остался вплоть до рубежа 80—90-х гг. в определенной мере не зависимым от командиров, что ослабляло единоначалие и ответственность командиров за состояние армии; почему армейские партийные организации остались в наибольшей мере огосударствленной частью партии?

Н. Кирсанов, Н. Павленко и другие авторы выводят идею политаппарата РККА из известных ленинских суждений о революционной армии, классовом принципе ее построения. Из опыта революции 1905 г. в России, зарубежных революций большевики сделали верный вывод о том, что в эпоху гражданской войны «идеалом партии пролетариата является воюющая партия»[282]. Если не технически, то идейно, они были готовы принять и военный вызов своих оппонентов. Но неверно утверждать, что классовый принцип неизбежно вел к вооруженной борьбе, к устранению старых кадров. Даже сталинские репрессии были направлены далеко не только против бывших офицеров царской службы. Классовая сущность армии (всего общества) и привлечение буржуазных специалистов всех профилей отнюдь не были несовместимы изначально. И подозрительность не была присуща большевикам органически, хотя среди них были экстремистские элементы, целые группы, которым были свойственны не только подозрительность, но и враждебное отношение к военспецам и вообще к «классово чуждым». Однако это не снимает главной научной проблемы: была ли необходимость партии превращать свои действующие в армии демократические органы в административные и военно-политические.

Институт военных комиссаров РККА на самом деле изначально был своеобразной бюрократической надстройкой (контроль, администрирование, репрессии). К партии, как организации демократической, этот институт можно было относить лишь с большими оговорками. Это был сугубо государственный чрезвычайный орган революции. Без подобных органов не обходилась ни одна из великих революций. Впрочем, такая ссылка едва ли убедительна для наших оппонентов. Они настолько гибки, что при политической необходимости вполне почтительны, например, к французской революции с ее террором и ее комиссарами, гневно осуждая при этом использование такого же опыта большевиками. Последнее имеет свою предысторию. Боясь царистских тенденций в офицерстве, Временное правительство 1 марта 1917 г. узаконило стихийно возникшие солдатские комитеты, в армии стало двоевластие. В силу известных обстоятельств Временному правительству не удалось опереться на поддержанные им армейские демократические институты. В годы гражданской войны и иностранной интервенции, в условиях политического и хозяйственного развала страны, произвола и безвластия, резкого падения дисциплины в армии, близкой к полному разложению, военные комиссары стали особенно необходимы. Большинство русских офицеров приняли Октябрьскую революцию, хотя измена некоторых из них также была реальным фактом. Но дело далеко не только в этом. Свою ненависть к царизму, к Временному правительству солдаты часто переносили на офицеров и генералов. Авторитет последних падал и вследствие поражений царских войск в германской войне, небывалых лишений и жертв в первую очередь среди солдат. Сугубо классовое или сословное недоверие нижних чинов к офицерам и генералам существовало задолго до революций 1905–1917 гг. Все это — отнюдь не «большевистский миф».

Комиссары были нужны и в тех частях, которые возглавляли вчерашние унтер-офицеры. Эти командиры были преданы революции, но легко впадали в партизанщину, не имея элементарного образования. Военный комиссар, образ которого был написан Д. Фурмановым, удачно восполнял недостатки такого командира — политическую безграмотность, своеволие, бахвальство, подозрительность к военспецам. Сказанное не отменяет новейшие исследования, показавшие, что образ подлинного В. Чапаева не соответствовал ни фурмановскому герою, ни тем более малодостойным анекдотам последних десятилетий. РККА нужны были специальные работники и для решения кардинальных задач в областях идейно-политической, общекультурной. Судя по всему, последовательное осмысление всей этой проблемы уточнит лишь масштабы, формы деятельности политорганов, но не общую этих целесообразность в те годы. Подводя итоги деятельности политических органов Красной Армии в годы гражданской войны М. Фрунзе подчеркивал: «Кто вносил элементы порядка и дисциплины в ряды создавшихся под гром пушечных выстрелов наших молодых красных полков? Кто в часы неудач и поражений поддерживал мужество и бодрость бойцов и вливал новую энергию в их пошатнувшиеся ряды? Кто налаживал тыл армии, насаждал там Советскую власть и создавал советский порядок, обеспечивая этим быстрое и успешное продвижение наших армий вперед? Кто своей настойчивой и упорной работой разлагал ряды врага, расстраивал его тыл и тем подготовлял грядущие успехи?» Как видит читатель, функции политорганов были много шире голого контролирования бывших царских офицеров.

Официальная историография обходит молчанием противоречивый характер института военных комиссаров, политических отделов РККА, как и попытки реформировать их и даже отказаться от них полностью, как меры чрезвычайной, а потому и временной. В течение десятилетий руководители ГЛАВПУ от Я. Гамарника и А. Булина до А. Епишева и Д. Волкогонова не сумели привести сколько-нибудь убедительного довода, чтобы оправдать существование военного политаппарата. Обратимся к официальному Военно-энциклопедическому словарю (1983): военный комиссар — должностное лицо, облеченное правительством и правящей партией особыми полномочиями. Его главной задачей было проведение в вооруженных силах политики партии и правительства… Но разве не такие же точно задачи выполнял в армии командир? Политаппарат, по идее, должен был обеспечить демократический характер РККА. Но он привел к фактическому окостенению единственного подобного института в армии — партийных организаций. С введением политотделов в армии ликвидировались и партийные комитеты. По инициативе Фрунзе в соответствии с духом и буквой Программы ВКП(б) после окончания войны эти органы стали сокращать. Были введены должности командиров-комиссаров, помощников командиров по политчасти. Но эти меры были половинчаты. С контрреволюционным же переворотом Сталина перестройка политаппарата натолкнулась на мощное бюрократическое препятствие. Критика пороков политаппарата была слабой. Напомним, что в 1939 г. против политотделов в армии выступал Раскольников.

В 1937–1942 гг. Сталин дважды восстанавливал и дважды упразднял институт военных комиссаров[283]. На наш взгляд, это объясняется главным образом произволом «вождя», его неспособностью к вполне назревшим решительным реформам, его колебаниями между трезвым расчетом и догмой. Но дело и в другом. Сохранение во время гражданской войны и даже чрезмерное усиление всех атрибутов чрезвычайного положения было основной тенденцией режима в целом. Официальные историки объясняют эти постоянные перестройки политаппарата «резким обострением международной обстановки и усложнением задач командиров из запаса, не имевших опыта партийно-политической работы». Но зачем командирам такой «опыт»? И были ли нужны комиссарские прерогативы для насаждения такого «опыта»? Не было ли «обострение» внутри страны и армии еще более резким, чем вне СССР? И далее. В момент, когда Сталин вновь отменит институт комиссаров (1940), разве международная обстановка была лучшей?

Политотделы и комиссары сыграли определенную положительную роль в межвоенное время. В целом же их первоначальные функции были грубо искажены Сталиным, особенно его подручными в армии. Но уже сейчас можно сказать, что эта роль весьма значительна. Не случайно с началом «большой чистки» РККА в 1937 г. институт военных комиссаров был вновь восстановлен в полной мере. В одном из документов ГЛАВПУ прямо говорилось: «Мы обязуемся сами стать активными добровольцами НКВД по разоблачению врагов народа». Как показывают воспоминания ряда военных деятелей (например, П. Григоренко, С. Мартьянова) и другие источники, политорганы часто были инициаторами «чисток». Исключение из партии того или иного военнослужащего, как правило, влекло за собой увольнение из армии, ГУЛАГ или смертный приговор.

Положение, изданное в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 июля 1941 г., предписывало военным комиссарам координировать свои действия с органами контрразведки — особыми отделами НКВД. Военные комиссары были обязаны «своевременно сигнализировать» Верховному Командованию и правительству о командирах и политработниках, порочащих своим недостойным поведением честь РККА. Подчас это требование доводилось до абсурда. Яркий пример приводит Хрущев. По личному распоряжению Сталина, который не доверял Малиновскому, Хрущев, как член военного совета фронта, был обязан в буквальном смысле слова не сводить глаз с этого генерала, который, впрочем, заслужил самую высокую характеристику самого Хрущева. Говоря о сотрудничестве этих двух институтов деспотии, следует отметить, что они не были равноправными. Офицеры НКВД в армии были полностью независимы. Политаппарат же постоянно находился под самым строгим и жестким контролем НКВД. За первые 20 лет существования ГЛАВПУ лишь немногие из его начальников умерли своей смертью, остальные были уничтожены НКВД. В предвоенные годы, по далеко не полным данным, были репрессированы 20 членов военных советов, 20 начальников политуправлений, 14 комиссаров корпусов, 65 комиссаров дивизий, 92 комиссара полков. Характерно, что Епишев, дольше всех возглавлявший ГЛАВПУ, до того был заместителем министра госбезопасности[284].

По мнению официальных историков, в 1941–1942 гг. военные комиссары «оказывали всестороннюю помощь командирам в военном и политическом руководстве войсками, мобилизации личного состава на разгром врага». Неясно, однако, зачем понадобилось ограничивать права командиров, чтобы «помочь». По Н. Шапалину, восстановление института комиссаров в июле 1941 г. «было обусловлено не каким-то недоверием к командному составу, а конкретно сложившейся обстановкой, усложнением руководства войсками. К осени 1942 г. наши вооруженные силы всесторонне окрепли и полностью поняли причины введения военных комиссаров». Но почему Сталин отменил институт накануне войны, то есть незадолго до подлинного «усложнения руководства войсками». Тезисы о том, что командиры «доверяли» и что армия к октябрю 1942 г. «всесторонне окрепла», по меньшей мере спорны. Утверждение же о том, что Вооруженные Силы «полностью поняли», зачем нужны комиссары, просто смехотворно[285].

Нельзя разделить и внешне противоположные, но по существу такие же односторонние трактовки ряда ученых и писателей. Книга «Наше Отечество» представляет дело так: «На те почти 15 месяцев, пока существовал институт военных комиссаров, приходятся самые тяжелые поражения Красной Армии, ее самые большие потери. Именно за это время противник достиг наивысших успехов на советско-германском фронте». Автор явно преувеличивает общую роль комиссаров и преуменьшает вину «вождя». По времени события в целом совпадают. Но институт комиссаров был восстановлен в июле 1941 г., после того как уже началась роковая серия поражений. Глубокие причины последних были заложены еще раньше, в условиях единоначалия. Впрочем, в другой работе автор пишет нечто иное: институт комиссаров не «дал серьезных положительных результатов». Но это также не объясняет многого. Как можно, например, связывать два решения Сталина, принятые почти одновременно? По крайней мере, между июлем (приказ № 227) и октябрем 1942 г. на фронте едва ли произошло что-то существенное. Но если первый приказ резко усиливал в армии бюрократизацию, то второй — несколько ослаблял ее. С другой стороны, можно ли утверждать, что отмена института комиссаров резко изменила обстановку в вооруженных силах?

В октябре 1942 г. не восстанавливались отделы пропаганды, как было до июля 1941 г., — сохранялись политотделы с их исключительными правами. Их сеть к этому времени была даже расширена. Они были введены даже в некоторых полках, например, гвардейских, минометных, вследствие особой важности реактивной артиллерии. Политические управления и отделы фактически сохраняли большую самостоятельность. Заместители по политчасти подчинялись своим командирам, но обладали правом прямого доклада и политотделам. Огромную силу сохраняла инерция. Командир, за редким исключением — сам член ВКП(б), не мог не прислушиваться к мнению политработников. Показательно, что вплоть до окончания войны за те или иные недостатки в батальоне (дивизионе, полку) его командир получал взыскание, как правило, одновременно со своим заместителем по политической части. На наш взгляд, в частях, руководимых умными и честными командирами и комиссарами (заместителями по политчасти), отмена института комиссаров едва ли привела к каким-либо существенным переменам. Весьма важно, что эта реформа ничего не изменяла в верхних эшелонах руководства — ГЛАВПУ, военных советов фронтов, армий. Они например, сохраняли свое влияние на деятельность военной юстиции, что противоречило демократическим принципам.

Критика политаппарата по методам и форме подчас близка к неофашистской. Она свойственна, например, ряду выступлений Астафьева. Убедив себя в том, что он познал так называемую «солдатскую правду», этот писатель утверждает, что коммунисты на войне «спасали свою шкуру за счет солдат», «устраивали геноцид», их «всегда ненавидели, презирали, боялись»; политотделы «барствовали на фронте — не способные ни к чему, разнежившиеся, в словах утопшие, в самовластии, в уверенности, что могут всем распоряжаться». По Астафьеву, всяческие порицания заслуживали и все командиры — от ротного и выше, и уж во всяком случае все генералы. Дело в том, что они не были вместе с солдатом Астафьевым «на передке», не ходили с ним в атаку. Позиция писателя ложна с начала до конца. В артиллерии, например, а это большая часть армии, командиры дивизионов, батарей, офицеры разведки, связи, как правило, находились много ближе к переднему краю, чем большинство рядовых. Упускает Астафьев и многие другие обстоятельства. Офицеры подразделений снабжения, в просторечии «тыловики» очень часто испытывали большую опасность, чем люди переднего края, например, на переправах от Волги до Одера.

На фронте приходилось довольно часто встречаться со своеобразным эгоцентризмом. Летчики, танкисты снисходительно смотрели на всех, кто не летает на самолетах и не ездит на танках, артиллерийские разведчики — на орудийные расчеты (последние, как правило, были в «тылу»). Краснофлотцы до войны, во время и после нее смотрели свысока на «пехоту». Ходил анекдот, смысл которого сводился к тому, что «морской кок выше сухопутного полковника». Но никто не пытался в то время превращать эти в целом безобидные гусарские предрассудки в какую-то теорию. Кроме того, они были свойственны молодым. В последнюю войну большинство фронтовиков в атаку не ходили, то есть обходились без этого средневекового способа боевых операций. В идеале авиационное, артиллерийское, ракетное наступление должно было подготовить несравненно более легкий захват стрелковыми частями позиций противника. В 1945 г. командование РККА уже было в состоянии обеспечить именно такие условия. Этим и должны были заниматься подлинные «отцы-командиры». По Астафьеву, Конев должен был идти в атаку рядом с солдатом, «как Ванька-взводный с засаленным пузом». Писателю, которому не дает покоя военная теория, нет дела до того, как в таком случае маршал будет выполнять свои обязанности командующего.

Можно допустить, что Астафьеву на фронте пришлось столкнуться с политотдельцем — развратником, трусом, объедавшимся за счет солдат. В памяти встает подобный случай из истории Сталинградской битвы: командир и комиссар дивизиона погрязли в пьяных оргиях. Роль комиссара, очевидно, была наиболее неприглядной. Расхищение продовольствия он объяснял солдатам на политинформациях «трудностями военного времени»[286]. Но обобщения писателя несостоятельны. Память хранит и совсем другое — имена сотен коммунистов, честно делавших победу. Статья Астафьева в «Родине» (1991, № 6–7) претендует на исследование. Его безответственные суждения, поэтому, нельзя оправдать писательским правом на вымысел. При нынешнем уровне знаний о политаппарате РККА вообще рано высказывать нечто окончательное.

Сравнительно лучше мы информированы о некоторых высших политработниках. Резко отрицательные отзывы о бывшем начальнике ГЛАВПУ Мехлисе содержат воспоминания многочисленных военных и политических деятелей: Мех-лис как сотрудник секретариата Сталина, Мехлис во время массовых репрессий 1937–1938 гг., преступное вмешательство Мехлиса в дела военных специалистов. По мнению Хрущева, в частности, при разборах операций обычно докладывал больше Мехлис, чем командующий. Он сковывал инициативу командующего. Неопубликованные воспоминания участника войны Будрина «В боях за Дон» содержат описание одного эпизода. Будрин доложил командиру бригады о том, что вверенный ему батальон занял населенный пункт. Вмешавшись в разговор, Мехлис обвинил Будрина во лжи и отдал приказание нанести по этому пункту залп реактивной артиллерии. Батальон понес большие потери, противник выбил из села остатки этого подразделения.

Одним из крупных политработников был Е. Щаденко. Его высшая должность — заместитель наркома обороны. Образование — двухклассная церковно-приходская школа. Судя по опубликованным его стихам, письмам к Сталину и Ворошилову, он так и не сумел сколько-нибудь существенно устранить пробелы в своем образовании, хотя и пытался это сделать. Едва ли он обладал большим умом и скромностью. В его бумагах обнаружена написанная кем-то в безудержно-хвалебном тоне биография Щаденко, завизированная им: «согласен». Через всю свою жизнь командарм пронес уверенность в том, что он был «подлинным революционером». Во многом, однако, он напоминал шолоховского Макара Нагульного. Ему принадлежит призыв к «орабочиванию конницы». Будучи помощником начальника академии имени М. Фрунзе по политчасти, Щаденко усмотрел в действиях Тухачевского «тенденцию технически-механического уклона и недооценку, игнорирование политических элементов». В 1943 г. он обратился к Сталину с предложением «создать 2–3 армии, действующие по тылам», «поставить их на лыжи». К «революционности» Щаденко, очевидно, следует отнести его преданность Сталину, Ворошилову, которую он не уставал подтверждать. Может быть, наиболее ярко это проявилось во время массовых «чисток». Люди типа Щаденко активно противились привлечению специалистов. В последние годы опубликованы отрицательные отзывы о бывших военных политработниках Н. Булганине, Л. Брежневе, А. Щербакове как о недалеких и непорядочных людях[287].

Быков и ряд других авторов полагают, что помимо «безоглядной требовательности, нередко доходящей до слепой жестокости», «немаловажной обязанностью» политработников была «работа с массами», а также хранение («пуще глаза»?!) партийной документации. Эта концепция также слишком эмоциональна, чтобы отразить реальную жизнь. Жестокость была свойственна отнюдь не политаппарату и не комиссарам, главным образом. Она сопровождала режим Сталина и руководство им войной в особенности. Жестокое руководство осуществлялось в первую очередь через командиров. Быков прав, вспоминая «примитивные, импровизированные на ходу беседы и политинформации», рассчитанные, по опыту гражданской войны, на «полуграмотных красноармейцев», хотя бойцы 1941–1945 гг. были уже не те. Но зачем представлять эту тенденцию в виде господствующей и даже единственной? Можно ли сводить всю «работу с массами» к «агитации солдат бесстрашно отдать жизнь за Родину»? Да, такая агитация была в «Красной звезде», фронтовых газетах, даже в военной продукции многих тогдашних поэтов и прозаиков. К сожалению, Быкову не дано понять, что сам по себе призыв «умереть за Родину» в отрыве от задач РККА по уничтожению, пленению, изгнанию захватчиков носит не только нелепый, но и вредный характер. Разве задача была в том, чтобы «умереть» самому?

Среди политработников было немало некомпетентных чиновников, подменяющих живое дело, заботу о людях демагогией, не знающих порой, чем заняться. Повинны в этом далеко не всегда личные качества этих людей. Играло роль и другое. В ЦК ВКП(б) и ГЛАВПУ исходили из того, что комиссаром мог стать и не владеющий военной профессией. Но чисто профессиональную подготовку нельзя оторвать от идейного воспитания солдат и офицеров. Наличие комиссаров или заместителей по политчасти позволяло нерадивым командирам уклоняться от идейного воспитания, а слабая военная квалификация многих политработников в какой-то мере приводила к отрыву друг от друга обучение и воспитание. Нельзя представлять, что «преданность Сталину» воспитывали только политработники. В тех условиях и командиры едва ли могли отойти от этой «сверхзадачи».

Среди командиров со времен войны сохранилось и, очевидно, усилилась своеобразная иждивенческая психология. В наши дни ее выразил командир Таманской гвардейской мотострелковой дивизии В. Марченков. Свое несогласие с «деполитизацией» (выражение явно неудачно: армия — инструмент политики, нет армии вне политики), точнее с «ликвидацией корпуса политработников» генерал пытался обосновать, ссылаясь на физическую и духовную слабость многих призывников. «Работать с ними нелегко. И если сочетать нам, командирам, воспитательные и политические функции с командирскими, то мы просто не успеем осуществить главную задачу — укрепление боевой готовности и боевой подготовки». Вызывает, по меньшей мере, недоумение, как удалось автору отделить «командирские функции» от «воспитательных и политических». Из дальнейших его суждений следует, что и заботиться об устранении многих нарушений военной дисциплины он позволят политработникам. В этой связи им же он рекомендует познать обычаи и культуру народов Закавказья и Средней Азии, чьи сыны составляют около половины солдат. По существу то же мнение выразил в 1996 г. А. Лебедь: «…У солдат в Чечне нет никакой идеологии… Комиссаров нет… поддержать боевой дух некому». Не отражает ли эта позиция плачевный итог сталинской политики в области управления Вооруженными Силами?

Политработнику, на самом деле, не было места в боевом расчете. Один из авторов книги — во время боев в Сталинграде помощник начальника политотдела 92-го гвардейского минометного полка среди комсомольцев[288] долгое время был нежеланным гостем на огневой позиции одной батареи. Там действительно не должно было быть ни одного человека, кто не выполнял конкретную работу в производстве залпа: переместить реактивные установки, уже снаряженные ракетами, в определенный пункт, навести на цель, сделать залп, увести установки в укрытие. В то время за каждой боевой машиной, особенно в первые минуты после залпа, буквально охотились германские авиация, артиллерия. Как выяснилось позднее, командир этой батареи был суеверен. По его приметам, лишний человек на батарее приносит ей неудачу. Так или иначе, не имея конкретного места в бою, не обладая удовлетворительной артиллерийской подготовкой, политработнику лишь при исключительных душевных и других общечеловеческих качествах удавалось сохранять авторитет среди огневиков, разведчиков, связистов. Но удавалось это далеко не каждому. Не отсюда ли, по меньшей мере, снисходительность к политработникам и армейская вариация некрасовского вопроса «кому живется весело, вольготно на Руси»? Не в этом ли источник разговоров, подобных суждению Кулика об одном командарме: «Он представлял из себя раскисшего политрука, много говорящего, но никто его не слушал»? Характерно, что представление о некоей второстепенности своей работы возникло и в сознании самих политработников. Начальник политотдела 92-го полка говорил, например, что политработников нужно награждать только «обслуживающими» орденами.

В литературе о войне имеет хождение очень веский, хотя и косвенный довод. Читали ли вы, чтобы политработника-фронтовика награждали, по крайней мере, высоким орденом (хотя бы орденом Красного Знамени) за его штатную работу? Пример — воспоминания Брежнева. Чтобы продемонстрировать его мужество, авторы подписанной его именем брошюры несколько раз показывали полковника на «Малой земле». Его «заставили» выполнять чужие обязанности, в частности, пулеметчика. Другой политработник замещает выбывшего из строя командира, чтобы наверняка предстать стопроцентным героем. Чтобы наградить политработника за действительно его добросовестную работу на фронте, в его наградные листы, как правило, вписывали что-либо «безусловно героическое». Будничного дела было мало.

Из четырех лет фронтовой политработы на память приходит в первую очередь зловещая октябрьская (1942) ночь в Сталинграде, когда по поручению командира полка с «самыми лучшими из всего полка» комсомольцами мы «доставили» 10 лодок на случай переправы гвардейцев-минометчиков на спасительный левый берег. Почему-то запомнился другой эпизод, так же имеющий очень отдаленное отношение к политработе. Я уже заместитель по политчасти командира дивизиона. Мы на марше. Прекрасная летняя ночь 30 июля 1944 г. на шоссе Люблин — Варшава. Перед разбитым мостом колонна остановилась и только тогда выяснилось, что командир дивизиона мертвецки пьян. Командир головной батареи (как раз тот, который в Сталинграде был суеверным) под разными предлогами отказывался принимать командование дивизионом. Его можно было понять: единственный путь в обход моста — через лес, который на карте обозначен как заболоченный, маршрут не был разведан. Отход противника в этом районе нужно было еще установить. К счастью, в моем вынужденном командирстве все обошлось благополучно. Дивизион своевременно прибыл в назначенный район.

Неопределенность служебных обязанностей в бою подтверждается и другими многочисленными фактами. А Скрыль-ник, автор книги «Генерал армии А. А. Епишев» (1989) описывает деятельность члена военного совета. Вот он заботится о том, чтобы саперы разминировали Киев к «9.00 седьмого ноября» (автор не подумал, что установление каких-либо сроков саперам в высшей степени абсурдно…). Вот он «своими глазами увидел, насколько совершеннее стала противотанковая артиллерия»; выполнил обязанности офицера штаба — принял приказ командующего фронтом и передал его командарму. Основная мысль автора: генерал Епишев — «только на линии огня». Но и она не проливает свет на функции члена военного совета.

В зарубежной историографии превалировала нигилистическая трактовка роли комиссаров РККА. Ближе к истине, очевидно, П. Карелл (ФРГ), полагающий, что в большинстве случаев они были «душой сопротивления», «побуждали войска к борьбе всеми средствами, но, как правило, не щадили при этом и своей жизни». Автор верно отмечает более высокий общеобразовательный уровень комиссаров по сравнению с «уровнем среднего красного офицера». Но с утверждением автора о том, что «они были также очень хорошо образованы в военном отношении», едва ли можно согласиться. На 1 мая 1941 г. 50 процентов политсовета имели знания в объеме лишь полковой школы, то есть на уровне сержантов. Хотя во время войны с Финляндией, по признанию Мехлиса, «политработники на деле убедились, что без военных знаний они не могут быть полноценными руководителями»[289].

Карелл с полным основанием отмечает важную роль военных комиссаров в ограничении произвола командиров-самодуров. Приходит на память ночная остановка гвардейского дивизиона перед взятием Франкфурта-на-Одере в конце января 1945 г. Единственные ворота в обширный фольварк надежно охранялись. Проезжавший мимо командир одного из корпусов 1-й гвардейской танковой армии дал волю безудержным эмоциям: почему перед его машиной не открыли немедленно ворот, потребовали документы. Часовой и дежурный офицер действовали правильно, они выдержали грубый натиск генерала-южанина. Но жизнь командира дивизиона повисла на волоске. Он был отстранен от должности и «приговорен» генералом к расстрелу «за беспорядок в дивизионе на переднем крае». Лишь дипломатическое вмешательство заместителя командира корпуса по политчасти спасло майора С. Плющева от грозившего ему убийства.

Антидемократическим, в целом, политаппарат армии и флота оставался и после войны. Неблаговидную роль сыграл он, в частности, в широко нашумевших решениях относительно Героя Советского Союза А. Маринеско и Героя Советского Союза главного маршала авиации С. Варенцова. И после войны ГЛАВПУ много хранил все консервативные основы своей корпорации. Между тем даже не самым дальновидным людям ложное положение политаппарата в Вооруженных Силах было очевидным. При обсуждении в ЦК КПСС вопроса о министре обороны Жукове в октябре 1957 г. маршал фактически выступил против «штатных платных политработников», но, учитывая настроение руководства государством, он пытался компенсировать радикальность своего суждения ссылкой на политическую опытность командиров, которые должны быть, по его мнению, «также и партийными руководителями… и вести партийную работу». На пленуме ЦК, однако, Жуков отказался и от этого внешне компромиссного, но в целом несостоятельного предложения. Подчинить партийную организацию командиру не только по существу, как это часто бывало, но и формально, означало бы ликвидировать единственную общественную организацию в армии, а следовательно, и какое-либо демократическое начало в ней. В своем выступлении Жуков заявил, что он «слишком переоценил роль командира-единоначальника и недооценил значение политоргана, который должен нести главную тяжесть за политическое воспитание Вооруженных Сил». В этом случае маршал впал в противоположную крайность. На самом деле, могли ли быть «боевые командиры также и партийными руководителями» при сохранении «ведущей роли в армии партийной организации»? Маршал пытался решить эту проблему волюнтаристски, властью министра обороны, что еще более усилило негативное отношение к реформам в армии со стороны консервативной части ЦК КПСС. В 1955 г. было сокращено большое число политотделов. Но уже в 1957–1958 гг. в армии и на флоте восстановлены 84 и создано вновь 150 политорганов. Но этот факт свидетельствует лишь о том, что в ЦК КПСС и в это время доминировала старая линия[290].

Раздававшиеся на рубеже 1990–1991 гг. призывы сохранить политаппарат, поскольку он составляет лишь менее двух процентов численности личного состава и около восьми процентов офицерского состава, полностью не состоятельны. Их авторы отходят от сути дела — зачем нужен этот аппарат. Таков же довод: выпускник военно-политической академии при необходимости может заменить командира полка. В наши дни многие командиры сумеют обойтись без комиссаров, заместителей и помощников по политчасти. С другой стороны, и ныне большинство командиров не сможет обойтись без консультаций политологов, социологов, психологов, историков. Не имея начальственных прав и погон, они могли бы входить в штат воинской части.

Итак, вследствие засилья авторитаризма ни до, ни во время войны в СССР не удалось создать такой системы руководства Вооруженными Силами, которая органически сочетала бы в себе единоначалие, без которого невозможна любая армия, с элементарными требованиями гуманизма, правами гражданина, личности, без чего немыслимо существование любого цивилизованного общества. Ни институт военных комиссаров, ни принцип единоначалия в сталинистском варианте не могли избавить военный организм от многих пороков, в том числе произвола начальников, правонарушений. Существование влиятельного политаппарата искусственно разделяло учебный и воспитательный процесс и снижало ответственность командиров.

Политорганы, подчинившие и даже поглотившие партийные комитеты и организации, действовали в основном методами администрирования. Так, впервые отчитывались они о своей работе перед партийными конференциями (это еще далеко не означало — перед партийцами!) лишь в 1989 г. На протяжении десятилетий в армии и на флоте не было равной ответственности коммунистов. Командиры и их заместители по политчасти отчитывались перед вышестоящими органами, а не первичной организацией. Таким образом, дело не только в существовании освобожденного и независимого от командира политаппарата. Сами по себе эти парторганизации отличались приказным стилем, нетерпимостью к инакомыслию. Все отрицательные традиции партии были помножены здесь на военную бюрократию. Временно учрежденные, но законсервированные Сталиным и его кликой, политорганы были несовместимы с демократическим обществом. Они стали одиозными задолго до отмены статьи 6 Конституции СССР.

3

Характерной чертой сталинистского руководства войной была также безнравственность, жестокость, что органически связано с сущностью самого деспотического режима. Многие склонны оправдывать первобытно-кровавый способ войны, примененный Сталиным, и не выделять его из общего ряда преступлений. Но разве смерть во многих отношениях не одинакова, произошла ли она на поле боя, от пули надсмотрщика, от голода, организованного строителями псевдосоциализма или дикого капитализма? Все преступления сталинизма — от ГУЛАГа до принудительного труда за его пределами, продолжались и в годы войны. Примитивные методы ведения войны неизбежно вытекали из предшествующего развития. Вследствие катастрофы 1941 г. жестокость еще более усилилась. Никому еще не удалось доказать, что мера жестокости не была безумно превышена Сталиным и его политическими и военными сановниками в первые же дни войны. Порочное руководство войной было главным преступлением сталинизма.

Не без воздействия психологии военных лет до сих пор сохранилось мнение, что война беспощадна по своей природе, и разговаривать о жестокости все равно, что толочь воду в ступе. Бесспорно, любая война является злом, но его размеры и вредные последствия можно ограничить. Этот вопрос нашел свое отражение уже в военно-теоретической литературе XIX в. Клаузевиц, полемизируя с «филантропами», обосновал тезис о «применении физического насилия во всем его объеме». «Тот, кто этим насилием пользуется, ничем не стесняясь и не щадя крови, приобретает огромный перевес над противником, который этого не делает». И далее. «Введение принципа ограниченности и умеренности в философию самой войны представляет полнейший абсурд». Вступая в противоречие с самим собой, теоретик упоминает, что «войны цивилизованных народов гораздо менее жестоки и разрушительны, чем войны диких народов…». Первые «не убивают пленных, не разоряют сел и городов». Но вскоре автор вновь возвращается к своему главному тезису: «война является актом насилия и применению его нет предела».

Противоположную точку зрения разделял Жомини. Сторонник самых решительных действий во время войны, он тем не менее ратовал за правовые отношения между государствами, против гонки вооружений («ужасного соревнования»), огромных по численности армий, за постоянное снижение уровня военного противостояния, профессионализацию армии, военные действия малой кровью, исключение «войны на истребление… из кодекса международных отношений». «Я как военный человек предпочитаю лояльную рыцарскую войну организованному убийству», — подчеркивает автор. И далее. Военные действия не должны «выходить за рамки международного права», войне должны быть поставлены «справедливые пределы». Эти идеи нашли свое воплощение в ряде международных соглашений, в частности, в Женевских конвенциях Красного Креста. Они были грубо нарушены во время второй мировой войны. Однако гуманистические идеи, несомненно, завоевывают все большее число своих приверженцев.

Сталинизм воспринял линию Клаузевица. Иным его руководство не могло быть в мирное время. Вполне естественно, что оно было таким во время войны. Необходимо, однако, сделать серьезную оговорку. Эта черта проявлялась главным образом по отношению к собственному населению и армии. По отношению же к противникам и союзникам Сталин и его группа, как правило, соблюдали общепринятые законы и обычаи войны, обязательства[291]. Сошлемся, в частности, на постановление Совета Народных Комиссаров от 1 июля 1941 г. СНК запрещал «жестокое обращение» с военнопленными. Пленным сохранялись их личные вещи от обмундирования до орденов и медалей. Всем раненым и больным оказывалась необходимая врачебная помощь. Обеспечивалось продовольственное и иное снабжение в соответствии с общепринятыми нормами.

Характерно, что названный документ был в 1965 г. опубликован профессором, бывшим военнопленным Якобсеном в книге «Государство СС». Составитель противопоставил отношение к германским пленным в СССР и к советским — в Германии. В беседе с нами Якобсен, приведя некоторые примеры гуманного отношения к немецким пленным со стороны русского и украинского населения, подчеркивал, насколько принципиально другой была бы судьба пленных «при ином исходе войны». По мнению бывшего пленного Г. Айнзиделя, впоследствии также ставшего историком, известному принципу — снабжение пленных не должно быть ниже снабжения тыловых войск армии, их пленившей, — СССР, как правило, следовал. Другое дело, что само по себе снабжение тыловых частей Красной Армии было недостаточным. Против немецких пленных были совершены преступные акции лишь со стороны отдельных недисциплинированных красноармейцев и командиров. На фронте не легко было сдержать их ярость после увиденного ими в Освенциме и Майданеке. Играли роль и общая обстановка жестокости, а также ложные националистические ноты в пропаганде Эренбурга и других советских публицистов. Не раз сбивался в своих выступлениях и сам Сталин, называя фашистов немцами. Но не все немцы — фашисты, не все пришельцы — немцы. Тем не менее с начала и до конца войны сохранялась принципиальная разница. Фашистское руководство осуществляло государственно организованное умерщвление миллионов советских пленных, мирных жителей городов и деревень. СССР же обвинить в этом нельзя.

Говорят, что жестокость одного диктатора — это реакция на действия другого. В ходе развернувшейся в ФРГ в 80-е гг. дискуссии были показаны несостоятельность попыток крайних консерваторов и общую жестокость фашистов, и их Восточный поход представить в качестве ответа на действия коммунистов. Сталинистское руководство знало о линии будущего поведения возможных оккупантов на советской земле еще задолго до 22 июня 1941 г. И тем не менее преступления сталинизма против собственного народа в принципе не связаны с планами и действиями фашистов. Эти преступления не могут смягчить и фашистские злодеяния, хотя пропаганда обеих сторон и использовала такой прием весьма широко. Жестокость сталинистского руководства нельзя, разумеется, рассматривать в отрыве от нападения фашистов, стремления режима возместить свои просчеты в оценке противника.

Жестокость как черта руководства прослеживается уже в самых первых документах военных лет, в частности речи Сталина 3 июля. Народ и армию ориентировали на «беспощадную борьбу с врагом», «всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами», на уничтожение шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов. Сталинизм мог реагировать на созданную им же самим экстремальную ситуацию и действительно реагировал лишь новыми ужесточениями во всех областях общественной жизни. Это грубо противоречило тому глубоко гуманистическому учению, которое было официально принято режимом. Для этого учения не были безразличными средства и жертвы, ценой которых достигались самые благородные цели. Но дело не только в нравственной стороне. Советские ученые еще до 22 июня 1941 г. доказали, что в современной войне жестокость не принесет желаемого результата.

Один из них — А. Снесарев писал: «Современное боевое поле усеяно огнем. К выдающемуся качественно и количественно огню теперь присоединяется еще небесный. Людские нервы должны сокрушаться в невероятной степени… Каким путем… поднять воина на современном боевом поле? Конечно, ему можно пригрозить наказанием до смерти включительно и практически осуществить эту меру… Но много не надо углубляться в природу явления, чтобы понять, что этот паллиатив, как он внешне ни грозен, будет недостаточен и никогда не дойдет до своих практических реальных пределов, не говоря уже про его пошлую природу и про его развращающее влияние…» Полупарализованный, находясь в концлагере, военный теоретик предупреждал о страшных физических и моральных последствиях жестокого руководства будущими военными действиями. Заметим, что как раз с именем Снесарева связан в первую очередь успех РККА под Царицыном.

Однако военно-политическое руководство в СССР развивалось в основном вне новейших научных достижений, общечеловеческих ценностей и международного права. Оно было определено в очень большой степени Сталиным и его группой. Грубость, рукоприкладство, другие попрания человеческого достоинства получали все большее распространение среди партийных и военных функционеров еще в мирное время. Это находило отражение даже в опубликованных стенограммах съездов, пленумов ЦК, например, в стенограмме XVI съезда ВКП(б), где оскорбление чередовалось со славословием[292].

Нельзя не учитывать характер Сталина, его моральный облик, его воспитание. В воспоминаниях Симонова прозвучала неверная нота: «велик и страшен», хотя писатель и был «готов спорить» с историками, которые стремятся «пригладить ответственность Сталина за поражение армии». Многочисленные факты, характеризующие не только некомпетентность, но и безнравственность, опровергают тезис о «величии». Поклонники Сталина в его стоптанных штиблетах с умилением находят «скромность» (до сих пор такое относилось к неряшливости). Но им едва ли удастся вычеркнуть из памяти народной его пьяные оргии, многочисленные дачи-дворцы, машины, прислугу, должности и зарплаты. Апологеты забыли, что 3 июля сам «вождь» назвал ВКП(б) «партией Ленина — Сталина». Мемуаристы застойных лет фабриковали «чуткость, добродушие, юмор Сталина». Ему, комедианту по натуре, удавалось представить себя даже «другом детей». В упомянутой книге о советском тыле сочинена идиллическая картинка работы руководителей военной экономики в кабинете Сталина, двери которого были всегда гостеприимно для них распахнуты. На самом деле многие из тех, кому приходилось встречаться с ним, показывают, что при сильной воле и целеустремленности Сталин был капризен, вспыльчив, груб, лицемерен, подозрителен, жесток, мстителен, его действия были непредсказуемы. Очевидцы вспоминают, как в ответ на честный, но неприятный властителю доклад Василевского, Сталин обвинил его в том, что он будто бы служит Англии или Германии в качестве шпиона. Всевластный самодур, перепутав одноименные деревню и город, приказал Жукову оставить руководство фронтом и лично отвоевать оставленную вчера деревушку.

По мнению Василевского, Сталин был «беспощаден». Маршал видел его в «исступлении». По воспоминаниям Исакова, Сталин абсолютно не выносил критики. Командующий ВВС П. Рычагов сказал ему правду о подлинных причинах аварий в авиации. Через неделю он был схвачен и уничтожен. Сталин подавлял всех окружающих. Ни о какой нормальной работе коллектива руководителей, естественно, не могло быть и речи. Грубость Сталина была осуждена еще в известном письме Ленина съезду. Даже в сочинения Сталина вошли его выражения типа «свиное рыло» применительно к «врагам народа» или деятелям иностранных государств[293].

Весьма показательны слова В. Пронина. При назначении его председателем Моссовета Сталин предупреждал: «Лучше уничтожить двух-трех безответственных работников, чем подвергнуть лишениям миллионы советских людей». Вспоминая эту угрозу, Пронин, к сожалению, не понял, что Сталин фактически широко прибегал и к первому, и ко второму. Рокоссовский вспоминает, как нечто из ряда вон выходящее, случай цивилизованного обращения к нему Сталина. О Сталине пишет бывший председатель Госплана СССР Н. Байбаков: «Первый раз я увиделся с ним с глазу на глаз в июле 1942 г., когда гитлеровцы начали наступление на Кавказ. Меня назначили уполномоченным Государственного Комитета Обороны по уничтожению нефтяных скважин и нефтеперерабатывающих заводов в этом регионе. Сталин сказал: «Имейте в виду — если вы оставите врагу хоть одну тонну нефти, мы вас расстреляем». И после паузы добавил: «Если немцы не захватят этих районов, а вы уничтожите промыслы и оставите нас без нефти, мы вас тоже расстреляем». Это не было шуткой, подчеркивает автор. Он никогда не замечал юмора у Сталина. По свидетельству Хрущева и других приближенных, Сталин часто впадал в состояние бешенства. Многие подтверждают метод Сталина стравливать друг с другом своих советников. Это — известный прием восточных сатрапов. Сталин всегда поощрял слухи об измене.

А. Гарримана, бывшего во время войны послом США в Москве, в 1947 г. попросили оценить Сталина как «величайшего тирана современности». Оказалось, что эта черта Гарримана ничуть не интересовала. Достаточно цинично он вычленял из всего комплекса обстоятельств лишь единственное. Сталин стоял во главе страны, существование которой было важным для безопасности США. Красная Армия «разобьет силы Гитлера и нам (США. — Авт.) не придется самим выполнять эту грязную работу. Рузвельт не хотел допустить, чтобы войска США снова, как в первой мировой войне, подверглись кровопусканию». Гарриман хорошо знал безнравственный и противоречивый характер режима Сталина, но посол делал с ним «важный бизнес».

Окружение было под стать Сталину. Разговоры Молотова, Жданова, Кагановича с подчиненными в годы войны сопровождались постоянными угрозами казни. По мнению Л. Орловского, стиль руководства Кагановича представлял собой «сплошное хамство. Каганович только криком брал, угрозами, постоянно оскорблял подчиненных». Подобные методы осваивали лица рангом ниже. Без грубости не обходился даже А. Туполев. Сотрудники принимали его ругательства в виде «самой высокой оценки». Нравственный облик многих военных деятелей не отличался от сталинского. Источники по этому сюжету пока бедны, но их нельзя игнорировать. Таковы отзывы о некоторых маршалах и генералах. По воспоминаниям Воронова, маршал Кулик был малоорганизован, много мнил о себе, считал свои действия непогрешимыми. «Часто было трудно понять, что он думает, чего хочет и добивается. Лучшим методом работы он считал держать в страхе своих подчиненных». Как пишет Василевский, Еременко был нечестным человеком, трусом и подхалимом, «умел выкручиваться». По многим источникам известно, что Штеменко был «человеком Берия». О «хамстве» Чуйкова сообщает Григоренко. Впрочем, свидетелями его произвола были многие участники Сталинградской битвы. Тот же Григоренко, описывая самодурство И. Апанасенко, пытается смягчить свои оценки рассказом о заслугах командарма. Медведев же сообщил о весьма характерном эпизоде. На глазах у Апанасенко (сидевшего в тени дерева) во время марш-броска умерли от теплового удара несколько курсантов. Вспыльчивость, стремление перекладывать свою вину на подчиненных были и у Конева. Видный деятель советской военной авиации Г. Байдуков, выступая на советско-американской научной конференции в 1985 г., отмечал грубость и жестокость ряда советских командующих. Он говорил, что бывший его начальником в конце войны Конев «расстреливал его (Байдукова) дважды в день». Убедительно звучат слова Хрущева. Имея в виду грубость генерала Захарова, он пишет: унижающий достоинство другого не может быть «хорошим военнослужащим». Это несовместимо с воинской честью.

Наиболее часто обвиняют в жестокости Жукова. И это не случайно. Из военных к Сталину он был ближе всех и не мог не воспринять соответствующего образа мыслей и действий. Складывается впечатление, что кампания, организованная «в защиту великого маршала» лишь увеличивает число свидетельств того, как часто переходил Жуков границы разумного военного риска и нравственности. Многие из знавших Жукова на фронте в первую очередь вспоминают тот неописуемый страх, который нагонял он на всех — от генерала до красноармейца. Один из его охранников утверждает, что Жуков прибегал к самым жестоким мерам лишь к тем из подчиненных, которых он считал «занимающими не свое место». Но кто знает, насколько верно судил Жуков о служебном соответствии того или иного наказанного им? Более непосредственна дочь маршала. По ее оценке, Жуков «был крут».

Очень важно для оценки того или другого деятеля знать его исторического героя. У Жукова таким героем, несомненно, был Сталин. Таким он оставался для него до конца его жизни, то есть даже в те годы, когда очень многие уже получили сравнительно объективное представление о генералиссимусе. Объясняя победу под Москвой, Жуков утверждает: «Своей жесткой требовательностью (в другой редакции: «жестокой». — Авт.) он добивался, можно сказать, почти невозможного». Показательно, что Жуков назвал именно жестокость как «фактор победы». «Под суд, расстрелять!» было излюбленным приемом не только Сталина, но и Жукова. По свидетельству майора КГБ в отставке А. Рыбина, служившего в охране Сталина, Жуков «человек жесткий, а в деле беспощадный». Его отношения со Сталиным были «демократическими, сложными и загадочными». О «демократичности», как и об отношениях его со Сталиным в целом, судить сейчас, пожалуй, невозможно. Но об общем отношении Жукова к людям свидетельств достаточно.

Среди них большое место занимают материалы, относящиеся к Московской битве. Они характеризуют самые различные стороны деятельности полководца. Один из порученцев командующего сообщает, как по приказу Жукова его охрана «ликвидировала» очередью из пистолета-пулемета электросвет в жилом помещении, не выключенный по чьей-то неряшливости во время воздушной тревоги. Почти наверняка одновременно с этим были «ликвидированы» и чьи-то жизни… Известна угроза Жукова Панфилову. Он, Жуков, «арестует и расстреляет» генерала, если его дивизия посмеет сдать населенный пункт. Очень красноречив документ, подписанный командованием Западного фронта Жуковым, Булганиным, Соколовским 12 октября 1941 г.

«КОМАНДАРМУ 49 копия: т. СТАЛИНУ.

1. Немедленно дать объяснение, на каком основании вы бросили Калугу без разрешения Ставки и Военсовета фронта и со штабом сами уехали в Таруса.

2. Переходом в контрнаступление восстановить положение. В противном случае за самовольный отход от гор. Калуга не только командование частей, но и вы будете расстреляны.

3. Стык с 43 армией в район Прудки, Барановка направляется 9 тбр.»[294].

Характерна запись переговоров Жукова и Булганина с Рокоссовским и Лобачевым (командующий и член военного совета 16-й армии) 21 ноября 1941 г.: «Нам некогда языком болтать… Военный совет фронта персонально тов. Рокоссовского и тов. Лобачева предупреждает и обязывает — под страхом ареста и предания суду Военного Трибунала за район Клин и район Истра, и если район Клин и район Истры будет сдан врагу — Вы будете арестованы и преданы суду немедленно» (орфография сохранена)[295].

В предписании «Всем командирам дивизий и бригад 16 армии Военному Совету 16 А т. Рокоссовскому, Лобачеву» (орфография сохранена) 24 ноября 1941 г. Жуков и Булганин требовали «трусов и дезертиров, оставляющих поле боя, расстреливать на месте»[296]. Такая формулировка не выдерживает никакой критики: кому дано право судить о том или ином военнослужащем как о «трусе и дезертире» (то есть в данном случае — приговаривать его к смерти), что значит «оставлять поле боя»?

Как осуществлялись эти приказы практически, показывает такой эпизод. Вместе с командиром батареи противотанковых пушек Петром Максимовым 6 декабря 1941 г. недалеко от г. Рузы один из авторов этих строк (военный комиссар батареи) оказался невольным свидетелем того, как командир 329-й стрелковой дивизии расстрелял («адъютант, маузер!») командира батальона майора Серебрякова. Последний, по словам этого самозваного экзекутора, «болтался в тылу, когда его батальон атакует». На самом деле «атаки» не было, противник, подвергнув подразделения минометному обстрелу, отошел. Майор был в боевых порядках своего батальона. Нет ли прямой связи между жестокостью тех лет и самочинным убийством командирами-самодурами семи солдат в 1957 г. (эти сведения были сообщены на пленуме ЦК при обсуждении вопроса о Жукове), а также проявлениями садизма в современной армии?

Соответствуют господствовавшей вокруг Сталина морали и многие другие поступки Жукова. Так, он перекладывает свои собственные просчеты на подчиненных (например, на П. Белова), возвеличивает собственную персону. По свидетельству А. Рыбина, известный снимок, на котором Жуков запечатлен в центре среди маршалов и генералов, сделан по приказанию Жукова. Он воспользовался тем, что Сталин был приглашен к телефону. Увидев этот снимок на другой день в «Правде», Сталин сильно рассердился. Общеизвестна грубость Жукова. Люди из его охраны сообщают, что слышали непотребные слова в его телефонных разговорах с «самим» Сталиным. Нас с данном случае меньше интересует правдивость слов о «смелости нашего хозяина», чем общий уровень культуры людей этого круга. Как сообщает М. Мильштейн, служивший в штабе Жукова в Перхушкове, дом Жукова был окружен несколькими цепями охраны, он «нагонял» на своих подчиненных неописуемый страх. Бывший переводчик из штаба армии, входившей в состав 1-го Белорусского фронта Е. Ржевская вспоминает о Жукове: «И тогда, а в большей степени после войны, я не раз слышала о том, что он был жесток, крут, не берег людей…» Упоминавшийся Байдуков не мог подобрать относительно Жукова дипломатических выражений. Он называл его «зверюгой».

Ныне есть все основания утверждать, что, дойдя до заместителя Сталина, Жуков не мог остаться нравственно чистым, что нелепо изображать его святым. Противоправные документы он подписывал и после войны, например (1956), — о применении советских танков в Венгрии. Грубость и резкость у Жукова сохранились в бытность его министром. Нужно с удовлетворением подчеркнуть, однако, что порочные нравы, насаждавшиеся Сталиным в армии еще со времен гражданской войны, не стали всеобщими.

Как и в других случаях, при оценке жестокости руководства в историографии наметились две крайности: традиционная — апологетическая и новая — нигилистическая. Пытаются представить жестокость вынужденным шагом Сталина, ссылаются на «специфику» русского и других народов СССР, стремятся преуменьшить масштабы и результаты жестокости. Н. Андреевой удалось найти фронтовика, который вообще якобы «не сталкивался с репрессиями». И. Стаднюк восхваляет «жестокий и справедливый закон» военного времени. Л. Млечин стремится смягчить вину Кагановича и Сталина, рассуждая об ответственности миллионов. Намерение оправдать Сталина прослеживается в работах Бережкова. Ржешев-ский лишь вскользь сообщает о репрессиях. Так поступают и люди из числа министров, охранников Сталина. Некоторые историки полагают, что он был «противоречив», забывая при этом, что, примерно последние 30 лет своей жизни он исключительно последовательно проводил курс на захват и упрочение личной власти, пренебрегая при этом любыми нормами морали и права, ни во что не ставя интересы советского народа и мирового сообщества. Ряд историков вольно или невольно ограничивают масштабы сталинских политических убийств. По Волкогонову, сталинские репрессии будто бы лишь «накатывались» волнами (1929–1933, 1937–1938, конец 40-х гг.); война будто бы несколько ослабила «хватку» сталинизма.

Тема ГУЛАГа, репрессивной политики режима в целом не изучена. Вышли в свет сравнительно немногочисленные частные работы, в большинстве своем полумемуарного характера. Среди конкретно-исторических исследований мы выделяем книгу О. Хлевнюка. Лучшая из известных нам историографических работ принадлежит перу Э. Бэкона (Англия)[297]. По данным А. Краюшкина (начальника архивного управления министерства безопасности РФ) в 1917–1990 гг. по обвинению в государственных преступлениях осуждено 3 853 900 человек, из них приговорено к расстрелу 837 995. Но репрессированных по политическим, национальным, религиозным мотивам, вообще — пострадавших от произвола «гораздо больше», «во много раз больше»[298].

Политические убийства не прекращались и во время войны. Не случайно, ученые, специально изучавшие дело, пришли к выводу о «сталинских репрессиях 30—40-х — начала 50-х гг.». В годы войны они изменились в какой-то мере по форме, но не уступали предвоенным по масштабам, жестокости, бессмысленности. Историки, разделяющие мысль об изменениях к лучшему сталинского режима в военные годы, могут сослаться и на такие авторитеты, как Д. Устинов, Н. Хрущев. По мнению последнего, Сталина, «видимо, во время войны сама жизнь вынудила сдерживать свой гнев, нацеленный на аресты и уничтожение людей». Автор имел в виду, по всей вероятности, репрессии против командующих фронтами. В целом же сохранилось все обычное для сталинизма. Вспомним арест в начале войны К. Мерецкова, Б. Ванникова, Я. Смушкевича, Г. Штерна, П. Рычагова и других крупных деятелей Вооруженных Сил и оборонной промышленности. Это осуществлялось исключительно с ведома Сталина. По злой иронии судьбы Ванников, например, по заданию самого Сталина, сидя в камере, писал соображения о развитии вооружения. Части узников удалось спастись, большинство же было казнено. Большая группа была убита 28 октября 1941 г., в самые горячие дни Московской битвы.

Одной из первых репрессий военных лет было «дело» Д. Павлова и других руководителей Западного фронта. Нельзя принять позицию Стаднюка в его переписке с Самсоновым. Во всех изданиях романа «Война» судьба Павлова и его соратников освещается односторонне. В своем «открытом письме» 1987 г., уже не связанный спецификой жанра и политической конъюнктурой 1975 г., когда увидело свет первое издание его романа, автор, как и прежде, обошел молчанием нравственную сторону вопроса, отвечая лишь, что генералы, возглавляемые Западный фронт, «могли бы принести немало пользы». Но писатель мог бы отметить, что главную ответственность за инкриминированные Павлову и его соратникам действия несут Сталин, Тимошенко, Жуков и другие руководители Красной Армии, что расстрел Павлова служил им оправданием в глазах общественного мнения и отнюдь не улучшал морального климата в армии. Приведенный в письме «диалог Сталина и Шапошникова» отнюдь не позволяет понять «позицию автора романа», но подтверждает обеспокоенность Сталина по поводу мнения военных специалистов о судьбе Павлова. Автор письма без объяснений отмечает неподготовленность Павлова к выполнению обязанностей командующего. Но генерал был назначен на эту должность вследствие того, что большинство военных кадров высшего звена было истреблено. Крайне противоречиво оценивает Стаднюк Мех-лиса, сыгравшего особо одиозную роль.

Подобные репрессии не прекращались и в последующие военные годы. Так, по данным Хрущева, в 1942 г. расстреляли одного генерала «ни за что». 29 апреля 1943 г. Абакумов лично арестовал «как троцкиста» начальника оперативного отдела ВВС Сибирского военного округа генерала Б. Теплинского. Во время войны никаких принципиальных изменений не произошло и в ГУЛАГе. Характерно, что в августе 1941 г. согласно распоряжению Сталина для усиления охраны ГУЛАГа было дополнительно выделено несколько полков.

Никто из историков или мемуаристов не зафиксировал какие-либо «улучшения» противоправной системы принудительного труда политических и уголовных заключенных, спецпереселенцев, трудармейцев, военнопленных. Она была создана еще в предвоенные годы. Через нее прошли миллионы крестьян, рабочих, интеллигентов, советских и партийных работников, священнослужителей, людей различных национальностей. В начале 30-х гг. была развернута огромная сеть исправительно-трудовых лагерей. К концу 30-х гг. система ГУЛАГа расширилась. Это совпало с расширением промышленного строительства и ростом потребности в сырье. Труд заключенных занимал важное место в промышленных планах второй и третьей пятилеток. Как показали Медведев и другие исследователи, на долю ГУЛАГа приходилась значительная часть вывозки древесины, добычи золота, медной руды, олова, угля, а позднее и урановой руды. ГУЛАГ осуществлял строительство каналов, железных дорог, промышленных предприятий в отдаленных районах. Заключенные строили почти все первые объекты атомной промышленности. Во время войны многие предприятия ГУЛАГа были перенацелены на выполнение заданий фронта. Только выпуском боеприпасов стали заниматься 35 промышленных колоний. За три года войны заключенные изготовили более 70 млн. единиц боеприпасов на сумму 1250 млн. рублей.

Одним из первых осудил эту систему Раскольников. Он писал Сталину: «Под видом борьбы «с текучестью рабочей силы», вы отменили свободу труда, закабалили советских рабочих и прикрепили их к фабрикам и заводам. Вы разрушили хозяйственный механизм страны, дезорганизовали промышленность и транспорт». И далее. «Сделав невозможной нормальную работу, вы под видом борьбы с «прогулами» и «опозданиями» трудящихся заставляете их работать бичами и скорпионами жестких антипролетарских декретов. Ваши бесчеловечные репрессии делают нестерпимой жизнь советских трудящихся, которых за малейшую провинность с волчьим паспортом увольняют с работы и выгоняют с квартиры».

В недавно опубликованных многочисленных воспоминаниях людей, прошедших лагеря и спецпоселения, отражена сплошная картина полуголодного существования, бесконечных унижений, болезней и гибели. Особенно высокой была смертность на рудниках Колымы, лесоповале, урановых рудниках. Очень многие скончались от голода и болезней в 1941–1942 гг., когда снабжение продовольствием резко сократилось, а рабочий день резко увеличился. Всего за годы войны ГУЛАГ, по официальным данным, потерял более 620 тыс. человек. В книге же «Смертная казнь: За и против» (1989) общее число незаконно расстрелянных и замученных во время принудительного труда оценивается как «около 20 млн.», причем авторы не считают это число полным. Определенная часть контингента ГУЛАГа была призвана в Вооруженные Силы. За первые три года войны получили возможность воевать с фашистами 975 тыс. бывших заключенных. Едва ли в этом нашла свое выражение какая-то прогрессивная эволюция в представлениях Сталина и его приближенных. Речь шла о том, чтобы избавиться от эвакуации заключенных из районов, которым угрожала оккупация, а также о пополнении действующей армии. Согласно указу Президиума Верховного Совета СССР от 12 июля 1941 г. освобождались осужденные за самовольный уход с предприятий, прогулы и опоздания на работу, мелкие кражи и хулиганство. По указу 24 ноября освобождались бывшие военнослужащие, осужденные за несвоевременную явку в часть и незначительные должностные преступления, а также имевшие остаток срока наказания до трех лет, кроме осужденных за контрреволюционные преступления.

Точное число заключенных пока неизвестно. Разные источники неодинаково отвечают на этот вопрос. По данным историков ФРГ, в 1941 г. было 10,6 млн. заключенных, в 1942–1945 гг. — 12 млн. По данным «Красной звезды», в 1941 г. было 2,3 млн. заключенных. Поток заключенных не иссякал во время войны. Появилась новая категория «зеков», так называемые «указники» или «трудовики». Согласно указам еще предвоенных лет подверглись заключению сроком до 5 лет лица, которых администрация предприятий и учреждений обвиняла в опозданиях или прогулах. В их число нередко попадали и несовершеннолетние. Один из тогдашних председателей военного трибунала вспоминает, что дела на «дезертиров» с оборонных предприятий приносили «целыми вязанками». Многие из этих «преступлений» заключались в том, что мальчишка с голодухи решался съездить на день-два в деревню к маме…

Высокое социальное сознание основной массы населения не было мифом. Не говоря о нравственной, политической, правовой сторонах, — было ли экономически оправданным усиливать принуждение в народном хозяйстве? Тем не менее к началу войны и во время ее принудительный труд не ограничивался лишь рамками ГУЛАГа. Труд огромной части населения фактически носил такой же характер. Колхозник не имел права покинуть свой колхоз, рабочий — свой завод, служащий — свое учреждение. Этой цели служили законы, система паспортов, прописки, трудовых книжек и др.

Во время войны были сфабрикованы новые типы «врагов» или подозреваемых — пропавшие без вести, вышедшие из окружения и плена, жившие на оккупированных территориях, лица, которые имели родственников на этих территориях. В связи с освобождением последних у режима появились новые «заботы». Недавно стала известна директива военного совета Южного фронта от 11 октября 1943 г. Она требовала проверить все новое пополнение, «изъять из дивизий всех политически сомнительных людей», направить их в спенлагерь НКВД. Остальных — в свои части или в штрафные батальоны.

Очевидно, есть основания говорить о том, что «старые враги народа», например, лишенцы, то есть лишенные до 1936 г. избирательных прав, отошли на второй план, им разрешили отдавать свои жизни за Родину беспрепятственно. Среди новых подозреваемых в армии особое место в 1944–1945 гг. заняли так называемые «западники». Как показывают авторы воспоминаний, в частности, Григоренко, Хрущев, предметом особого внимания СМЕРШа стали призванные в армию жители Бессарабии, западных областей Украины, Прибалтики. Во время войны изменился «состав политических преступлений». 5—10 лет заключения можно было получить за признание тех или иных на самом деле превосходных свойств оружия противника, использование для курения немецких листовок, за соответствующую реакцию солдата в окопе на письмо сестры о голодной и холодной жизни в деревне.

Одной из самых крупных репрессий, совершенных в военные годы, была массовая депортация народов. Сама по себе депортация не была для режима чем-то новым. Насильственные переселения больших масс населения начались еще на рубеже 20—30-х гг. в связи с раскулачиванием. Выселение казаков в некоторых районах Северного Кавказа было осуществлено еще раньше. Речь шла, однако, о решении классовых, но не национальных проблем (мнимых или действительных). Выселялась наиболее зажиточная часть населения, в большинстве своем это были русские, украинцы. Переселение целых народов также началось еще до войны. Первыми объектами такой национальной политики стала двухсоттысячная (по другим данным — 180 тыс.) корейская община, которая проживала на Дальнем Востоке. Осенью 1937 г. она была насильственно перевезена в Среднюю Азию и Казахстан. Поводом послужило обвинение в шпионаже в пользу Японии. Эта версия абсурдна. Корея была ее колонией, корейцы видели в японцах своих поработителей. Переселенным корейцам не разрешали служить в армии, даже в годы Отечественной войны. Они были лишены права передвижения. Почти одновременно с ними были высланы в Среднюю Азию курды из Закавказья. После воссоединения с СССР Западной Белоруссии, Западной Украины, Бессарабии такую судьбу разделили сотни тысяч поляков, евреев, украинцев, белорусов, молдаван. Они были переселены в Поволжье, Сибирь, на север Коми АССР, Казахстан. После воссоединения прибалтийских республик несколько десятков тысяч латышей, литовцев, эстонцев было репрессировано и также выслано в восточные районы страны. Накануне войны с Финляндией были высланы несколько тысяч лиц финской национальности.

С началом Отечественной войны пошла новая волна переселений. На сей раз целым народам было объявлено о «коллективном наказании». В Указе Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 г. о ликвидации АССР немцев Поволжья говорилось: «По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, заселенных немцами Поволжья». 1,5 млн. немцев, проживающих в республике и других регионах СССР, были депортированы в Киргизию, Казахстан, Сибирь. По некоторым данным, половина их погибла. Известно, что немецкие меньшинства во многих странах Европы были использованы фашистами в их завоевательных походах. Аналогичные планы их разведка имела и в СССР. Однако здесь расчеты в целом подорвались. В СССР сторонников фашизма среди немцев было не больше, чем среди русских или украинцев. Официальное утверждение было ложным. Подавляющее большинство немцев Поволжья вполне лояльно относилось к СССР и было готово защищать его от агрессора. Отождествление немцев и фашистов было ошибочным теоретически, вредным политически. Варварский призыв «Убей немца!» и повальная депортация немцев были явлениями одного порядка.

Весьма характерно, что подобная антинемецкая истерия была организована российскими шовинистами и во время первой мировой войны. Возник проект насильственного выкупа земель у иностранных подданных. По-существу, лишь Октябрь отвел эту угрозу от немецких крестьян. В 1918 г. была образована Автономная область немцев Поволжья. Антигерманская кампания не была однозначной. При царском дворе на самом деле были пронемецкие группировки, и в России действовали германские шпионы. Некоторые тогдашние меры нельзя не признать разумными. В 1914 г. Санкт-Петербург был переименован в Петроград. Известно, что разумное заимствование Петром I всего передового в тогдашнем мире подчас сопровождалось примитивным и не нужным подражанием. Ни тогдашние, ни нынешние интеллигенты не могут произнести без передышки слово «Санкт-Петербург».

Согласно указу от 28 августа 1941 г. большинство советских немцев было направлено в трудовые лагеря. В 1941 г. были отозваны лица немецкой национальности и из фронтовых войск. Вспоминает Э. Айрих, работавший на строительстве завода по производству алюминия в г. Краснотурьинске: «Трудармейцы находились в системе ГУЛАГа НКВД. И потому на нас распространялись все законы лагерей. Жили мы в бараках, огороженных колючей проволокой, и с часовыми на вышках. Местное начальство относилось к нам как к дармовой рабочей силе. Часто приходилось слышать, что мы должны искупить вину трудом».

В 1944 г. были совершены новые преступления. Так же, как с советскими немцами, только уже в условиях четко обозначившейся победы, когда у властей было время и условия для того, чтобы во всем разобраться, поступили с целой группой народов. Они были поголовно обвинены в пособничестве врагу. Снова в вагонах для скота в далекую Сибирь, на Урал, в Казахстан и Среднюю Азию были вывезены мужчины и женщины, старики и дети — балкарцы, ингуши, калмыки, карачаевцы, крымские татары, месхетинцы, чеченцы, из причерноморских районов армяне, болгары и греки; ногайцы были лишены своей автономии. Репрессии на этнической основе продолжались, хотя и не в таких масштабах также и в послевоенное время. Число депортированных мусульман, по некоторым данным, составило примерно 3 млн.

В литературе нет единого мнения о мотивах этих акций. Некоторые авторы полагают, что Берия пытался подтвердить таким образом свою преданность «вождю». Другие вспоминают представления Сталина о единой нации и стремление уничтожить малые народы. Полагают, что у Сталина была разработана долгосрочная программа переселения народов в целях создания однородных национальных образований, чтобы ими легче было управлять. Ныне нет данных, чтобы принять или отвергнуть эти доводы. Можно более определенно сказать, что все или почти все переселения связаны с угрозой войны или войной. Официальное объяснение согласуется с известными тезисами об усилении классовой борьбы и «врагах народа», шпиономанией. Но в данном случае речь может идти лишь о болезненно гипертрофированных соображениях безопасности. Тезис о «народах-предателях» грубо тенденциозен. Он основан или на ложных обобщениях или на фабрикации фактов. Действительно, были случаи уклонения от воинской службы, перехода на сторону врага, бандитизма и пр. Но они не могли служить основанием для коллективной ответственности, тем более что эти народы не были неким исключением среди национальностей СССР.

Ряд историков и публицистов пытается выделить страдания лишь собственного народа. Например, не отрицая наличия антисемитизма в СССР при Сталине и Брежневе, нельзя согласиться с тезисом «годы сталинизма и брежневщины, фашистский геноцид» нанесли непоправимый ущерб еврейскому народу. Беззаконие и произвол в 30—80-е гг. не обошли ни одну республику, ни один народ. Антисемитизм плох, но он не может быть поставлен на одну доску с описанными этническими преступлениями. Нельзя отождествлять сталинский антисемитизм с гитлеровским геноцидом по отношению к евреям и цыганам. И дело не том, что Гитлер преследовал «чужие» народы, а Сталин — «свои». В СССР вообще геноцида как такового не было, тем более относительно евреев.

Реабилитация репрессированных народов, к сожалению, и поныне проходит непоследовательно, собственно, как и десталинизация в целом. Так, в апреле 1956 г. крымские татары перестали считаться «спецпереселенцами». В сентябре 1967 г. с них было снято обвинение в поголовном предательстве. Но проблема возвращения на земли предков до сих пор полностью не решена. Указ от 28 августа 1941 г., бросавший тень на советских немцев, был отменен, и то лишь частично, только в 1964 г. До сих пор не восстановлена их автономия. Вызванный этим их выезд в ФРГ наносит экономический и моральный ущерб стране. Эта непоследовательность в ряду других факторов усилила позиции сепаратистов, стремившихся ликвидировать СССР, не служит она и консолидации РФ.

Ничто так не способствовало уничтожению наиболее активной части населения, как порочный в профессиональном и нравственном отношениях метод руководства войной. На его формирование оказал особое влияние одиозный приказ № 270 Cтавки от 16 августа 1941 г. Определенная часть военных историков пытается представить приказ в розовом свете. Л. Ивашов и А. Емелин «с точки зрения морали» отводят этому приказу «положительную роль», поскольку он содержит «справедливое требование» выполнять воинский долг. Защищая искаженную приказом № 270 трактовку плена, критикуют редакцию «Известий» и академика Самсонова журналист В. Филатов и юрист И. Шеховцев. Однако на самом деле приказ № 270 приобрел дурную славу именно тем, что его авторы стремились осуществить «справедливые требования» безнравственными и противоправными средствами. Как раз «с точки зрения морали» приказ и оказал самое пагубное воздействие на РККА.

В статье, сопровождающей публикацию текста приказа, Военно-исторический журнал (1988, № 9) называет его «старым, но грозным оружием». Авторы голословно отвергают, как необоснованные, данные науки о числе красноармейцев, оказавшихся в плену. Вопреки истине утверждают они, что «уже в сентябре количество сдавшихся в плен резко пошло на убыль». Такими методами они пытаются доказать эффективность приказа № 270. В статье шизофреническим термином «нематросовы» фактически названа та часть армии, которая не покончила самоубийством. Именно для нее будто бы «и пишутся такие приказы, как № 270». Авторы игнорируют, что миллионы людей нельзя клеймить как «злостных дезертиров и предателей». Не отрицая фактов преднамеренного перехода на сторону врага ряда военнослужащих РККА (число их еще не установлено), необходимо решительно подчеркнуть, что подавляющее большинство людей оказалось в плену по вине высшего военно-политического руководства. Судьба кадровой армии в 1941 г. еще раз подтвердила вывод о полной безответственности сталинского режима перед гражданами СССР.

Именно Сталин, Тимошенко, Жуков и другие приближенные «вождя» позволили противнику создавать многочисленные «котлы» от Белоруссии до Венгрии в 1941–1945 гг.

В сопроводительной статье по существу воспроизведена точка зрения Сталина. По иронии судьбы тезис о добровольном переходе миллионов красноармейцев на сторону вермахта (при небольших модификациях) разделили и Сталин, и Гитлер с их последователями. Слухи об «измене», распространявшиеся еще в военные годы, были выгодны Сталину и его группе. Таким путем они пытались снять с себя тяжелую вину. Это не ограничивалось лишь первыми неделями войны. Так же объясняли гибель 2-й ударной армии (1942). В этом обвинили Власова, который очень кстати был в это время уже в плену. В действительности он принял армию, уже находившуюся в катастрофическом положении. Тезис о сдаче миллионов отвергают представители зарубежной научной историографии. Б. Бонвеч, например, полагает, что факт пленения вермахтом свыше 5 млн. вовсе не свидетельствует о «готовности» большей части населения СССР выступить на стороне противника. Генерал-фельдмаршал В. Лееб, подчеркивая «тяжелый характер боевых действий и упорство русских», приводил удивившие его сведения из донесения 18-й армии за 4 августа 1941 г.: «40 пленных и 500 убитых русских». М. Бухсвайлер в книге об Украине накануне и в начале войны подчеркивает необоснованный характер «огульных обвинений», предъявленных сталинским режимом к бывшим военнопленным.

Автор весьма содержательного труда о партизанском движении в Белоруссии В. Виленхик подчеркивает очень малое число коллаборационистов, которых удалось завербовать оккупантам. Отмечая, что в РОА было лишь около 50 тыс. человек, Бонвеч и другие ученые показывают «ничтожную военную и политическую ценность» этой армии, пишут о ней как о «пропагандистском вымысле» фашистов, «мыльном пузыре». Не принесли ей славы ни старые неофашисты, ни новые «демократические» ее апологеты. В целом изменнический характер РОА не подлежит сомнению. Тезис крайних реакционеров о Власове как о «патриоте» ложен. Будучи хорошо информированным о фашизме, его целях в Восточной Европе, генерал не мог не понимать, что идея освобождения СССР от сталинизма в союзе с фашистами несостоятельна. По данным Якобсена, даже многие рядовые «власовцы», с горечью отмечали: мы знаем, против кого мы воюем, но не знаем, за что… И тем не менее при изучении коллаборационизма необходимо учитывать, что РОА и подобные ей казачий корпус, национальные легионы могли быть созданы фашистами не без влияния сталинизма. В какой-то мере их появление было реакцией в первую очередь на общую жестокость по отношению к оказавшимся в плену, к их родственникам, на жестокие репрессии по отношению к командирам, чьи подразделения, части, соединения потерпели неудачу, реакцией в целом на сталинизм[299].

Труд в хозяйстве Германии, служба в качестве «добровольных помощников» в вермахте была для пленных единственной альтернативой смерти. Не сосчитанная пока историками часть этих людей, несомненно, шла на это, чтобы при первой же возможности вернуться домой или вступить в ряды антифашистского Сопротивления. Можно предположить, что эта часть — большинство. Будем помнить также, что эти люди были духовно подорваны страшными поражениями 1941–1942 гг., отказом от них Сталина, а с ним кое-кто отождествлял Отечество. Можно ли обвинять в таком заблуждении этих часто полуграмотных людей, если и поныне многие ученые не могут разграничить сталинизм, социализм, народ?

Пленение миллионов красноармейцев было крайне неожиданным для Сталина и его советников. Их наступательная стратегия предполагала пленение противника. Однако свое отношение к пленным они сформировали весьма быстро. Уже 16 июля 1941 г. в специальном постановлении ГКО было определено, как поступать с «трусами и дезертирами». Без знания дела Филатов утверждает: «Никто никого и тогда вот так с ходу в предатели не зачислял, если даже он исчезал из расположения своих войск. Разбирались персонально». В. Поворотов считает, что погибавшие от голода военнопленные, согласившись работать на противника, строили оборонительные сооружения или иным образом укрепляли в определенной степени его военную мощь. Поэтому будто бы они не подлежат реабилитации. Однако по заключению военной прокуратуры СССР, большинство военнопленных не было предателями. Пленум Верховного суда СССР в 1990 г. отверг обвинение в измене Родине, предъявленное в свое время ряду бывших военнослужащих РККА, которых немцы использовали в качестве переводчиков и на хозяйственных работах.

Приказ № 270 был сочинен в спешке, его текст даже не был отредактирован. Хуже другое: приказ был весь пронизан ложью, оперировал непроверенными фактами. Никто из упомянутых в приказе советских генералов на самом деле в плен не сдавался. Были оклеветаны честные люди. Не ясно, зачем понадобился приказ, если, по утверждению его авторов, «громадное большинство» красноармейцев, командиров и комиссаров «ведут себя безупречно, мужественно, а порой — прямо героически». Крах почти всего фронта, растерянность самой Ставки в приказе сводят к «случайному отрыву от армии» некоторых ее частей, «первой заминкой на фронте». Своим острием приказ был направлен против командиров. Этого официальная историография старается не замечать. Репрессии против командиров были несравненно более жестокими, чем против рядовых. В приказе обвинялись не только «неустойчивые, малодушные, трусливые» среди них, но и те, которые не «пытались даже помешать перетрусившим». Командиров батальонов или полков, которые «прячутся в щелях во время боя» (они почему-то названы «самозванцами»), приказ требовал «при необходимости расстреливать на месте» и «выдвигать на их место смелых и мужественных людей из рядов младшего начсостава или красноармейцев». Очень странно, почему были забыты командиры взводов и рот. Они — тоже «изменники»? Пройдет несколько месяцев, и Сталин со своими советниками поймут, как важно порой и командиру во время боя «прятаться в щелях», и как неразумно (моральная сторона им никогда не станет доступной!) их «расстреливать на месте». В частности, мы имеем в виду документ, который определит место командира в бою позади боевых порядков его подразделения, части.

Сильно подрывало авторитет командиров следующее положение приказа: «Обязать каждого военнослужащего независимо от его служебного положения потребовать от вышестоящего начальника, если часть находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться ему в плен — уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными…» В целом это положение должно быть признано абсурдным. Каким образом рядовые красноармейцы или командиры среднего, а подчас и старшего звена могут сориентироваться в боевой обстановке и принять требуемое решение, когда и Москва часто в этой обстановке разобраться оказывалась не в состоянии? Можно ли предположить, что «вышестоящий начальник» или «группа красноармейцев» заранее предупредят о своем намерении сдаться в плен?

Текст приказа во многом посвящен плену. Причем понятие последнего грубо искажено. Вопреки не только международным законам и обычаям войны, но и традициям своей страны и своей армии авторы приказа отождествляли плен с изменой родине. Сталин в беседе с представителями союзников прибегнул к несколько иному тезису: у нас нет пленных. Союзникам трудно было воспринять это дикое заявление, им было доподлинно известно, в частности, что многие бежавшие из германского плена красноармейцы успешно сражаются в рядах английской армии в Северной Африке. Сталин и его соавторы прибегли к достаточно распространенному приему, вырывая часть из целого и выдавая ее за целое. Смешивались понятия «сдаться в плен» и «оказаться в плену». Второе понятие по существу исключалось, обстоятельства пленения, как правило, сбрасывались со счетов. Однако в русском и иных языках изначально слова «плен» и «полон» означали разновидность насилия. По Владимиру Далю, «полонять» означало «брать в неволю, порабощать», «побеждать силою, оружием», «захватывать». Плен и измена, пленный и перебежчик не имеют друг к другу отношения. И в немецком языке слово «пленный» — производное от глаголов «поймать», «схватить».

Как и во многих других случаях, в своем отношении к плену сталинизм возвращался к дремучему прошлому. Это у диких племен пленные не пользовались правами человека, даже правом на жизнь, их могли убить, съесть. Лишь в древнем мире пленных превращали в рабов. Далек от цивилизации и сталинистский принцип предпочитать плену самоубийство. Пересказывают восклицание Жукова по поводу одного генерала: «Трус! Должен был застрелиться раньше, чем попал в плен к немцам». Безоружного командира при выходе из окружения четыре немецких солдата взяли в плен. Жуков назвал это «позором и изменой Родине». После войны маршал забудет, что и он подписывал приказ № 270, и скажет Симонову нечто совсем противоположное: «…у нас Мехлис додумался до того, что выдвинул формулу: «Каждый, кто попал в плен, — предатель Родины… каждый советский человек, оказавшийся под угрозой плена, обязан покончить жизнь самоубийством, то есть в сущности требовал, чтобы ко всем миллионам погибшим на войне прибавилось еще несколько миллионов самоубийц. Больше половины этих людей было замучено немцами в плену, умерло от голода и болезней, но по теории Мехлиса выходило, что даже вернувшиеся, пройдя через этот ад, должны были дома встретить такое отношение к себе, чтобы они раскаялись в том, что тогда, в 41-м или 42-м не лишили себя жизни». И далее. «Как можно требовать огульного презрения ко всем, кто попал в плен в результате постигших нас в начале войны катастроф!» Но идея, которую Жуков ложно приписал исключительно одному Мехлису, в первую очередь принадлежит Сталину[300].

Она жива и в 90-е гг. «Предпочтение смерти в бою плену — древняя традиция воинов нашего Отечества», — утверждают Ивашов и Емелин. С помощью всесильных пропаганды и страха сталинизму удавалось убедить многих военнослужащих в абсолютной недопустимости плена и представить самоубийство в виде геройства. Этот догмат сталинизма также был не только безнравствен, но и неразумен. Сохранив свою жизнь, красноармеец получал шанс возобновить борьбу в рядах ли своей армии или в качестве партизана. Правда, чтобы понять это, Сталин должен был по меньшей мере верить своим людям.