Курс новой истории

Испания, видя постоянные неудачи, согласилась на мир с Франциею с условием выдачи инфанты за Людовика XIV; ей было легко теперь согласиться на это, потому что у короля Филиппа IV родился сын и, таким образом, инфанта теряла право на наследство испанского престола; но Мазарини считал брак все же выгодным для французских претензий. В ноябре 1659 года был подписан так называемый Пиренейский договор между Франциею и Испаниею: Франция получила им провинции Артуа и Руссильон и части трех других провинций (Фландрии, Гэно и Люксамбурга). Конде получил позволение возвратиться во Францию, был принят королем сначала холодно, но потом с ним начали обращаться, как будто бы ничего не бывало. Парламент, недавно настаивавший на изгнании Мазарини, оценивши его голову, теперь испросил у короля позволение отправить к кардиналу депутацию — благодарить его за великую услугу, оказанную Франции Пиренейским миром. Мазарини принял депутацию, лежа на постели, здоровье его уже было расстроено. В марте 1661 года Мазарини умер. Король созвал Министров и статс-секретарей и объявил им: «До сих пор правил моими делами покойный кардинал; с этого времени я сам буду моим первым министром. Вы будете помогать мне своими советами, когда я их потребую; прошу ничего не подписывать без моего приказания».

XV. УМСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ В ЕВРОПЕ В ПЕРВУЮ ПОЛОВИНУ XVII ВЕКА

Обыкновенно думают, что антихристианское, антирелигиозное движение в Западной Европе принадлежит XVIII веку, но это не так. Сомнение и неверие обнаруживаются сильно и в XVII веке; но дело в том, что в XVII веке это движение встретило более охранительных сил, и именно сил нравственных, которые и сдержали его. Мы видели, как в Италии в так называемую эпоху Возрождения знакомство с произведениями древней мысли ослабило, а в некоторых легко увлекшихся людях совершенно искоренило христианские верования.

Протестантское движение отрезвило итальянских католиков, антихристианское движение продолжало высказываться большею частию осторожно; проповедник пантеизма, Джиордано Бруно, был сожжен в 1600 году. Из Италии это движение перешло во Францию и совершалось под тем же влиянием древних идей. Жестокая религиозная борьба между католиками и протестантами, кончившаяся всеобщим истощением, поведшим к сделке, не удовлетворявшей ни ту, ни другую сторону, оттолкнула людей усталых, стремившихся к покою и наслаждениям жизни, от того и другого христианского исповедания, повела к равнодушию, сомнению и неверию. Явились люди «с религиею Лукреция и Плиния». Но кроме этих людей, читавших и писавших серьезные книги, антихристианское направление понравилось веселой придворной и богатой парижской молодежи, которой приятно было освободиться от строгих правил христианской нравственности и поклоняться доброй богине природе, освящающей материальные наслаждения.

Духовенство подняло тревогу: в 1623 году указывали, что в Париже было 50 000 атеистов; цифра могла быть преувеличена, слово «атеисты» во многих случаях могло быть принято не в настоящем смысле, но все же указание любопытно. Стихи, бывшие в моде между этими господами, были собраны под именем Сатирического Парнаса; самым даровитым из поэтов этого направления был Вио. Он был осужден на изгнание, и эта строгая мера заставила людей, подобных ему, быть осторожнее. Еще строже было поступлено с поселившимся во Франции итальянцем Ванини, который в 1606 году издал книгу «Об удивительных тайнах натуры, царицы и богини смертных», где обожил физическую любовь и все слепые силы природы. Учение Ванини также начало распространяться между молодежью, повело к нравственным беспорядкам и обратило на себя внимание правительства; тулузский парламент за атеизм и хулу приговорил Ванини к отрезанию языка и сожжению.

В то же время вредила христианству ревность не по разуму католического духовенства, которое вздумало во имя Священного Писания останавливать успехи научных исследований о видимой природе. Теория Коперника о движении Земли около Солнца нашла подтверждение в трудах знаменитых ученых, в «Новой Астрономии» немца Кеплера, в «Звездном Вестнике» итальянца Галилея; иезуиты и доминиканцы соединились под предводительством знаменитого своею ученостью иезуита Беллармина, и в 1636 году учение о движении Земли было запрещено в Риме. Галилей не подчинился этому запрещению; его схватили и в 1633 году перед семью кардиналами заставили отказаться от ереси движения Земли. Несмотря на то что бумаги Галилея были сожжены после его смерти, он оставил потомству два великих изобретения — телескоп и микроскоп.

Изучение природы шло быстрыми шагами: англичанин Жильберт нашел земной магнетизм, англичанин Гервей объяснил систему кровообращения, француз Де-Ко указал на приложение пара к механике и дал первый рисунок паровой машины (1615).

Бекон, лорд-канцлер Англии, человек с обширным умом и очень слабою нравственностию, представил общее распределение человеческих знаний, что для них сделано и что предстоит сделать; представил новый умственный инструмент (novum organum), новую методу, долженствующую направлять человека при отыскании научных истин. По Бекону, у человека три главные способности: память, воображение, разум; отсюда и деление науки на историю, поэзию и философию. Говоря об истории, он ставит историю литературы выше истории политической, не поняв, что если умственное движение народа имеет влияние на все другие стороны его жизни, то в свою очередь находится в тесной зависимости от развития других сторон его жизни, что для успехов умственного движения народу необходимо иметь самостоятельность, средства для ее сохранения, выгодные условия для материального благосостояния и т. д. И относительно поэзии и философии у Бекона много ошибочных понятий; несмотря на то, его novum organum имеет важное значение в истории новой философии. Знаменито его выражение: «Немного философии отделяет от Бога, много философии приводит к Нему». Знаменито и другое выражение, хотя неправильное по своей односторонности: «Золотой век впереди, а не позади нас; мы настоящие древние, ибо то, что называют древностью мира, есть его детство». Односторонне это выражение в том отношении, что успех знаний и увеличение удобств жизни, которые Бекон имел право предсказывать, не составляют условий золотого века, как он представляется.

Современником Бекона на континенте был другой знаменитый мыслитель XVII века — француз Декарт. Первое начало философии, по Декарту, состоит в следующем: «Думаю, следовательно, существую; я могу удалить себя от понятий тела и места, но не могу отдалить себя от понятий существований и мышления, ибо, если я не мыслю, ничто мне не докажет, что я существую. Итак, я существо, которого сущность или натура состоит в мышлении и которое для того, чтоб быть, не нуждается ни в месте и ни в чем материальном. Итак, я, то есть душа, посредством которой я есмь то, что я есмь, совершенно отлична от тела и даже ее легче познать, чем тело. Что мне ручается за верность этой первой истины: думаю, следовательно, существую? Представление ясное и раздельное, которое я об ней имею. Такое представление, очевидность, составляет, следовательно, критериум основных истин: эти истины не доказываются, их понимают, их видят, но не определяют». До идеи Бога Декарт доходит следующим образом: «Я имею идею совершенства, но я не совершен, ибо я сомневаюсь, а знать — совершеннее, чем сомневаться; я желаю, но обладать — совершеннее, чем желать. Откуда во мне эта идея? Из ничто! Невозможно, ибо ничто есть ложь, заблуждение, недостаток, то, чего нет. Идея совершенства вместе с идеею того, что существует по преимуществу абсолютно положительного, не может проистечь от отрицательного. Проистекает ли идея из меня? Опять невозможно: совершенное не может проистечь из несовершенного, меньшее не может заключать в себе большее. Итак, эта идея вложена в меня высшею натурою; если б я имел сам от себя то немногое, чем я причастен существу совершенному, то я мог бы сам по себе получить и остальное, чего мне недостает, чтоб быть совершенным. Какая натура существа совершенного? Я существо сложное, потому что мыслящая натура разделена от телесной; но всякая сложность условливает зависимость, т. е. несовершенство: следовательно, существо совершенное не может быть сложным. Все натуры несовершенные зависят от существа совершенного и без него не могут существовать ни минуты».

Но рядом с этим поднятием духовной половины человека проповедовались учения другого рода: провансалец Петр Гассанди выставил на первый план чувства, утверждая, что они никогда не обманывают, что обманывается разум в своих суждениях насчет свидетельства чувств. Уже известный нам англичанин Гоббес утверждал, что все наши идеи проистекают от ощущений; субстанции бестелесной не существует; нельзя отделить мысли от материи мыслящей. Мир состоит из движения и образов, причина существования которых заключается в материи необходимой и необходимо движимой. К самым печальным результатам пришел Гоббес, говоря о нравственной природе человека: по его мнению, в человеке естественном нет чувства долга, нет любви к ближним, нет божественности; всякий человек есть естественный соперник и враг всякого другого человека; человек есть волк для человека. Отсюда природное состояние людей есть война; для безопасности люди отказываются от этого природного состояния посредством общественного договора. Но заставить повиноваться этому договору можно только силою, и потому самое совершенное правительство есть чистый деспотизм. Воля сильнейшего составляет право.

Во Франции люди христианского дела и христианской мысли противопоставили свое дело и слово этим темным учениям. В 1576 году у одного гасконского крестьянина родился сын, Вэнсан де Поль; 24 лет он сделался священником, и с тех пор в продолжение 60 лет вся его деятельность была посвящена страждущему человечеству: он старался об устроении вспоможения бедным больным по домам, об утешении и обращении преступников, сосланных на галеры, об улучшении умственного и нравственного состояния духовенства, о физическом и нравственном спасении покинутых детей; все это бедный священник делал без всяких материальных средств, без больших и личных средств, не обладая талантами, но имея в изобилии одну силу — милосердие христианское. Он начал с учреждения женского общества для ухаживания за больными; потом из священников устроил общество так называемых лазаристов, которые должны были распространять религиозное и нравственное просвещение между сельским народонаселением и наставлять тюремных сидельцев; явились госпитали для ссыльных, богадельни для стариков; общество дочерей Креста воспитывало девочек в маленьких городах и селах; женское общество милосердия собирало подкидышей. Когда однажды члены этого общества, не видя ниоткуда помощи, отчаялись и хотели бросить свое дело, Вэнсан де Поль обратился к ним с такими словами: «Сострадание и милосердие заставили вас принять этих младенцев за собственных детей, вы были их матерями по благодати, тогда как матери по натуре их покинули, а теперь и вы хотите их покинуть. Перестаньте быть их матерями и обратитесь в судьи над ними: их жизнь и смерть в ваших руках; я соберу голоса». Все единогласно объявили, что остаются при святом деле. Вэнсан де Поль убедил епископов заняться приготовлением достойных священников, по его внушению установились между священниками конференции об их обязанностях. Подобная деятельность бывает самым сильным противоядием учениям, которые видят одно тело и в человеке видят волка для другого человека.

Улучшению французского духовенства в описываемое время много способствовал орден Оратории (молельни), учрежденный Берюллем в 1611 году. Цель ордена была поднять образование в духовенстве, приготовлять достойных проповедников, и эта цель была достигнута; в то же время преобразованные бенедиктинцы, или конгрегация святого Мора, посвятили свою деятельность историческим и археологическим изысканиям, которыми заслужили почтенное имя в науке. (Их громадный труд — собрание источников французской истории под названием «Историки Галлии и Франции».)

Но особенно сила западного христианства высказалась в XVII веке в янсенизме. Основателями учения, известного под этим именем, были Корнелий Янсений, епископ ипрский, и Жан Дюверже де Горанн, аббат монастыря С.-Сиран. Видя антихристианские стремления в науке и обществе и признавая несостоятельность католицизма с его иезуитами, они сочли лучшим средством для поддержания религиозного христианского духа обратиться к учению блаженного Августина о предопределении с отрицанием свободной воли человека: кто имеет благодать, тот определен к добру, кто не имеет благодати, тот определен ко злу. (Учение Янсения изложено в книге его «Августин».)

Строгая нравственность отличала последователей Янсения и С.-Сирана, и особенную знаменитость в этом отношении приобрел находившийся под духовным руководством С.-Сирана женский монастырь Пор-Рояль недалеко от Парижа; начальница монастыря, сильная духом Анжелика Арно, увлекла к подвижнической жизни всех своих родственников: мать, братьев, сестер, племянников. Подле женского монастыря образовался мужской с таким же строгим направлением. По смерти Янсения и С.-Сирана их дело продолжал Антоний Арно, неутомимый борец с иезуитами. Янсенисты стали отбивать у иезуитов воспитание детей заведением малых школ и изданием учебников.

Иезуиты употребляли все усилия для подавления соперников, поднимали против них власти, епископов и римский двор; но у янсенистов скоро явился сильный союзник, то был Паскаль. Исцеленный чудесным образом в детстве от тяжкой болезни, Паскаль развился чрезвычайно быстро; двенадцати лет он уже написал небольшой трактат о звуках, шестнадцати — о конических сечениях. Но чем более Паскаль углублялся в знание, тем сильнее чувствовал, что знание, вечно несовершенное, не может удовлетворить его духовной потребности; знание не представляло ему верного, неизменного, к чему он стремился, и это стремление могло найти себе удовлетворение только в религиозном чувстве, и Паскаль заключился в Пор-Рояле. Помощь Паскаля была в это время очень нужна янсенистам, потому что иезуиты одержали над ними победу: в 1653 году папа осудил положения, извлеченные из книги Янсения; Арно, защищавший книгу, был позван на суд пред университет и был осужден после бурных заседаний, поведших к тому, что более 70 докторов покинули богословский факультет, не соглашаясь подписать осуждение Арно.

Уже было дано приказание закрыть малые школы, руководимые пор-рояльскими отшельниками, и отнять у монахинь воспитываемых ими девочек, как явилась знаменитая книга Паскаля «Провинциальные письма». В этой книге Паскаль переменил оборонительную войну на наступательную, напал на врагов янсенизма, иезуитов, и беспощадно разгромил их, разоблачивши всю безнравственность их учения. Завеса спала с глаз у общества: лучшие люди в высшем и среднем сословии стали с этих пор враждебны к иезуитам; с этих-то пор иезуитизм стал синонимом хитрости и неразборчивости средств.

Поразивши иезуитов, Паскаль обратился против других противников — против материализма и рационализма, атеизма и деизма. Чудесное исцеление его племянницы, совершенное посредством веры, дало ему новое одушевление в этой борьбе. Знаменитый ученый идет к вере путем неверия в средства разума и знания, вследствие неудовлетворения этим прогрессом, при котором количество знаний, добытых человечеством в известное время, всегда составляет ничтожную долю в сравнении с бездною знаний, имеющих бесконечно добываться вперед, долю, не обеспечивающую нисколько от заблуждений, тогда как уважающий свое значение человек требует для себя уверенности относительно важнейших вопросов жизни, важнейших отношений своих. Человек хочет знать, откуда он пришел и куда идет: наука не дает ему на это ответа, другие религии не удовлетворяют его; одна Библия может рассеять мрак, царствующий относительно этих вопросов, объясняя величие и ничтожество человека, сотворенного совершенным, падшего и могущего восстановиться только искуплением сверхъестественным.

Чтоб понять впечатление, производимое талантом Паскаля, приведем несколько строк из его описания состояния человека вне христианской религии. «Внутренняя борьба разума со страстями произвела то, что желающие мира разделились на две секты: одни захотели отказаться от страстей и сделаться богами; другие захотели отказаться от разума и сделаться животными. Но ни те, ни другие не могли достигнуть своей цели: нельзя отделаться от разума, который всегда тут с своим суждением низости и неправды страстей, всегда нарушает спокойствие тех, которые им предаются; и страсти всегда живут в тех, которые хотят от них отказаться. Вот чего может достигнуть человек собственными средствами относительно истины и блага. В нас неистребима идея истины, и в то же время непобедимо наше бессилие. Мы желаем истины и находим в себе только сомнение. Мы ищем счастия и находим бедствия. Мы неспособны не желать истины и счастия, и мы неспособны добыть что-нибудь верное и добыть счастие. Человек сознает свое несчастие; он несчастен, потому что это он знает, но в то же время он велик, потому что сознает свое несчастие. Что же это за химера — человек? Что за хаос, что за противоречие? Судия всех вещей, ничтожный земляной червь, хранилище истины, вместилище сомнений, слава и поношение вселенной; станет он хвалиться, я его унижаю; станет он унижаться, я его превозношу и противоречу ему постоянно, до тех пор, пока он поймет, что он чудовище непонятное».

Между тем римский двор и французское правительство считали необходимым употребить строгие меры против янсенизма. Пор-рояльские отшельники были разогнаны, монахи подверглись притеснениям. Паскаль приближался к могиле. Перед смертию его мучило одно, что он окружен удобствами, которых многие умирающие бедняки не имеют, и он уступил свой дом бедному больному, а себя велел перенести к сестре. В августе 1662 года умер один из самых сильных борцов за христианство на Западе, умер в борьбе с западным христианством, прозревая лучшие церковные отношения, которые разделенный Запад мог найти только на Востоке. «Церковь, — говорил Паскаль, — есть единство и множество (народ): паписты исключают множество, протестанты — единство; непогрешимость не в одном, не во множестве».

Эта борьба христианских мыслителей с антихристианскими и антирелигиозными стремлениями изобличает сильное умственное движение во Франции, движение, важное для нас потому, что здесь подготовились то содержание и те формы, благодаря которым французская литература будет иметь такое сильное влияние на умственную жизнь целой Европы. Эпоха Возрождения и религиозные войны сообщили сильное движение умственной жизни во Франции постановкою стольких новых и важных вопросов, и следствием этого было литературное развитие, знаменующее XVII век во Франции. В прежнее время писатели незнатного происхождения находились при королях и знати в качестве домашних служителей; в описываемое время их положение изменяется: даровитый писатель получает самостоятельное значение, его начинают допускать в общество на равной ноге с знатью. Этим писатели особенно были обязаны кардиналу Ришелье и мадам Рамбулье, которая в своей гостиной соединяла отборное общество Парижа. Писатели и писательницы гостиной Рамбулье хлопотали об очищении французского языка от слов и выражений грубых, но не могли удержаться от крайности: не только вместе с словами грубыми изгнали и слова сильные, выразительные, но и впали в изысканность, натянутость и вычурность. В тридцатых годах века начал свое поприще знаменитый Корнель; в шестидесятых годах стали слышны другие знаменитые имена — Боссюэта, Мольера и Расина.

Часть вторая

Время Людовика XIV

на Западе,

время Петра Великого

на Востоке Европы

I. ВНУТРЕННЯЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЛЮДОВИКА XIV В НАЧАЛЕ ЕГО САМОСТОЯТЕЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ

При имени Людовика XIV мы представляем себе государя, который перешел границу, отделяющую европейского самодержца от азиатского деспота, который, согласно учению Гоббеса, хотел быть не главою государства, а душою его, пред которым, следовательно, подданные являлись существами безличными, бездушными, а государство, животворимое государем, проникнутое им, как тело духом, разумеется, составляло с ним одно существо. «Государство — это я!» — говорил Людовик XIV. Каким же образом один из королей французских мог достигнуть такого представления о своем значении и, главное, не ограничился одним представлением, но прилагал мысль к делу, и прилагал беспрепятственно?

Всегда какое-нибудь народное движение, потрясение, переворот, истомляя государственный организм, потрачивая много народных сил, заставляют общество требовать успокоения, требовать сильной власти, которая бы избавила от смуты и дала отдохнуть, собраться с силами, материальными и нравственными. Во время малолетства Людовика XIV мы видим во Франции сильную и продолжительную смуту, которая истомила общество и заставила его желать крепкого правительства. Это требование было тем сильнее, чем бесплоднее оказалось движение, направленное против власти; люди, хотевшие ограничить королевскую власть для того, чтобы, по их словам, вывести народ из невыносимо тяжкого положения, — эти люди, поволновавшись, покричавши и подравшись, не сумели сделать ничего для облегчения народа. Движение, принимавшее было сначала очень серьезный характер, кончилось комически. Такой исход движения, такое разочарование относительно попыток к новому, к переменам надолго отбивали охоту к ним и тем более поднимали значение старого порядка, к которому обращались теперь как к единственному средству спасения. Таким образом двадцатидвухлетний король принимал власть из охладевших рук Мазарини при самых благоприятных обстоятельствах для власти и по характеру своему был вполне способен воспользоваться этими обстоятельствами.

Людовик XIV вовсе не принадлежал к тем гениальным историческим деятелям, которые творят для своего народа новые средства исторической жизни, которые оставляют потомству богатое наследство в идеях, людях и силах материальных, — наследство, которым народ живет века после них. Напротив, Людовик получил богатейшее наследство; оно состояло в стране, благословенной природою, в энергическом, сильном духовными средствами народе, в чрезвычайно удобно расположенной и округленной государственной области, окруженной слабыми соседями: полумертвою Испанией, раздробленными и потому бессильными Италией и Германией, ничтожною по своим военным средствам Голландией; Англия была занята тяжелою выработкою своих правительственных форм и не могла оказывать влияния на континент; наоборот, король ее позволял себе подчиняться влиянию могущественного государя Франции. Кроме того, богатое наследство Людовика XIV состояло в даровитых людях: знаменитости военные, административные, литературные, которыми блестит царствование Людовика XIV, были унаследованы, а не отысканы им. Но, воспользовавшись богатыми средствами, доставшимися по наследству, Людовик истощил их, а новых не создал и оставил после себя Франции банкротство — банкротство не финансовое только, — деньги дело нажитое, — но, что всего хуже, банкротство в людях. У Людовика не было главного дарования государей — отыскивать и приготовлять людей. Рожденный властолюбивым, он воспитался во время Фронды, когда королевская власть терпела такие сильные оскорбления.

Но люди, оскорблявшие королевскую власть, не сумели сами ничего сделать, и с раздражением, ненавистью к народным движениям, к демагогам в молодом короле соединилось глубокое презрение к ним — вот чувство, которое воспитала в Людовике Фронда. Он был властолюбив, самолюбив и энергичен, приписывал народные движения тому, что вместо короля управлял первый министр, который не мог внушать такого уважения, против которого легко было вооружиться и словом и делом, и потому хотел управлять сам; но, чем долее управлял, тем более привыкал смотреть на себя не как на главу, но как на душу государственного тела, начало животворящее, как на солнце, с которым любил себя сравнивать, — тем более неприятны становились для него люди, которые были также солнца, блистали своим, незаимствованным светом; особенно неприятны были Людовику люди образованные, потому что он сознавал в себе большой недостаток образованности, а чувство превосходства других над собою было для него невыносимо. Но в нерасположении к людям сильным, самостоятельным по характеру, положению в обществе, дарованиям и образованности и причина того, что Людовик не мог заменять сходившие с поприща знаменитости другими и завещал Франции банкротство в людях.

А между тем блеск царствования был таков, что ослеплял современников и потомков, и Людовик умел явиться для своего народа великим королем: как же он успел это сделать? Мы видим, что из королей французских двое отличались особенно национальным характером — Франциск I и Генрих IV, но Людовик XIV превосходил их в этом отношении. В описываемое время главные из западноевропейских народов по характеру своей деятельности, по отношению друг к другу могли быть олицетворены таким образом: один — человек очень умный, деятельный и деловой; он постоянно занят, и занят исключительно своими ближайшими интересами, отлично обделал свои дела, разбогател страшно; но он при этом не общителен, держит себя в стороне, неуклюж, не представителен, не возбуждает к себе сочувствия в других, принимает участие в общих делах только тогда, когда тут замешаны его собственные выгоды, да и в таком случае не любит действовать непосредственно, но заставляет работать за себя других, давая им деньги, как разбогатевший мещанин нанимает вместо себя рекрута: таков англичанин, таков английский народ. Другой человек — очень почтенный, но односторонне развившийся, ученый, сильно работающий головою, но еще не могший, по обстоятельствам, укрепить свое тело и потому неспособный к сильной физической деятельности, без средств отбивать нападения могущественных соседей, без средств поддержать свое значение, заставить уважать свою неприкосновенность при борьбе сильных — это немецкий народ. Третий человек, подобно второму, не мог, по обстоятельствам, укрепить свое тело; но южная, живая, страстная натура кроме занятий наукою и особенно искусством требовала практической деятельности. Не имея способов удовлетворить этим потребностям у себя дома, он часто уходит к чужим людям, предлагает им свои услуги, и нередко имя его блестит на чужбине славными подвигами, обширною, славною деятельностию — таков итальянский народ. Четвертый человек смотрит истомленным, но, как видно, он крепкого телосложения, способен к сильной деятельности, и, действительно, он вел долгую, ожесточенную борьбу за известные интересы, и никто в то время не считался храбрее и искуснее его. Борьба, в которую он страстно ушел весь, истощала его физические силы, а между тем интересы, за которые он боролся, ослабели, сменились другими для остальных людей; но он не запасся другими интересами, не привык ни к каким другим занятиям; истомленный и праздный, он погрузился в долгий покой, по временам судорожно обнаруживая свое существование, беспокойно прислушиваясь к призывам нового и в то же время оттягиваясь закоренелыми привычками к старому, — это народ испанский.

Но больше всех этих четырех членов нашего общества обращает на себя внимание пятый, ибо никто из них не одарен такими средствами и не употребляет таких усилий для возбуждения к себе всеобщего внимания, как он. Энергический, страстный, быстро воспламеняющийся, способный к скорым переходам от одной крайности к другой, он употребил всю энергию на то, чтоб играть видную роль в обществе, приковывать к себе взоры всех. Никто больше и лучше его не говорит; он выработал себе такой легкий, такой удобный язык, что все принялись усваивать его себе, как язык более других общественный. У него такая представительная наружность, он так прекрасно одет, у него такие прекрасные манеры, что все невольно смотрят на него, перенимают у него и платье, и прическу, и обращение. Он весь ушел во внешность; дома ему не живется; долго, внимательно заниматься своими домашними делами он не в состоянии; начнет их улаживать — наделает множество промахов, побурлит, побушует, как выпущенный на свободу ребенок, устанет, потеряет из виду цель, к которой начал стремиться, и, как ребенок, даст себя вести кому-нибудь. Но зато никто так чутко не прислушивается, так зорко не приглядывается ко всему, что делается в обществе, у других. Чуть где шум, движение — он уже тут; поднимется где какое-нибудь знамя — он первый несет это знамя; выскажется какая-нибудь идея — он первый усвоит ее, обобщит и понесет всюду, приглашая всех усвоить ее; впереди других в общем деле, в общем движении, вожак, застрельщик и в крестовом походе, и в революции, опора католицизма и неверия, увлекающийся и увлекающий, легкомысленный, непостоянный, часто отвратительный в своих увлечениях, способный возбуждать к себе сильную любовь и сильную ненависть — страшный народ французский!

Среди угловатого и занятого постоянно своим делом англичанина, ученого, трудолюбивого, но вовсе не привлекательного немца, живого, но неряшливого, разбросавшегося итальянца, молчаливого, полусонного испанца — француз движется неутомимо, говорит без умолку, говорит громко и хорошо, хотя и сильно хвастает, толкает, будит, никому не дает покоя; другие начнут борьбу нехотя, по нужде — француз бросается в борьбу из любви к борьбе, из любви к славе, все соседи его боятся, все с напряженным вниманием следят, что он делает. Иногда кажется, что он угомонился, истомленный внешнею борьбой, занялся своими домашними делами; но эти домашние занятия непродолжительны, и неугомонный народ опять является на первом плане и опять волнует всю Европу. Всюду играть самую видную роль, овладевать всеобщим вниманием, приковывать к себе взоры всех, производить самое сильное впечатление — главная цель француза: отсюда — стремление к внешности, к изяществу в манерах, одежде, языке, мастерство показать себя и свой товар лицом, отсюда театральное мастерство — мастерство играть роль, соответствующую положению. И вот Людовик XIV, истый француз, умеет с неподражаемым искусством разыгрывать роль короля. Прельщенные этою мастерскою игрой, другие государи тщетно стараются подражать великому королю; но никто не в состоянии так наслаждаться мастерскою игрой, мастерскою постановкою пьесы, в таком восторге рукоплескать великому актеру, как сами французы, знатоки и мастера дела. Людовик XIV, полный представитель своего народа, явился в глазах последнего великим королем; блеску и славы было много, Франции дано было первое место, и славолюбивейший, страстный к блеску народ не мог оставаться неблагодарным к Людовику, точно так же как столетие спустя остался прикованным к имени человека, покрывшего славою Францию, хотя исход деятельности того и другого вовсе не соответствовал началу.

Принявши правление с твердым решением никогда не выпускать его из рук, заставлять все относиться к себе, Людовик XIV должен был прежде всего встретиться с явлением, от которого, как он хорошо должен был помнить, пошла Фронда, — с страшным финансовым расстройством, с крайне печальным состоянием податного сословия. Земледельцы страдали от тяжести податей, простиравшихся в 1660 году до 90 миллионов, но не все эти деньги поступали в казну вследствие больших недоимок; у крестьянина, не могшего заплатить подати, брали все и, наконец, кидали его самого в тюрьму, где сотни несчастных погибали от дурного содержания; купцы и промышленники жаловались на высокие пошлины, которыми были обложены вывозимые и ввозимые товары. Главноуправляющим финансами был Николай Фукэ, человек блестящий и способный обмануть неопытного своими познаниями и способностями, но в сущности человек вовсе не серьезный, внимание которого обращено было не на то, чтоб улучшить финансы улучшением положения податных людей, но чтобы пользоваться доходами для удержания своего выгодного места. Мазарини поддерживал его как человека, который умел доставать деньги по первому требованию министра, а как Фукэ доставал деньги, до этого Мазарини не было никакого дела. Но кроме первого министра Фукэ старался на казенные деньги купить себе расположение и подпору всех влиятельных людей: считали, что он ежегодно раздаривал до четырех миллионов. Фукэ думал обольстить и короля блестящими проектами, но Мазарини завещал Людовику другого человека, понадежнее Фукэ: это был Жан Батист Кольбер.

Кольбер был сын реймского купца (родился в 1619 году) и получил Первоначальное образование, какое тогда считалось достаточным для купеческих детей; по-латыни выучился он 50-ти лет, когда уже был министром; не имея времени заниматься дома латынью, он брал учителя с собою в карету и учился дорогою. Он скоро бросил торговлю и сделался юристом, потом занялся финансами и был представлен Мазарини министром Летеллье. Мазарини взял его к себе в управляющие, поручил ему все свои частные дела, но нередко употреблял его и в делах государственных. Опираясь на доверие кардинала, Кольбер решился начать борьбу с страшным Фукэ, который, чтоб сокрушить противника и его покровителя, решился привести в движение все свои громадные средства, прибегнуть, если бы понадобилось, и к новой Фронде, но в это самое время Мазарини умирает. Фукэ вздохнул свободно, но, говорят, что Мазарини, умирая, сказал королю: «Государь! Я всем вам обязан, но я рассчитываюсь с вашим величеством, оставляя вам Кольбера».

Людовик, нисколько не лишая, по-видимому, Фукэ своего доверия, приблизил к себе и Кольбера, который каждый вечер доказывал ему неверность докладов, подаваемых Фукэ по утрам. Король решился отделаться от Фукэ, но должен был долго хитрить, притворяться, приготавливаться: так был страшен главноуправляющий финансами! Наконец во время путешествия Людовика в Бретань Фукэ, сопровождавший короля, был арестован в Нанте и отвезен в замок Анжер. Людовик объявил, что принимает на себя управление финансами при помощи совета, составленного из людей честных и способных; председателем совета по имени был назначен маршал Вилльруа, делал же все Кольбер под скромным званием управляющего (intendant); только в 1669 году он получил звание статс-секретаря с департаментом, в котором соединились разнообразные ведомства: морское, торговли и колоний, управление Парижем, церковные дела и т. д. Знаменитые деятели обладают обыкновенно историческим смыслом, умеют соединять настоящее с прошедшим, соединять свою деятельность с деятельностью славных предшественников: так и Кольбер изучал деятельность Ришелье и питал глубокое уважение к знаменитому кардиналу. В совете при рассуждении о важных делах он всегда обращался к памяти Ришелье, и Людовик подсмеивался над этою привычкою Кольбера: «Ну вот сейчас Кольбер начнет: «Государь! Этот великий кардинал Ришелье и проч.».

Вскоре после арестования Фукэ король учредил следственную комиссию для открытия всех злоупотреблений, вкравшихся в финансовое управление с 1635 года. В указе об учреждении комиссии говорилось, что финансовые беспорядки, как удостоверился король, были причиною всех бедствий народа, тогда как небольшое число лиц незаконными путями нажило быстро громадные состояния, почему король решился строго наказать хищников, истощавших финансы и разоривших провинции. Шестая часть штрафов назначена доносчикам. Люди, участвовавшие в прежнем финансовом управлении, предложили 20 миллионов, чтобы только не начинали следствия; вопреки мнению нового финансового совета Людовик не согласился на эту сделку и приобрел большую популярность в низших слоях народонаселения. В церквах читались увещания: требовалось от всех верных, чтоб они под страхом отлучения доносили о финансовых злоупотреблениях. Между тем начали процесс Фукэ: в бумагах его захвачена была не только политическая и любовная переписка, выставившая в невыгодном свете столько знатных мужчин и женщин, но и план открытого возмущения, относившийся к 1657 году, когда он ждал арестования от Мазарини.

Людовик, который благодаря впечатлениям Фронды приходил в болезненное состояние при слове «возмущение», был страшно раздражен и принял слишком большое для короля участие в следственном деле; притом молодые силы впервые расправились в борьбе; Людовику приятно было показать свою власть, свое неумолимое правосудие и вместе показать народу, что чего не умели сделать восстанием против власти, то сделает власть и освободит народ от людей, съедавших его достояние. Фукэ нашел многочисленных защитников: за него было судебное сословие, ревнивое к своей независимости и понявшее направление молодого короля; за него были придворные, привыкшие к щедрости Фукэ и боявшиеся скупости Кольбера; за него были люди, им облагодетельствованные, потому что его щедрость не всегда имела корыстные побуждения; за него были литераторы, художники, женщины, начиная с королевы-матери; за него были Тюрень и Конде; наконец, многим из тех, которые сначала восхищались строгими мерами короля, стало жаль Фукэ, доброго, симпатичного Фукэ, в характере которого не было черт, особенно оскорбляющих — скупости, надменности, достоинства и недостатки которого были так национальны. Но это восстание за Фукэ могло только заставить Людовика сильнее против него действовать.

Фукэ перевели в Бастилию, пред которою уже повесили одного из его сообщников, и это не была единственная жертва страшной комиссии. Фукэ ловко защищался пред судом, складывая всю вину на Мазарини. Наконец, дело решилось: суд приговорил Фукэ к вечному изгнанию с конфискациею имущества, но король вместо смягчения наказания заменил изгнание вечным и тяжким заточением в крепости. Комиссия продолжала свое дело, и цена взысканий достигла громадной цифры — 135 миллионов.

Правительство не ограничилось вскрытием и наказанием финансовых злоупотреблений. В отдаленных от правительственного центра провинциях землевладельцы, жившие в своих имениях, позволяли себе всякого рода насилие над подданными своими (sujets), застращенные или подкупленные судьи были на их стороне[7]. В некоторых странах еще существовало крепостное право. В 1665 году назначена была в Клермоне комиссия с правом решать в последней инстанции все гражданские и уголовные дела, наказывать злоупотребления и проступки, уничтожать дурные обычаи[8]. Страх напал на землевладельцев: одни бежали из Франции, другие скрывались в горах, некоторые начали задабривать крестьян, унижаться пред ними, и крестьяне подняли головы и не полагали границ своим притязаниям и надеждам; в одной местности крестьяне купили себе перчатки и думали, что не должны более работать и что король имеет в виду только их одних. Так как землевладельцы, особенно отличавшиеся своим насилием, скрылись из Франции, то 273 человека были осуждены заочно на смерть, на изгнание или на галеры, замки их были разрушены, имения конфискованы. Один из них, барон Сенега, был осужден за то, что вооруженною рукою собирал деньги с отдельных лиц и с общин, препятствовал сбору королевских доходов, требовал с крестьян неположенных работ, сломал церковь, чтоб воспользоваться материалом для своего дома, убил несколько людей; маркиз Каниль-як держал у себя 12 разбойников, которых называл своими двенадцатью апостолами, и собирал с крестьян десять податей вместо одной. В том же году по плану Кольбера учрежден был совет юстиции, при открытии которого Кольбер обратился к Людовику XIV с увещанием ввести во всем королевстве одни законы, одну меру и один вес; но эта мера не была приведена в исполнение. Относительно юстиции при Людовике XIV замечательно смягчение наказаний для колдунов: в 1670 году руанский парламент захватил 34 колдуна и четверых осудил на смерть; королевский совет переменил смерть на изгнание; после смертная казнь была удержана только за святотатство, колдунов же предписано всюду наказывать изгнанием, причем жестоким наказанием грозило правительство тем людям, которые обманывали невежд и легковерных мнимыми магическими действиями.

Освободив народ от насилия[9] сильных, хотели направить его к торговой и промышленной деятельности, поднять средства и благосостояние Франции в уровень с средствами и благосостоянием самых цветущих государств Европы, именно Голландии и Англии. В 1669 году издан был знаменитый указ о лесах и водяных сообщениях, восемь лет приготовлявшийся Кольбером в комиссии из 22 членов; означено было качество лесов и пространство, ими занимаемое, указаны меры для сохранения и умножения лесов, правила для рубки и продажи: все эти заботы имели главною целию сохранение материала для кораблестроения. Прорыты были Лангедокский канал для соединения Атлантического океана с Средиземным морем, канал Орлеанский — для соединения Луары с Сеною. Кольбер, как все государственные люди того времени, отправлялся от той мысли, что народы богатеют от торговли и мануфактурной промышленности, и потому задал себе задачу: восстановить упадшие и падающие отрасли промышленности, создать новые, всевозможные виды фабричной промышленности; образовать из купцов и промышленников сильную фалангу, покорную разумному направлению сверху, для обеспечения Франции промышленного торжества посредством порядка и единства деятельности, для получения самого прочного и самого красивого качества в товарах, а этого хотели достигнуть, предписывая работникам одинакие приемы, которые знатоки признали лучшими; отстранить фискальные препятствия, дать Франции надлежащее ей участие в морской всемирной торговле, дать ей возможность перевозить собственные произведения, тогда как до сих пор эта перевозка была в руках соседей, преимущественно голландцев; увеличить и усилить колонии, заставить их потреблять только произведения метрополии и сбывать свои произведения только в метрополию; для поддержания торгового могущества Франции создать военный флот в самых обширных размерах.

С этими целями учреждена была Вест-Индская компания, которой правительство уступило на сорок лет все французские владения в Америке и Африке, ибо вторая снабжала первую черными работниками; учреждена была также Ост-Индская компания с позволением утвердиться на Мадагаскаре, с которым соединяли блестящие надежды, называя его африканскою Франциею; надежды не осуществились, и французские колонии на острове скоро исчезли, но Ост-Индская компания удержалась. Вытребованы были у Порты новые преимущества для французов, и чрез это усилена левантская торговля. Чтоб иметь всегда хороших матросов для военных кораблей, Кольбер придумал такое средство: взяты были все матросы в целой Франции и разделены на три класса; один класс служил год на королевских кораблях, а два других года на купеческих, потом делал то же второй и третий класс, и наконец очередь возвращалась к первому классу служить на королевских кораблях и т. д.; под страхом жестоких наказаний запрещено было французам вступать в военную службу других государств. Для приготовления морских офицеров учреждена была компания гардемаринов (род морской военной школы). Спешили воспользоваться всеми успехами, сделанными в Англии и Голландии относительно кораблестроения, и старались превзойти соседей гигантскими размерами судов; в 1671 году число военных кораблей простиралось до 196. В 1664 году Франция была разделена на три больших торговых округа, и в каждом из них были ежегодные собрания из купеческих депутатов, выбранных по два от каждого приморского или торгового города: собрания имели целию рассмотреть состояние торговли и промышленности и донести о результатах своих наблюдений королю.

В 1664 году Людовик объявил намерение уничтожить зависимость своих подданных от иностранцев относительно мануфактурных произведений, и в следующем же году фабрики возникают со всех сторон. Тариф 1664 года увеличил вывозную пошлину с грубых материалов и удвоил пошлину с привозимых из-за границы мануфактурных произведений, чтоб дать французским фабрикантам дешевые сырые произведения и освободить их от соперничества произведений иностранных; пересмотрены были правила старых цехов, установлены новые цехи, указом определена была длина, ширина и доброта сукон и других шерстяных, шелковых и льняных тканей. Промышленность быстро процвела; толчок, данный энергическим правительством энергическому и даровитому народу, произвел сильное и благодетельное движение, несмотря на односторонность и лишнюю регламентацию. Современники, самые нерасположенные к Людовику XIV, не могли не отдать справедливости этому первому, кольберовскому периоду царствования: «Все процветало, все было богато: Кольбер высоко поднял финансы, морское дело, торговлю, промышленность, самую литературу». Ближайшие потомки по причинам, о которых будет речь после, отнеслись враждебно к деятельности Кольбера, но теперь, после спокойного изучения дела, признано, что целию кольберова управления было создать работающий парод; он говорил, что для него нет ничего драгоценнее в государстве человеческого труда.

«Науки служат одним из величайших украшений для государства, и обойтись без них нельзя», — сказал Ришелье; Кольбер не говорил ничего, не призвавши наперед имени знаменитого кардинала: неудивительно поэтому, что Людовик XIV считал науки и литературу вообще одним из величайших украшений для престола. Это украшение не нужно было создавать, как фабрики или флот: таланты были готовы, стоило только приблизить их к престолу, привести в непосредственную зависимость от него пенсиями, ив 1663 году был составлен первый список литераторских пенсий, в который внесено было 34 писателя; Корнель назван первым драматическим поэтом в свете, а Мольер — превосходным комическим поэтом. Король объявил себя покровителем академии и дал право ее членам приветствовать его в торжественных случаях «наравне с парламентом и другими высшими учреждениями». Академия надписей и литературы получила в это время свое начало в виде придворного учреждения: Кольбер образовал подле себя совет из знающих людей, которые должны были сочинять надписи для памятников, медалей, задавать задачи артистам, сочинять планы для празднеств и их описания, наконец, заниматься составлением истории настоящего царствования. В 1666 году основана Академия наук, хотя в этом отношении Англия предупредила, потому что здесь еще в 1662 году основано такое же учреждение, знаменитое Королевское общество. Академия живописи и скульптур, основанная при Мазарини, получила новый устав; академия архитектуры основана в 1671 году. В следующем году устроена обсерватория. Королевские благодеяния не ограничились одними французскими писателями; французские посланники при иностранных дворах должны были доставить своему двору сведения о писателях, пользующихся наибольшим почетом, и одни из них привлечены во Францию предложением выгодных должностей, как знаменитые астрономы голландец Гоюйгенс, итальянец Кассини, датчанин Ремер; другие получили пенсии, некоторые временные подарки, иные пошли в тайные агенты французской дипломатии; данцигский астроном Гевелиус потерял свою библиотеку от пожара: Людовик XIV подарил ему новую, и вот по всей Европе раздались хвалебные гимны в честь французского короля; двенадцать панегириков ему было произнесено в 12 городах итальянских.

Разработка источников французской истории, начатая прежде при Ришелье, получила теперь новое оживление. Стефан Балюз, библиотекарь Кольбера, издает и объясняет множество важных исторических актов; самый замечательный его труд — это сборник законодательных памятников времени франкских королей («Capitularia regum Francorum», 1677); в 1667 году начинается громадная деятельность монаха Мабильона, знаменитого изданием памятников и установлением правил, как поверять достоверность исторических источников. Карл Дюфрен Дюканж в 1678 году издал «Словарь средневековой латыни», необходимый для понимания памятников этого времени, потом издал словарь и средневекового греческого языка. Истории еще нет; для нее только приготавливаются материалы, но некоторые вопросы, особенно раздражающие любопытство, уже начинают исследоваться, и здесь, разумеется, слышен еще только лепет младенчествующей науки, не имеющей средств освободиться от разных посторонних влияний, и прежде всего от ложно понимаемого национального чувства. Начали с вопроса о происхождении народа. Как у нас в России при младенческом состоянии исторической науки национальное чувство никак не позволяло принять ясного свидетельства летописца о скандинавском происхождении варягов-руси и заставляло всеми неправдами толковать это свидетельство в пользу славянского происхождения, так и во Франции в описываемое время исследователи никак не хотели признать франков враждебными немцами, завоевавшими Галлию, но старались доказать, что франки были галльскою колониею, поселившеюся в Германии и потом возвратившеюся в прежнее отечество. Поддержкою Кольбера пользовался и знаменитый Гербело, собравший в лексиконной форме множество исследований по истории и литературе магометанского Востока (Восточная библиотека, Bybliotheque orintale).

Но гораздо сильнее, чем пенсии иностранным и своим литераторам и ученым, гораздо сильнее, чем означенные груды, славе Людовика XIV и распространению французского влияния в Европе содействовало образование французского языка и обогащение его литературными произведениями. В эпоху Возрождения необразовавшийся еще французский язык и молодая народная французская литература должны были подвергнуться сильному напору чуждых элементов; под их влиянием язык быстро изменялся. Монтань говорил о своих опытах: «Я пишу книгу для малого числа людей, для малого числа годов: чтобы сделать ее более долговечною, следовало бы написать ее на языке более твердом. Смотря на беспрерывное изменение, которому подвергался наш язык до сих пор, кто может надеяться, что в настоящем своем виде он продержится еще 50 лет? На моей памяти он изменился наполовину». Такая анархия вызвала потребность в правилах: явилось множество грамматик, рассуждений об орфографии, произношении, происхождении языка. Началась сильная борьба между приверженцами той или другой системы: одни утверждали, что надобно писать, как говорят (tete, onete, oneur), другие требовали удержания прежнего правописания (teste, honneste, honneur); противники не щадили бранных выражений, называли друг друга ослами и кабанами; некоторые предлагали доделать язык, дать ему формы, которых, по их мнению, ему недоставало (например, сравнительную степень: belieur, grandieur, и превосходную: belissime, grandissime). С одной стороны, ученые и учащиеся подчинялись влиянию латыни; с другой стороны, обнаруживал сильное влияние язык итальянский вследствие богатства своей литературы, вследствие первенствующего значения, какое имела Италия в эпоху Возрождения, наконец, вследствие моды, господствовавшей при французском дворе.

Молодая французская литература никла под тяжестью этих двух влияний; бедная крестьяночка, по выражению одного писателя, не знала куда деваться в присутствии знатных, разряженных дам. Но гордость народная не вынесла унижения, патриоты поднялись против чуждых влияний, обезоруживающих язык, началась борьба, и застрельщицей выступила насмешка, сатира. Еще Раблэ подсмеялся над студентом, который искажал свою речь латынью. «Что болтает этот дурак? — говорит Пантагрюель. — Мне кажется, что он кует какой-то дьявольский язык». «Государь, — отвечает ему один из служителей, — этот молодец считает себя великим оратором именно потому, что презирает обыкновенный французский язык». Труднее было насмешке сладить с итальянским влиянием, потому что оно поддерживалось модою, проводилось женщинами, двором; это было влияние живого языка, живой блестящей литературы, высоко развившегося искусства. Когда осьмидесятилетний Леонард да Винчи явился при дворе Франциска I, то восторг французского общества не знал пределов. С прибытием Екатерины Медичи итальянское влияние стало господствующим при дворе и отсюда проникло и в другие слои общества; французская речь самым смешным образом запестрела итальянскими словами, вносимыми в нее без всякой нужды. Но скоро сатира начала бичевать и эту нелепость, причем особенно сильно ратовал Ганри Этьен («Dialogue du francais Italianise»). Эта борьба французской сатиры с итальянским влиянием любопытна для нас еще тем, что напоминает борьбу русской сатиры, борьбу наших Сумароковых, Фон-Визиных и Грибоедовых с французским влиянием; приемы французских и русских сатириков одни и те же.

Французские сатирики-патриоты восторжествовали над чуждым влиянием, отстояли свой язык, который стал образовываться, определяться и, в свою очередь, стал стремиться к господству в Европе, благодаря преимущественно знаменитым писателям, которые сообщили ему особенное изящество в своих произведениях. Время было самое благоприятное: Европа стремилась к окончательному определению своих форм жизни, стремилась образовать ряд крепких, самостоятельных народностей, которые, однако, должны были жить общею жизнию; самостоятельность народов, политическая и духовная, требовала развития отдельных народных языков и литератур; но общая жизнь европейских народов требовала также общего языка для международных и ученых сношений. До сих пор для этого употреблялся язык латинский; но потребности нового общества, новые понятия и отношения требовали и языка нового, живого, тем более что люди эпохи Возрождения насмеялись над средневековою латынью, которая все-таки была порождением новых, живых потребностей. Объявивши средневековую латынь явлением безобразным, ученые обратились к цицероновской латыни; на короткое время можно было поработить ей народы еще молодые, с языками и литературами новорожденными; но эти народы начали расти не по дням, а по часам, и скоро узки им стали пеленки речи чуждой, речи народа отжившего, имевшего свой особый строй понятий, непригодный для новых народов.

Таким образом, латинский язык не мог служить более языком, общим для европейских народов; нужен был язык совре-менный, живой. Время языков итальянского и испанского прошло; литературная деятельность народов, ими говоривших, прекратилась, политическое значение ослабело, а между тем Франция выступила на первый план; на французском я зыке говорил представитель самого сильного государства в Европе, на этом языке говорили при самом блестящем европейском дворе, которому стремились подражать другие дворы, и главное — этот язык окончательно сформировался, отличался легкостию, доступностию, ясностию, точностию, изяществом, которые дал ему целый ряд знаменитых писателей.

Из этих писателей мы остановимся только на тех, сочинения которых уясняют состояние современного им общества, — прежде всего остановимся на Мольере. Галлы, по словам Катона, страстно любили сражаться и острить; французы наследовали эти две страсти от предков, и ни одно крупное явление в их общественной жизни не проходило без того, чтобы они не подметили в нем такой стороны, которая дала бы пищу их остроумию. Новорожденная французская поэзия подле любовной песенки (chanson) представляла сатирическую (sirvente). Сильным нападкам сатиры подверглось духовенство: насмешка находит обильную пищу, когда люди ведут себя несоответственно своему возрасту, полу, званию, — следовательно, обильную пищу находили в средние века сочинители французских народных песен в поведении тогдашнего духовенства, вовсе не соответствовавшем христианскому учению, ибо духовенство, по словам песен, «всегда желало брать, ничего не давая, покупать, ничего не продавая». Сатира защищала в народе дело Филиппа Красивого против папы и тамплиеров; она громила папские претензии при Карле V; она громко смеялась над великим расколом в Западной Церкви, когда несколько пап спорили за престол святого Петра. «Когда же кончится этот спор?» — спрашивала сатира и отвечала: «Когда не будет больше денег». Она не щадила вооруженной силы, подмечая в ней хвастовство и буйство вместо храбрости; не щадила новой денежной силы, которая начала соперничать с силою меча. Сатира нашла себе самое широкое поприще на театральных подмостках: сюда выводила она все сословия, все классы общества и за свою смелость и цинизм часто подвергалась сильным преследованиям; кроме того, в эпоху Возрождения ей был нанесен удар стремлением подражать античной комедии: здесь бедная крестьяночка должна была уступить знатной барыне. Но холодные подражания латинской, а потом испанской комедии не могли долго продержаться на сцене; французское общество требовало живой народной комедии, и для удовлетворения этой общественной потребности явился Мольер.

Мольер был дитя народа: сын обойщика, долго странствующий актер, он стал известен комедиею «Precieuses ridicules» (1659), где насмеялся над искусственностию, чопорностию, донкихотством в чувствах, отношениях и языке; комедия эта имела важное значение как протест против ложного, неестественного, ходульного во имя истины, простоты и жизни. Мольер приобрел себе покровителя в знаменитом Фукэ; но падение Фукэ не повредило ему: он успел приобрести благосклонность самого Людовика XIV. Понятно, что положение комического поэта в царствование Людовика было очень затруднительно: он должен был ограничиться изображением общечеловеческих слабостей, слабых же сторон современного французского общества он мог касаться очень осторожно, и только таких слабостей, над которыми было угодно посмеяться королю. Людовик XIV позволил Мольеру выводить на сцену маркизов в смешном виде, потому что король не был охотник до людей, думавших, что они имеют значение помимо его. Но опасность была для Мольера не со стороны одного короля: это обнаружилось, когда он поставил на сцену «Тартюфа», в котором представил святошу, позволяющего себе разные гнусности. Поднялась буря: архиепископ парижский издает послание против комедии; первый президент парламента запрещает ее представление в Париже; знаменитый проповедник Бурдалу громит ее с церковной кафедры; Людовик испуган, колеблется, позволяет, запрещает, наконец снова разрешает представление комедии.

«Вот комедия, — говорит сам Мольер о «Тартюфе», — которая наделала много шума, которая долго была преследуема, и люди, в ней представленные, доказали, что они могущественнее во Франции всех тех, которых я представлял до сих пор. Маркизы, precieuses, рогоносцы и медики спокойно сносили, что их вывели на сцену, и показывали вид, что вместе со всеми забавляются своим изображением. Но лицемеры разгневались и нашли странным, как я осмелился представить их гримасы и насмеяться над промыслом, которым столько порядочных людей занимаются. Это — преступление, которого они не могли мне простить, и вооружились против моей комедии с страшным бешенством. Следуя своей похвальной привычке, они прикрыли свои интересы интересами Божиими, и «Тартюф», по их словам, оскорбляет благочестие; пьеса с начала до конца наполнена нечестием, и все в ней достойно огня. Я бы не обратил внимания на их слова, если б они не постарались вооружить против меня людей, которых я уважаю, привлечь на свою сторону людей действительно благонамеренных. Если бы взяли труд рассмотреть добросовестно мою комедию, то, без сомнения, нашли бы, что мои намерения невинны и что в ней нет насмешек над тем, что достойно уважения. Эти господа внушают, что нельзя в театре говорить о подобных вещах; но я их спрашиваю: на чем они основывают такое прекрасное правило? Если цель комедии — исправлять людские пороки, то я не вижу причины, почему между пороками должны быть привилегированные; а порок, о котором идет речь, вредит государству более, чем всякий другой. Меня упрекают, что я вложил благочестивые слова в уста моего лицемера; но разве я мог без этого верно представить характер лицемера? — Но, говорят, он в четвертом акте проповедует гибельное учение: но разве это учение содержит в себе что-нибудь новое?»

Во втором обращении к королю по поводу «Тартюфа» Мольер высказывается откровеннее о причинах, поднявших бурю: «Напрасно я поставил комедию под названием «Лицемера» и переодел действующее лицо в платье светского человека, напрасно я надел на него маленькую шляпу, длинный парик, шпагу и кружева по всему платью; напрасно исключил я старательно все то, что могло бы дать хотя тень предлога к придирке знаменитым оригиналам портрета, мною нарисованного: все это ни к чему не послужило». В этих словах объяснение всего дела: «Тартюф» есть продолжение старинных сатирических песенок и театральных представлений, осмеивавших духовенство, недостойные члены которого необходимо являлись лицемерами. Мольер боялся одного — оскорбить «деликатность души королевской относительно предметов религиозных», как сам выражается, и потому переодел своего аббата в светское платье; но маска была надета не очень плотно: все догадались, в чем дело, и заинтересованные подняли шум, тем более сильный, что Мольер был известен как воспитанник Гассанди, как член небольшого общества новых эпикурейцев, которые стремление к наслаждению соединяли с неверием, знали, следовательно, что Мольер осмеивал лицемерие вовсе не в видах нравственности и религии, вовсе не хотел выставить в «Тартюфе» атеиста, надевшего маску религиозности, а просто хотел посмеяться над своими врагами, сказавши им: вы не лучше нас, у вас такие же страсти и стремления удовлетворять им, вы еще хуже нас, но свои дурные дела делаете втихомолку, а кричите против нас во имя требований вашей религии.

Мольер победил в борьбе, потому что если враги его, оригиналы портрета, начертанного им в «Тартюфе», пользовались деликатностию души королевской относительно предметов религиозных, то он нашел еще более чувствительную сторону в душе королевской, чтобы побудить Людовика XIV снять запрещение с комедии. В конце ее говорится: «Успокойтесь: мы живем под государем — врагом неправды, под государем, которого очи проникают в глубину сердец, которого не может обмануть все искусство лицемеров».

Мольер имел полное право говорить, что порок, выведенный им в «Тартюфе», вредит государству более, чем всякий другой. Действительно, человек замаскированный есть самый опасный член общества, которое для правильности всех своих отношений и отправлений требует правды, открытости. Но добросовестный писатель должен касаться лицемерия с большою осторожностию, ибо часто принимается за лицемерие совершенно другое. Есть люди с высшими стремлениями, послушные призыву религии, старающиеся сообразовать свои поступки с ее требованиями, и вот эти люди как люди не всегда выходят победителями в борьбе с искушениями, падают; они несчастны от сознания своего падения и при этом имеют еще слабость всеми средствами скрывать это падение от других; но когда скрыть его не могут, то со всех сторон раздаются крики: лицемер! обманщик! фарисей! Крики раздаются тем громче, что толпа людей мелких рада падению человека, выходившего из ряду; нравственное превосходство его кололо ее, и она теперь с торжеством заявляет, что и этот человек такой же, как и все, а только притворялся лучшим, святошею — из корыстных целей. В человеке чистые побуждения бывают так переплетены с нечистыми, что сам он с большим трудом может различить их и определить долю участия тех или других в известном поступке; отсюда — частые ошибки поэтов и историков в представлении характеров, — ошибки, состоящие в стремлении дать единство побуждениям, окрасить действующее лицо одною краскою: это гораздо легче, проще, но истина при этом страдает, и высокая цель искусства — сказать нам правду о человеке — не достигается.

Но в то время, когда во Франции столько даровитых людей устремились высказать правду о человеке самым наглядным образом, выставляя человека действующим пред глазами зрителей, причем явилась необходимость соединения двух искусств: искусства авторского и искусства сценического, в то самое время явился сильный протест против этого наглядного способа высказывания правды о человеке — прочив театра. Протест последовал во имя религии и со стороны католического духовенства, и со стороны янсенистов. Янсенист Николь высказался так: «Комедия, говорят ее защитники, есть представление действий и слов — что ж тут дурного? Но есть средство предохранить себя от всякого заблуждения на этот счет — это рассматривать комедию не в химерической теории, но на практике, в исполнении которой мы бываем свидетелями. Надобно обратиться к тому, какую жизнь ведет актер, какое содержание и цель наших комедий, какое влияние производят они на тех, которые их представляют, и на тех, которые присутствуют при их представлении, и потом исследовать, имеет ли все это какое-нибудь отношение к жизни и чувствам истинного христианина. Зрелище не может обойтись без артиста; чувства обыкновенные и умеренные не поразят; таким образом, чувства не только обольщены внешностию, но душа подвергается нападениям со всех чувствительных сторон».

Разумеется, мы не можем согласиться с суровым янсенистом в том, что верное изображение человека с его страстями может действовать развращающим образом на человека; но, с другой стороны, мы не можем не признать, что в его словах есть значительная доля правды: так, он имел полное право указать на безнравственную жизнь актеров, которые бывали вместе и сочинителями пьес; можно ли было ожидать, чтобы такие люди имели в виду нравственные цели? Противники театра особенно могли указать на то, что театр сделал с женщинами, которые посвящали себя ему, — в каком виде явился этот образчик женского труда, женской общественной деятельности? Противники театра имели право утверждать, что высокое значение театра держится только в теории, а на практике театр служит забавою для толпы, и забавою часто безнравственною, особенно в комедии, где старались понравиться толпе циническими выходками, от которых и Мольер вовсе не был свободен.

Янсенист Николь, мнение которого о театре мы привели, принадлежит к числу так называемых моралистов, проницательных наблюдателей над явлениями мира внутреннего и внешнего, изложивших выводы из своих наблюдений в форме кратких заметок мыслей или правил. Выводы Николя, как и выводы Паскаля, проникнуты религиозно-нравственным взглядом; он указывает на несовершенство явлений внутреннего и внешнего мира, но вместе с тем успокаивает и возвышает душу указанием на высшее, религиозное стремление. Но между французскими моралистами описываемого времени есть один, отличающийся тонкостию в наблюдениях и часто верностию в выводах и вместе с тем оставляющий в душе читателя самое безотрадное впечатление, потому что у него выставляется в человеке только одна темная сторона, а для всего хорошего, возвышенного выискиваются дурные, мелкие, своекорыстные побуждения; вы слышите хохот демона над тем, что человек привык любить и уважать; автор «ничего во всей природе благословить не хочет».

Этот автор есть знаменитый герцог Ларошфуко, принимавший деятельное участие в движениях Фронды. Из этих движений, кончившихся ничем, из этого раздражения без удовлетворения Ларошфуко вынес истомленную душу, исполненную неверия в нравственное достоинство человека; все люди являлись ему в виде героев Фронды: «Когда великие люди падают под бременем несчастий, то открывается нам, что мы переносим эти несчастия только благодаря силе своего самолюбия, а не благодаря силе своего духа и что, исключая великое тщеславие, герои сделаны из такой же глины, как и остальные люди. Презрение к богатству было у философов тайным желанием отомстить за свои достоинства несправедливой судьбе презрением тех благ, которых она их лишила. Ненависть к фаворитам есть не иное что, как любовь к фавору; люди, не добившиеся фавора, утешают себя презрением к тем, которые его добились. Любовь к правосудию в большинстве людей есть не иное что, как боязнь потерпеть несправедливость; то, что люди называют дружбою, есть уважение к интересам друг друга, мена услуг, общение, при котором самолюбие имеет всегда в виду что-нибудь выиграть. Люди не жили бы долго в обществе, если бы не обманывали друг друга. Старики любят давать хорошие наставления, чтоб утешить себя в невозможности давать дурные примеры. Постоянство в любви есть всегдашнее непостоянство: сердце постепенно привязывается то к одному, то к другому качеству особы, и выходит, что постоянство есть непостоянство, которое вращается в одном и том же предмете. Добродетель не шла бы так далеко, если бы тщеславие ее не сопровождало. Великодушие презирает все, чтоб иметь все. Отчего любовники и любовницы не скучают быть вместе? Оттого, что постоянно говорят друг о друге». Презрение к нравственному достоинству человека вело естественно к материализму, и Ларошфуко утверждает между прочим, что «сила и слабость духа суть выражение неправильное: в сущности это хорошее или дурное расположение органов тела»; или: «все страсти суть не иное что, как различные степени теплоты крови».

Таким образом, сын Фронды Ларошфуко является продолжателем того темного направления, которому янсенизм со своими Паскалями и Николями был противодействием[10]. Но янсенизм был явлением опальным из Западной Церкви, которая в описываемое время выставила во Франции более правоверного представителя в знаменитом Боссюэте. В самый разгар Фронды, когда в гостиных и на улицах раздавались громкие крики против верховной власти, молодой духовный говорил сильную проповедь на текст «Бога бойтеся, царя чтите». Этот молодой духовный был Боссюэт. Фронда стихла, истомленное ею общество вызывало крепкую власть, и Боссюэт является подле Людовика XIV с тем же текстом, который развивает не в одной проповеди, но проводит чрез целый ряд сочинений, носящих печать сильного таланта и потому имеющих сильное влияние на общество. Людовик XIV не хочет ограничиться только своим временем, не хочет воспользоваться только известным расположением общества, чтобы на деле усилить свою власть, устранить здесь и там разные препятствия нее: в ранней молодости своей он был свидетелем сильного волнения, был свидетелем, как власть колебалась, преклонялась пред народными требованиями, слышал зловещее слово «республика», а с той стороны пролива приходили страшные вести, что трон низ-вержен и король погиб на плахе; Людовик XIV в молодости пережил страшное время, страшную борьбу, пережил внимательным зрителем, сильно заинтересованным участником; чувство и мысль его были напряжены; он видел близко опасность и знал, что для борьбы с нею недовольно одной материальной силы, недовольно тех субсидий, которые он давал английским королям для противодействия либеральным стремлениям по ту сторону пролива, — Людовик искал других средств, хотел составить для себя и для потомков своих правила, теорию, науку и противопоставить это учение другому, которое шло с опасного острова.

Теория Людовика XIV, составившаяся под впечатлениями английской революции и французской Фронды, вторит английским охранительным теориям, которые явились вследствие стремления противодействовать революционным движениям. Вот основания этой теории: «Франция есть государство монархическое в полном смысле этого слова. Король представляет здесь всю нацию, и каждый частный человек представляет только самого себя пред королем, следовательно, вся власть находится в руках короля и не может быть никаких других властей, кроме установленных им нация во Франции не составляет отдельного тела: она пребывает вся в особе короля. Все, что находится в нашем государстве, принадлежит нам бесспорно. Деньги, которые находятся в нашей казне и которые мы оставляем в торговле наших подданных, должны быть одинаково ими оберегаемы. Короли суть полновластные господа и распоряжаются неограниченно всеми имуществами, которые находятся во владении как духовных, так и светских людей, смотря по надобности».

Боссюэт подкрепляет эту теорию. «Закон, — говорит он, — есть вначале условие или торжественный договор, в котором люди, по соизволению государей, определяли, что необходимо для образования общества. Это не значит, что сила законов зависит от согласия народов, но значит только, что государю помогают самые мудрые люди из народа. Первая власть есть власть отеческая в каждом семействе; потом семейства соединились в обществе под властию государей, которые заменили им отцов. Вначале было множество маленьких владений; завоеватели нарушили это согласие народов. Монархия есть форма правления самая обыкновенная, самая древняя и самая естественная. Из всех монархий лучшая наследственная. Что касается других форм правления, то вообще государство должно оставаться при той форме, к которой привыкло. Кто намеревается разрушить законность форм правления, каковы бы они ни были, есть не только общественный враг, но и враг Божий. Власть государева неограниченна. Государь в своих приказаниях не должен отдавать отчета никому. Государи — от Бога и участвуют, в некотором смысле, в божественной независимости. Против власти государя нет другого средства, кроме той же власти государя. Государи, впрочем, не освобождены от повиновения законам (по праву, на самом же деле никто не может принудить их повиноваться закону). Власть государя подчинена разуму. Подданный может ослушаться государя только в одном случае: когда государь приказывает что-нибудь против Бога (но и в этом случае сопротивление должно быть страдательное). Подданные обязаны платить дань государю (т. е. согласие народа не нужно для взимания податей). Государь должен употреблять свою власть для истребления в своих владениях ложных религий. В нечестивом заблуждении находятся те, которые отвергают право государя употреблять принудительные меры в деле религии на том основании, что религия должна быть свободна».

Людовик XIV сначала не шел так далеко в этом отношении, как Боссюэт; около 1670 года он писал: «Мне кажется, что люди, желавшие употреблять насильственные меры против протестантизма, не понимали свойства этого зла, произведенного отчасти умственною горячкою, которой надобно дать пройти нечувствительно, а не поджигать сильным противодействием, бесполезным в том случае, когда язва не ограничивается известным числом людей, но распространена по всему государству. Лучшее средство уменьшить мало-помалу число гугенотов во Франции — это не отягощать их никакою новою строгостию, соблюдать права, данные им моими предшественниками, но не уступать им ничего более и самое соблюдение дарованных прав ограничить возможно узкими пределами, которые предписываются правосудием и приличием. Что касается милостей, зависящих от меня одного, то я решил не давать им никакой: пусть им приходит от времени до времени на ум, согласно ли с рассудком добровольно лишаться выгод. Я решился также наградами привлекать тех, которые окажутся покорными, воодушевлять, по возможности, епископов, чтоб они заботились об их обращении; назначать на духовные места только людей испытанного благочестия, трудолюбия, знания, способных своим поведением уничтожить в Церкви те беспорядки, которые произошли вследствие недостойного поведения их предшественников».

Людовик старался вначале употреблять сильные меры против протестантизма, потому что эта язва была распространена по всему государству; но была другая язва, ограниченная небольшим числом людей, с которою поэтому не нужно было церемониться, то был янсенизм. Гугенотская ересь была ересь старая; Людовик не был виноват в том, что предшественники его надавали ей прав; но янсенизм была ересь рождающаяся, по выражению Людовика; обязанность короля состояла в том, чтоб истребить ее в зародыше; папа и король приказывали еретикам опомниться, но они не слушались. Но если у янсенистов были сильные враги, то были и сильные покровители, которые желали путем мирных соглашений удержать при католической Церкви даровитых и энергических борцов. Еретик-янсенист Николь ревностно защищал против протестантов догмат пресуществления.

Печальные результаты движения на покатом пути отрицания, — движения, начавшегося с лютеровой реформы, тревожили все более и более протестантов, желавших остаться христианами, но не чувствовавших под собою твердой почвы, а тут выступает Боссюэт со своим «Изложением католической веры», написанным с большим талантом и умеренностию. «Можно, — говорит Боссюэт, — сохранить последовательность, установить единство в плане учения, когда или совершенно предаются вере, как католики, или совершенно предаются разуму человеческому, как неверующие; но когда хотят смешивать то и другое, то приходят к мнениям, противоречия которых указывают на явную фальшивость дела». Протестантов поражала умеренность, с какою было написано «Изложение католической веры». «Это не папское учение, — кричали пасторы, — папа не утвердит его». Но папа имел благоразумие утвердить. Протестанты начали обращаться в католицизм; сильное впечатление было произведено обращением Тюрення, между гугенотами уже почти не было людей из знатных фамилий.

II. ВОЙНЫ ФРАНЦИИ С ИСПАНИЕЮ И ГОЛЛАНДИЕЮ. — ЗАХВАТЫ В ГЕРМАНИИ. — ИЗГНАНИЕ СТЮАРТОВ ИЗ АНГЛИИ. — ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ПРОТЕСТАНТОВ ВО ФРАНЦИИ. — СМЕРТЬ КОЛЬБЕРА — МЕНТЕНОН. — УНИЧТОЖЕНИЕ НАНТСКОГО ЭДИКТА. — СТОЛКНОВЕНИЕ ЛЮДОВИКА XIV С ПАПОЮ. — БОССЮЭТ И ФЕНЕЛОН. — ПЕЧАЛЬНОЕ ВНУТРЕННЕЕ СОСТОЯНИЕ ФРАНЦИИ В КОНЦЕ XVII ВЕКА. — ВЕЛИКИЙ СОЮЗ ПРОТИВ НЕЕ. — РИСВИКСКИЙ МИР

Мы видели средства Людовика XIV и видели, что слабость соседних государств влекла славолюбивого короля воспользоваться своими средствами для расширения границ Франции, для приобретения первенствующего, заправляющего значения в Европе, игемонии. Мы видели, что еще при Мазарини в Германии образовался Рейнский союз, в котором Франция имела заправляющее значение. В 1664 году союз распространился присоединением к нему Вюртемберга, Дармштадта, Пфальц-Цвейбрикена, Базеля, и хотя впоследствии союз рушился, но это не уменьшило влияния Франции в Германии; деньги были главным проводником этого влияния: и знаменитый курфюрст Бранденбургский, великий курфюрст Фридрих Вильгельм, брал французские деньги, саксонский курфюрст Иоган Георг II за 200 000 талеров, получаемых ежегодно от Людовика XIV, обязался на сеймах подавать всегда голос за Францию.

Германия, таким образом, не могла представить препятствий для осуществления честолюбивых замыслов; еще менее могла представить их Испания, и на нее-то молодой французский король прежде всего должен был обратить свое внимание, ибо ее провинции, прилегавшие к Франции с северо-востока, представляли легкую и богатую добычу. Но покушения со стороны Франции на южные, испанские Нидерланды должны были встревожить Нидерланды северные, или Голландскую республику. Эта маленькая, но цветущая республика господствовала на морях, славилась громадным богатством, которое давало ей важное значение в европейских делах; она смело мерялась силами в морских битвах с своею соперницею Англиею; но положение обеих морских держав было далеко не одинаково выгодное. Англия была отделена морем от европейского материка и, не боясь ниоткуда нападения, могла спокойно развивать свои морские (илы, свою промышленность, формы своего правления, тогда как Голландия, завоевав свою область у моря, была прислонена к континенту, легко подвергалась нападениям сильнейших государств. Вследствие этого двойственного положения Голландии, с одной стороны, как державы морской, занятой преимущественно промышленными и торговыми предприятиями, а с другой стороны, как державы все же континентальной, обязанной заботиться о средствах защиты, — вследствие этого двойственного положения в Голландии боролись две партии: республиканская, члены которой ревниво берегли свою свободу и поэтому больше всего боялись сухопутной войны, войска, полководцы, и партия штат-галтерская, или оранская, приверженная к потомству Вильгельма Молчаливого, которое постоянно давало Голландии вождей для ее защиты в опасное время.

Главою республиканской партии в описываемую эпоху был самый видный в семи соединенных провинциях человек, пенсионарий Голландии Иоанн де Витт: так как Голландия занимала первенствующее положение среди других провинций, то ее пенсионарий, заправлявший иностранными делами, имел решительное влияние на дела штатов. Личные достоинства де Витта давали ему право на первое место; он был отлично образован и учен (был знаменит как математик), отличался нравственною чистотою, необыкновенною простотою жизни: первый человек в самом богатом тогда государстве жил в маленьком доме, вся прислуга состояла из лакея и кухарки; в тогдашнем обществе, находившемся под влиянием классического образования, де Витт представлялся гражданином лучших времен античного мира, и легко понять, как это представление помогало ему быть во главе республиканской партии, боровшейся с государскими стремлениями оранской, княжеской партии. Де Витт добился того, что ему было поручено воспитание малолетнего Вильгельма, единственного представителя знаменитого оранского дома; де Витт дал Вильгельму отличное образование, но республиканцем его не сделал.

Де Витт с своею партиею находился в описываемое время в крайне затруднительном и опасном положении: по своему промышленному и торговому характеру республика Соединенных Штатов необходимо сталкивалась с Англиею, быстро стремившеюся ко владычеству на морях и в мире промышленном; соперничество, ненависть между двумя торговыми государствами необходимо вели к ожесточенным войнам, что, разумеется, было как нельзя выгоднее для Франции. Говоря о царствовании Карла II в Англии, мы уже упоминали о войнах ее с Голландией), ведшихся с переменным счастием. Республиканская партия в Соединенных Штатах не боялась этих морских войн, имевших притом ясный, определенный смысл — поддержку своего могущества на море; тем более она боялась сухопутной войны, бесцельной, разорительной, опасной по неимению своего сухопутного войска и по тому значению, какое мог получить полководец. Вот почему республиканская партия должна была стараться жить в мире с могущественною Францией и искать ее союза; но с Франциею вследствие ее честолюбивых стремлений долго нажить в мире было нельзя; нужно было ставить против нее оплот посредством союзов слабейших держав, и прежде всего посредством неестественного союза Голландии с Англиею. Этого де Витт с своею партиею сделать не мог; могла сделать это только оранская партия, если бы получила сильного личными средствами представителя.

В то время как Англия и Голландия тратили свои силы в жестокой борьбе, в то время как Голландия на сухом пути не могла собственными средствами отбиться даже от ничтожного войска мюнстерского епископа, Людовик XIV создавал сильное войско и флот, Кольбер давал ему финансовые средства и стремился к тому, чтобы сделать Францию морскою державою и соединить с могуществом сухопутным сильное развитие промышленное и торговое. Наконец, бесплодная борьба, стоившая Голландии четыре с половиною миллиона гульденов, наскучила обеим сторонам, и в 1667 году Англия и Соединенные Штаты заключили мир в Бреде. Но в том же году началась война у Франции с Испаниею движением французских войск на испанские Нидерланды. Людовик начал войну по праву сильного, но придуман был благовидный предлог: мы знаем, что Людовик был женат на испанской принцессе, дочери Филиппа IV от первого брака, причем она отказалась от всех претензий на испанские земли; но теперь Людовик объявил, что жена его имеет право на известную часть Нидерландов и Фландрии на основании какого-то местного, брабантского обычая, соблюдавшегося при наследовании частных людей. Секретарь Тюренна Дюган написал «Трактат о правах французской королевы на различные области испанской монархии». Трактат оканчивался словами: «Король уверен, что эти народы (жители Бельгии) не забудут, что французский король был их прирожденным государем, когда еще кастильских королей не существовало, и что они пожелают возвратиться в недра древнего отечества».

Опасаться сильного противодействия со стороны Испании Людовик не мог: здесь по смерти Филиппа IV, умершего в 1665 году, вступил на престол сын его, Карл II, болезненный, полумертвый ребенок, именем которого управляла мать его, королева Мария Анна, дочь германского императора Фердинанда III; правительница находилась совершенно под влиянием своего духовника, немца Нитарда, который не имел правительственных способностей и руководился только своими частными интересами. Благодаря такому положению дел Испания была беззащитна; с востока Людовик XIV был обеспечен Рейнским союзом; Голландия и Англия, хотя и примиренные, но отдыхавшие после тяжкой войны и слабые своими сухопутными средствами, не могли возбудить никакого опасения. Французское войско под начальством Тюренна начало забирать города, на которые была объявлена претензия по «дореволюционному праву», как называлось мнимое право французской королевы на наследство после отца; сам Людовик находился при войске, чтоб играть роль завоевателя, так привлекательную для французов; но Людовик, выставляя права своей жены, называл поход в Нидерланды не иначе как путешествием.

Успехи Людовика, разумеется, должны были сильно встревожить Англию и Голландию; английский король Карл II и де Витт поневоле должны были вмешаться в дело и заступиться за беззащитную Испанию. Сперва хотели они достигнуть своей цели дипломатическим путем; но завоеватели, пока не истощатся, не любят слушать представления слабых. Французы продолжали свои завоевания, и надобно было приняться за обычное средство европейской политики: поддержать равновесие союзом слабых против сильного. Благодаря стараниям английского дипломата Темпля в начале 1668 года заключен был союз между Англиею и Голландиею, к которому пристала и Швеция, отчего союз носит название Тройного (Triple-alliance); союзники решили уладить дело так, что Испания должна сделать некоторые уступки Франции, а последняя должна ими ограничиться и прекратить войну; в противном случае союзники вооружались. Разумеется, морские державы не могли вести сухопутной войны, а должна была вести ее Швеция, получавшая большие субсидии. Союз достиг своей цели: в апреле того же года Людовик заключил в С.-Жермене мир с Испаниею, по которому получил двенадцать из завоеванных им городов с округами; с Англиею, Голландией) и Швециею Франция немного спустя заключила мир в Ахене; с императором Леопольдом заключен был секретный договор, по которому Людовик и Леопольд, как женатые на родных сестрах, испанских принцессах, в случае смерти Карла делили между собою испанские владения.

Сильный завоеватель был сдержан союзом слабых, следовательно, политика его должна была состоять в том, чтобы расстраивать эти союзы и предупреждать их образование. Людовик видел, что на континенте опаснее всех держав для него Голландия не по военным своим средствам, но по богатству, которое давало ей возможность составлять союзы против Франции, давать большие субсидии бедным и жадным правительствам, покупать чужое войско; золото доказало, что может успешно бороться против меча: отсюда сильное желание Людовика сокрушить прежде всего Голландию, порвать этот узел союзов против Франции, усмирить дерзких торгашей, лавочников, которые осмеливаются мешать замыслам великого короля, и тогда эти замыслы осуществятся беспрепятственно. Де Витт, занятый преимущественно внутреннею борьбою своей партии с оранцами, считавший последних опаснее французов, не сделал Тройного союза постоянным после Ахенского мира. Этим воспользовался Людовик, чтоб уничтожить возможность будущего союза в преднамеренной им войне с Голландиею. Отвлечь Англию было нетрудно: король Карл II и его партия питали сильное сочувствие к Франции, ибо от нее одной могли ожидать деятельной помощи для усиления своей власти на счет парламента и для введения католицизма, что и было обещано Людовиком; со стороны последнего не были пощажены никакие средства для упрочения союза с английским королем: ко двору его была отправлена девица Керуай, которая должна была овладеть Карлом II и привязать его к французской политике; Керуай, впоследствии герцогиця Портсмутская, отлично исполнила свое поручение.

В Швеции бедная аристократия не могла устоять от искушения при виде французских денег, и в апреле 1672 года был заключен договор между Франциею и Швециею, по которому вторая обязалась в продолжение трех лет вести войну с теми из немецких князей, которые подадут помощь Голландии во время войны ее с Франциею: договор был направлен прямо против курфюрста Бранденбургского. Французские деньги имели силу и при дворе германского императора. Министры Леопольда I (Лобкович, Ауерсберг и Ламберг) успели уговорить этого слабого государя заключить тайный договор с Франциею, по которому он обязался не помогать ни Англии, ни Швеции, ни Голландии в случае войны их с Людовиком. Заключены были союзы с Ганновером, Оснабрюком, Кельном и Мюнстером.

Таким образом Голландия была окружена цепью французских союзов; где не действовали деньги или где французским деньгам противодействовали голландские, там Людовик бесцеремонно употреблял силу: так, герцог Франц Лотарингский обязался было составить войско для Голландии, но французское войско явилось в Лотарингию и заняло страну; герцог принужден был бежать. Людовик попробовал действовать деньгами и в самой Голландии, предложив де Витту сто тысяч гульденов, но предложение было отвергнуто. Де Витт находился в самом затруднительном положении. Страшная опасность, которая, видимо, грозила Голландии от Франции, слабость, бессоюзие Штатов необходимо поднимали оранскую партию, которая требовала назначения молодого принца Вильгельма III штатгалтером с целью создания внутренних средств защиты. Республиканская партия по обстоятельствам не могла прямо воспрепятствовать этому и мешала только косвенно, возражала, что Вильгельм не достиг еще полных двадцати двух лет, требуемых законом для штатгалтерской должности; потом тянули время при составлении инструкции штатгалтеру, которого власть старались как можно более ограничить; наконец, тянули переговоры с курфюрстом Бранденбургским, который предлагал войско за субсидию: республиканская партия боялась родства курфюрста с принцем Оранским. А между тем в апреле 1672 года король французский и английский объявили войну Штатам — под предлогом каких-то оскорблений, которых долго сносить будто бы не было для них возможности.

Вслед за объявлением войны 120 000 французского войска явилось на Рейне и Маасе, и вели это войско Тюренн и Конде; при войске же находились военный министр Лювуа и знаменитый строитель и разрушитель крепостей Вобан; завоеватель — Людовик, — разумеется, был тут же. Французы без сопротивления занимали провинции Соединенных Штатов, проникали в Голландию, и здесь республиканская партия решилась купить необходимый ей мир деньгами и пожертвованием крепостей; но завоеватель предложил такие тяжкие условия, что голландцы должны были предпочесть им самые отчаянные меры для защиты. При этом вражда партий разыгралась кровавою игрою; оранская партия как партия войны взяла теперь верх; принц Вильгельм провозглашен был штатгалтером и генерал-капитаном. Амстердамцы с чрезвычайными усилиями отлично укрепили свой город, грозили, прорвавши плотины, затопить всю окрестную страну и решились скорее сесть на корабли и переселиться в Батавию, чем подчиниться французским требованиям. Но торжествующая партия хотела прежде всего избавиться от главы противной партии Иоанна де Витта и брата его, адмирала Корнелия. На Иоанна напали четверо убийц, но он успел спастись от них, отделавшись ранами; потом его обвинили в казнокрадстве, но человеку, знаменитому своим бескорыстием, легко было оправдаться; тогда нашелся доносчик, который показал, что Корнелий де Витт подговаривал его убить принца Вильгельма; Корнелия подвергли пытке, он выдержал ее, не повинившись; осудить его было нельзя, но толпа разъяренной черни день и ночь окружала его темницу, требуя своей жертвы, и жертва была выдана, и не одна: обманом был привлечен к-брату в темницу Иоанн де Витт, обоих вывели к народу, и обоих растерзал народ. Принц Вильгельм запятнал себя раздачею наград убийцам.

Между тем война начала принимать благоприятный для Штатов оборот: курфюрст Бранденбургский заключил с ними союз, уговорил приступить к нему и императора, так что Людовик XIV должен был отделить часть своего войска для действия в Германии; Испания также пристала к союзу. Голландцы исполнили свои угрозы, открыли шлюзы и затопили окрестную страну, не обращая внимания на страшные убытки, причиненные этим потопом. Принц Вильгельм Оранский, ободренный особенно тем, что при французском войске, оставленном в Нидерландах, не было более ни Конде, ни Тюренна, предпринял наступательное движение. Но если дела пошли дурно для французов в Нидерландах, то они могли с успехом действовать в Германии благодаря слабости тамошних мелких владельцев, сеймовым проволочкам и продажности австрийских министров. В 1674 году принц Оранский, провозглашенный наследственным штатгалтером в Голландии, Зеландии и Утрехте, решился померяться с великим Конде; начальствуя императорским, испанским и голландским войсками, он встретился с французами при деревне Сенефе (недалеко от Лувэна). Страшная резня кончилась только с истощением сил у обеих сторон; французы приписали победу себе. Решительнее была победа Тюренна над императорскими войсками при Зинсгейме, после которой победитель варварским образом опустошил Пфальц, процветавший под правлением курфюрста Карла Людвига; курфюрст в отчаянии вызвал Тюренна на поединок, но получил уклончивый ответ. Бранденбургские войска под предводительством самого великого курфюрста Фридриха Вильгельма в соединении с императорскими перешли на левый берег Рейна, но несогласие между союзниками дало возможность Тюренну одержать еще несколько побед и заставить неприятеля перебраться на правый берег Рейна.

В 1675 году великий курфюрст должен был оставить Западную Германию и спешить на защиту своих владений, в которые вторглись шведы, союзники Франции. Он напал на превосходного числом неприятеля при Фербеллине и одержал блистательную победу, после которой шведское войско рассеялось; в том же году французы потеряли Тюренна, убитого при Засбахе в сражении с императорскими войсками. Но у Людовика XIV остались еще люди и средства, и Вильгельм Оранский терпел постоянные неудачи в битвах с французами, которые овладели Валансьеном, Камбрэ, С.-Омером. «Принц Оранский, — говорили остряки, — может хвастаться, что в такие молодые лета ни один генерал не снял столько осад и не проиграл столько битв, как он». Молодой Вильгельм совершенно напоминал собою своего знаменитого предка Вильгельма Молчаливого; так же не отличаясь блестящими способностями, он брал спокойствием, холодностию, скрытностию, ровностию духа в беде и удаче, что помогало ему после поражения являться снова на сцену с новыми средствами и внушать к себе полное доверие в людях, которые поручали ему свою судьбу.

Несмотря на свои неудачи, молодой Вильгельм Оранский желал продолжения войны, которая поддерживала его власть, делала ее необходимою; но он должен был уступить общему требованию, требованию мира; соединенные провинции принесли всевозможные жертвы; их торговля терпела страшный ущерб, особенно от французских корсаров. Людовик XIV, также не хотевший мира, принужден был приступить к соглашениям благодаря отпадению Англии, которая в начале 1674 года заключила отдельный мир с Голландиею; мало того, Вильгельм Оранский обручился с племянницею английского короля Мариею, дочерью герцога Йоркского, и в начале 1678 года заключен был оборонительный союз между Англиею и Соединенными Штатами.

Людовик спешил новыми завоеваниями в беззащитных испанских Нидерландах приобрести выгоднейшие мирные условия: его войско овладело Тентом и Ипром; с другой стороны, он был в сношениях с республиканскою партиею в Соединенных Штатах, которая боялась чрезвычайного усиления власти штатгалтера, особенно была напугана браком Вильгельма на английской принцессе и потому желала как можно скорее заключить мир с Франциею. Мир был наконец заключен в Нимвегене в 1678 году Франциею, Голландиею и Испаниею; все выгоды получили сильные державы — Франция и Голландия, все нерыгоды пали на долю слабой Испании: Голландия получила назад все города и земли, за пятые французами, Испания должна была уступить Франции Франш-Контэ, Валансьенн, Камбрэ, С.-Омер, Иперн и несколько других менее значительных городов. После этого империя не могла долго бороться с Франциею, несмотря на успех курфюрста Бранденбургского и союзницы его Дании против шведов, союзников Франции: курфюрст и датский король должны были исполнить требования Людовика XIV возвратить шведам все у них завоеванное.

Таким образом, несмотря на сильный, по-видимому, союз против Франции, ее король вышел из войны со славою и добычею; пример Швеции показывал, что с могущественным королем французским выгодно быть в союзе: союзник его ничего не потеряет, несмотря на все неудачи; унизительное положение Бранденбурга и Дании, обязанных выйти из войны ни с чем, несмотря на все удачи, показывало, как опасно идти наперекор великому королю. Но за видимое могущество и славу своего короля Франция уже начинала дорого платить: финансы ее истощались; что всего важнее, она теряла людей, которые давали ей победы и давали средства к победам, которых великий король не умел заменить другими равными им; все блистательные успехи он начинает приписывать себе, начинает считать себя выше всех по способностям, гонит неприятную мысль, что он может нуждаться в людях самостоятельных, получивших дарования «Божиею милостию», окружает себя слепыми орудиями, не имеющими своей мысли и воли, людьми, обязанными всем только «королевской милости».

Сходят со сцены Тюренн, Конде — и не заменяются. Умирает Кольбер и умирает в горе от немилости королевской. Для голландской войны Кольбер должен был приготовить 45 миллионов. Средствами, соответствовавшими его системе, например, уменьшением числа чиновников и т. п., Кольбер не мог этого сделать и должен был прибегнуть к отчуждению государственных имуществ; Кольбер не хотел (дышать о займах, но соперник его Лювуа осилил, и назначен был заем. «Итак, дорога к займам открыта, — сказал Кольбер. — Какое же теперь останется средство остановить короля в его издержках? По заключении займов понадобятся налоги для их выплачивания, и если займы не будут иметь границ, то и налоги также не будут их иметь». Война разгорелась; королю внушают, что для ведения ее с успехом надобен чрезвычайный расход в 60 миллионов ежегодно. «Неоткуда взять столько денег!» — с ужасом говорит Кольбер. «Подумайте, — отвечает король, — есть человек, который возьмется достать эту сумму, если вы отказываетесь».

Жестокое слово произвело желанное действие: Кольбер не отказался и стал думать, но эта дума провела глубокие морщины на его челе, которое потом не разглаживалось более. До сих пор он садился за работу с веселым лицом, потирая руки от удовольствия; до сих пор он был доступен, быстр в исполнении: с этих пор он стал мрачен, недоступен, нерешителен, начал садиться за рабочий стол не иначе как с озабоченным лицом, со вздохами. Надобно было приниматься за старину, за чрезвычайные средства: восстановлены были для продажи упраздненные должности по юстиции и по финансовому управлению, учреждены новые, в высших судебных палатах увеличено число членов, проданы привилегии на продажу известных товаров, продано некоторым лицам право освобождения от податей; но от этих продаж, от стеснений, которые начинает претерпевать народ, уменьшаются доходы, — следовательно, надобно увеличить подати, надобно прибегнуть к ненавистному для Кольбера займу. Он учреждает ссудную кассу, куда частные люди могут помещать свои деньги за пять процентов и с правом брать всю сумму назад, когда захотят. Увеличена была пошлина на соль; табак сделан монополиею; гербовая бумага, введенная при Мазарини и потом уничтоженная, восстановлена, причем нельзя было писать на листе больше положенного числа строк; наложена пошлина с клейма оловянной посуды, употребляемой в простонародье. Но все эти меры могут возбудить сопротивление в парламенте. В 1673 году вышел манифест, в котором король повелевал парламенту вносить беспрекословно в реестр все указы с правом делать после свои представления королю насчет неудобства этих указов, которые между тем уже получили силу закона.

Парламент замолчал, но восстание вспыхнуло в Бордо, клейменая оловянная посуда полетела в воду, дома финансовых чиновников разграблены, советники парламента умерщвлены; в Ренне склады гербовой бумаги и табак были разграблены, причем дело не обошлось без кровопролития; в Бретани толпы вооруженных крестьян преследовали финансовых чиновников и дворян, замки горели, и владельцы их висели на колокольнях; заводчики смуты в Бордо сносились с голландцами, звали их на помощь. Волнения в Бордо Были усмирены сильными средствами; войска правительства гак вели себя в этом городе, что лучшие жители покинули (мои торговля надолго упала; в Бретани виднелись повсюду виселицы и колеса; из Ренна были выгнаны все жители целой большой улицы. Но королевские экзекуции не уничтожили причину волнений: в 1675 году губернатор Дофинэ писал Кольберу, что торговля совершенно остановилась в его провинции и что большая часть жителей должна была питаться зимою хлебом из желудей и корней, а весною есть траву и древесную кору. С начала войны арендная плата за земли уменьшилась наполовину; крестьянские избы поражали путешественника своим печальным видом, да и замки мелкого дворянства не отличались роскошью.

Наконец война прекратилась; Кольбер уже хлопотал, как бы восстановить народное благосостояние, уменьшить налоги, поддержать кредит; он представляет королю необходимость уменьшить расходы, король соглашается, постановлено ограничить расходы 78 миллионами, и, несмотря на то, в 1680 году издержано 90 миллионов, только двумя миллионами меньше, чем в 1679-м. Все же меньше, но в 1682 году издерживается 100 миллионов — во время мира! На что же идут теперь деньги? Строили Версаль, новую резиденцию короля, которому не нравился Париж. Были другие постройки, на которые не менее жаловался Кольбер: знаменитый Вобан построил и перестроил триста крепостей. Укреплялись границы государства со всех сторон, но откуда могущественнейший из государей Европы мог ожидать нападения? Но одно государство порознь не в состоянии предпринять наступательное движение на Францию, разве составится новый, более могущественный союз; но для этого Франции должно предпринять наступательное движение и заставить слабых соединиться для отпора. Людовик действительно не намерен прекратить наступательное движение, удержаться от захвата чужих земель. Он расширил свои владения на счет слабой Испании; теперь хочет расширить их на счет слабой Германии, сделать завоевания без войны: он учреждает на северо-востоке со стороны Германии в парламенте Мецком и верховном совете Эльзасском в Безансоне так называемые Камеры Соединения (Chambres de Reunion), которые должны были отыскать и присоединить к Франции все земли, когда-либо зависевшие от Эльзаса и трех епископов (Меца, Тула и Верденя).

Приводим пример, как действовали Камеры Соединения: несколько городов и деревень было присоединено к Франции на том основании, что они некогда зависели от монастыря Вейсенбургского, основанного королем Дагобером, и не могли быть отчуждены, говорили французские юристы, потому что церковные имущества неотчуждимы. Притянуто было и герцогство Цвейбрикенское, принадлежавшее шведскому королю; от Карла XI потребовали, чтоб он дал Людовику XIV вассальную присягу за это герцогство; тот не согласился, тогда Людовик конфисковал Цвейбрикен и отдал его в вассальское владение князю Биркенфельдскому; герцог Виртембергский, город Страсбург стали вассалами французского короля по землям, притянутым к Франции Камерами Соединения. И сам Страсбург, обхваченный французскими владениями, не долго мог сохранять свою независимость как вольный немецкий город: он составлял предмет давнишнего желания Франции, которая без Страсбурга не могла быть покойна относительно Рейна и Эльзаса. Положение между Францией и Германией повело в этом вольном городе к образованию двух партий: французско-католической и немецко-протестантской.

Перевес Франции в Европе после Нимвегенского мира, естественно, дал перевес французской партии в Страсбурге и облегчил Людовику XIV присоединение этого важного города. Ночью в конце сентября 1681 года французское войско явилось под городом, начальство которого получило приглашение признать Людовика XIV своим государем, «потому что Камера Соединения подчинила королю весь Эльзас, а Страсбург составляет часть последнего». Крики незначительного меньшинства, требовавшего сопротивления, были и глушены благоразумным большинством, которое считало сопротивление бесполезным. Страсбург был присоединен к Франции, и великий король с торжеством въехал в город, овладение которым не стоило ему ни одного выстрела. Страсбургский епископ приветствовал его словами Симеона: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко!» Радость прелата была искренняя: до сих пор он жил вне города, а теперь переехал в Страсбург и начал служить в знаменитом соборе, отнятом у протестантов. На юге герцог Мантуанский сдал французам крепость Казале, и таким образом Людовик получил ключ к Милану, к итальянским владениям Испании.

Как же смотрели в Европе на эти завоевания во время мира? Волнение было сильное. Германия, где при недостатке политической деятельности начала сильно развиваться деятельность научная, наблюдение за политическими явлениями издалека и свысока, соображения по поводу их и многообразные разносторонние рассуждения, часто переходившие во многоглаголание и многописание, — Германия подняла тревогу насчет готовящейся всемирной монархии, выпустила множество исторических диссертаций, полемических трактатов, памфлетов и пасквилей. Но это умственное возбуждение не могло иметь важных последствий при отсутствии политического единства и происходившей отсюда слабости Германии. Император был занят турецкими отношениями, у него было много дела на Дунае, и потому он не мог обращать надлежащее внимание на то, что делалось на Рейне; значительнейший из владельцев немецких, особенно по личным средствам, знаменитый курфюрст Бранденбургский Фридрих Вильгельм, раздосадованный тем, что в предшествовавшей войне не дали ему отнять у Швеции ее германских владений, и тем, что Голландия и Испания перестали ему платить субсидии, видя притом слабость Европы перед Франциею, решился усиливаться с помощью последней, заключил союз с Людовиком XIV и, поставленный этим союзом между двух огней, между интересами Германии и Франции, когда последняя так бесцеремонно захватывала земли у первой, должен был хлопотать о том, чтобы не доводить дело до войны, улаживать, примирять; но при этом примирении сильная Франция, разумеется, выходила с выгодою, а слабая Германия с ущербом.

Швеция, которой король был раздражен конфискацией своего Цвейбрикенского герцогства, становилась теперь во враждебное положение к Франции, но вследствие этого самого непримиримый враг Швеции Дания становилась на сторону Франции. Постоянным врагом Людовика, главным деятелем при составлении союзов против него, был Вильгельм Оранский. После Нимвегенского мира он заявил желание войти в милость великого короля, но получил высокомерный ответ: «Если принц своим поведением подтвердит искренность своих чувств, то его величество увидит, что нужно сделать». Оттолкнутый таким образом, Вильгельм начал опять действовать враждебно против Франции; Людовик отомстил ему, велевши разрушить укрепления его наследственного городка Оранжа; Вильгельм, услыхавши об этом, сказал: «Французский король узнает когда-нибудь, что значит оскорбить принца Оранского».

Но это «когда-нибудь» было еще далеко. Вильгельм встречал постоянное препятствие своим планам у себя в Голландии, которая уклонялась от войны, а без Голландии другим державам нельзя было воевать, потому что у нее, как тогда выражались, был нерв войны — деньги. Старались сдерживать Людовика, заключая с ним мирные договоры; Людовик соглашался обыкновенно на мир, потому что каждый раз при этом что-нибудь выигрывал на счет Испании или Германии; но мир не мешал ему предъявлять новые притязания. Так, он объявил свои притязания на счет Пфальца во имя жены брата своего герцога Орлеанского, урожденной принцессы Пфальцской. Эти притязания повели опять к составлению союзов против Франции, причем опять действовал преимущественно Вильгельм Оранский. Голландия решилась отсчитать курфюрсту Бранденбургскому требуемые им деньги и возобновила с ним союз, заключила союз и с королем шведским, который с своей стороны вступил в союз с курфюрстом Бранденбургским для поддержания Вестфальского и Нимвегенского миров; курфюрст Бранденбургский вступил в союз с императором; наконец, в 1686 году заключен был между многими государствами так называемый Большой Аугсбургский союз для поддержания существующих отношений против французских завоевательных движений. Началась так называемая Орлеанская война (по претензиям, предъявленным именем герцогини Орлеанской); Людовик XIV опустошил Германию, когда в 1689 году произошла вторая английская революция; союзник Людовика Иаков II (тюарт был свергнут, и на английский престол вступил заклятый враг Людовика Вильгельм Оранский.

Это событие было поворотным в истории времени Людовика XIV: сопротивление замыслам его в Европе усилилось вследствие того, что Вильгельм Оранский стал королем английским, не переставая быть штатгалтером голландским. Разумеется, стремление нового короля втянуть Англию в континентальные дела, в наступательную войну, стремления всегда антинациональные в Англии, должны были бы встретить здесь самое сильное сопротивление, если б не был задет живой интерес торжествующей партии тем, что Людовик принял сторону изгнанных Стюартов; опасность от замыслов французского короля для торговых интересов Англии возбудила против него здесь всех и заставила продолжать борьбу с Людовиком и по смерти Вильгельма. С другой стороны, Священный союз между Россиею, Польшею, Австриек) и Венециею остановил напор турок и развязал руки Австрии действовать на западе; сюда же присоединились и счастливые случайности: австрийские войска, во все времена славные своими неудачами, получили полководца, который дал им способность к победам, именно Евгения Савойского; такого же полководца получили и английские войска в Марльборо. Таким образом, на стороне государств, соединившихся для борьбы против французской игемонии, все средства к успеху, а на стороне Людовика XIV — ослабление этих средств. Как же произошло такое ослабление?

Имена Людовика XIV и Кольбера так неразлучно соединены в нашей памяти, а между тем стремления того и другого были крайне противоположны, сознательно или бессознательно для них самих — все равно. У Кольбера была задача сделать из Франции морскую державу, не идеальную какую-нибудь, а такую, какая была перед глазами, — Голландия. Нет денег в государстве: как их добыть, как сделать государство богатым? Ответ ясен: делать то, что делали государства разбогатевшие, именно морские, Голландия, Англия, тогда преимущественно первая; все внимание, следовательно, должно быть обращено на торговлю, мануфактурную промышленность, колонии, флот. И благодаря средствам народа и страны Кольбер в короткое время успел сделать много для достижения своей цели. Но Кольбер был министром короля, у которого были другие континентальные стремления и цели. Эти цели — поддержать и по возможности усилить значение своего государства среди других государств, причем постоянная обязанность — стоять настороже, ибо и другие государства имеют те же самые цели; стоять настороже — значит иметь наготове всегда войско, войско надобно содержать, и вот вечный вопрос первой важности для континентальных держав — отношение войска к финансовым средствам страны, вечная забота, от которой зависят важнейшие явления в народной жизни. Кольберу, чтоб уравнять Францию с Голландиею, нужен прежде всего мир; ему удалось увеличить количество капиталов до такой степени, что он мог установить законный процент — 5 на 100; но это только во время мира, как только война, процент поднимался, а в Голландии он был 3 на 100! Людовик XIV или вел войну, или готовился к ней: надобно поднять значение Франции, для этого надобно и укрепить, расширить до известных мест ее границы, округлить их и не воспользоваться для этого слабосилием соседа было бы странно — самые естественные побуждения для славолюбивого государя славолюбивейшего из народов. После этого могла ли существовать Франция Людовика XIV рядом с Франциею Кольбера, т. е. с Франциею, похожею на Голландию?

Кроме войны, кроме Версаля и необычайного великолепия, которым был окружен великий король, образец монархов, Людовик нанес удар системе Кольбера гонением протестантов. Нантский эдикт не был результатом установления принципа веротерпимости, а был только временною сделкою: истомленное усобицею, католическое большинство должно было сделать эту уступку королю, который, в угоду ему, из протестанта сделался католиком и должен был покачать своим единоверцам, что он в своем отступничестве не покинул их, но выговорил для них чрезвычайно выгодные условия, какими иноверцы не пользовались нигде в Европе. Следовательно, французские протестанты, обязанные своим положением стечению особенных обстоятельств, должны были ждать, что с изменением этих обстоятельств изменится и положение их. Счастье продолжало им благоприятствовать; скачала смуты в малолетство Людовика XIII, потом правительство Ришелье: кардинал Римской Церкви хотя нанос им сильный удар, однако не тронул их существенных прав, ибо в его расчеты не входило возбуждение сильной внутренней борьбы, когда Франция была занята важною внешнею борьбою, а у первого министра лично было и так много внутренних врагов поопаснее протестантов; наконец, смуты в малолетство Людовика XIV также не дали возможности думать о протестантах. С прекращением Фронды кончилось золотое время для протестантов, особенно когда Людовик вступил в самостоятельное управление, обеспеченный относительно внутреннего спокойствия усталостию всех классов народонаселения от смут.

Людовик не мог благосклонно относиться к людям, которые так резко нарушали государственное единство, которые своим существованием в государстве показывали фальшивость знаменитого выражения: «Государство — это я». Стараясь помочь Стюартам сломить английскую конституцию низложением протестантизма и поднятием католичества, ведя ожесточенную борьбу с протестантскою Голландиею, с ее штатгалтером, героем протестантизма, христианнейший король должен был знать, что часть его подданных не может желать ему успеха, должен был знать, что протестанты разных стран находятся в опасной связи и при случае готовы помогать друг другу даже явным образом; если Людовик в своих действиях против большинства английского народа мог рассчитывать на сочувствие и помощь католического меньшинства, то должен был естественно заключать, что английское большинство найдет всегда сочувствие и помощь во французском протестантском меньшинстве. Понятно, что при таком отношении к протестантским своим подданным Людовик был легкодоступен всем внушениям о необходимости и обязанности употреблять меры для уничтожения ереси, он был тем более доступен таким внушениям, что дело казалось легким: протестанты потеряли своих вождей в высших слоях общества, протестантизм сделался в это время мещанскою верою и в этом значении мог найти только нерасположение и презрение у людей, окружающих короля.

Сначала Людовик не думал о явном гонении на протестантов, об уничтожении Нантского эдикта: он хотел уменьшать число протестантов, осыпая наградами тех из них, которые переходили в католицизм, и отказывая во всякой милости тем, которые оставались в ереси. Но духовенство не было довольно таким способом действия: Боссюэт называл нечестивыми тех, которые желали, чтоб государь щадил еретиков. Прежде гонения начались стеснения: протестантам запрещено было собирать национальные синоды, какие бывали прежде каждые три года, велено ограничиться синодами провинциальными; запрещено было протестантам, обратившимся в католицизм, снова обращаться в протестантство; запрещено католическим духовным обращаться в протестантство, и этим отнятием у французов права выбора между двумя исповеданиями нарушена была основа Нантского эдикта. Начали стеснять доступ протестантов в цехи; постановили, что дети протестантов, мальчики с 14, а девочки с 12 лет, могли переменять исповедание без согласия родителей и покидать последних, которые, однако, обязаны были давать на их содержание; протестантам не дозволяли заводить высшие школы. Тогда значительное число протестантских фамилий покинули Францию. Кольбер вступился в дело, выставил вред этих мер против протестантов для государства, для народной промышленности и на время успел остановить стеснительные постановления. Но с 1674 года они возобновились. Чтоб подвинуть дело обращения еретиков, король назначал значительные суммы для раздачи новообращенным. Кроме политических соображений король начинал уже теперь руководиться и религиозною ревностью, усилившеюся в нем под влиянием знаменитой Ментенон.

Любовница короля Монтеспан сблизила его с бедною вдовою, оставшеюся после шутовского поэта Скаррона. Вдова Скаррон была гувернанткою при побочных детях Людовика от Монтеспан. Сначала Скаррон не нравилась королю, который находил ее очень церемонною и педантливою; но потом мало-помалу он стал находить удовольствие в обществе умной, спокойной, приличной, нравственной, набожной, пожилой, но сохранившей красоту женщины. Новость явления возбуждала любопытство, противоположность с Монтеспан, которая уже наскучивала своею стремительностию, усиливала расположение. Людовик стал ухаживать, и туг постоянно сильный отпор, но не окончательное отвержение превратил склонность в страсть. Воспитанники Скаррон были объявлены законными детьми короля и представлены королеве, а гувернантка их получила титул маркизы Ментенон. Это было в 1675 году, а в 1679-м Ментенон писала: «Король сознается в своих слабостях, раскаивается в своих ошибках; он серьезно думал об обращении еретиков, и скоро будут над этим сильно работать».

Некоторые правительственные лица требовали, что надобно употреблять против протестантов преимущественно нравственные средства, стараться прежде всего об улучшении нравов и образовании в низших слоях католического духовенства, которое не может соперничать с протестантскими пасторами; тщетно представляли, что протестантизм есть крепость, которую нельзя брать приступом, но надобно постепенно подкапываться: люди противоположных убеждений, утверждавшие, что надобно понудить еретиков войти в Царство Небесное, взяли верх. 22 протестантские церкви были разрушены в 1679 году; были уничтожены судебные палаты, составленные смешанно из католиков и протестантов; запрещены всякие протестантские собрания для церковных дел без королевского позволения и присутствия королевского комиссара; запрещено протестанткам быть повивальными бабками; протестантов запрещено определять в служебные должности, но протестантам, желающим обратиться в католицизм, позволено три года не платить долгов; запрещены браки между католиками и протестантами. Военному министру Лювуа захотелось взять дело обращения еретиков в свои руки, и он предписал расположить по протестантским домам постоем кавалерию. Солдаты, поощряемые интендантами и чиновниками, подстрекаемые ревностными католиками, стали обращаться с своими хозяевами, как с неприятелями; чтоб избавиться от постоя, множество протестантов обратилось в католицизм, множество других собралось оставить Францию; но тут вступился в дело Кольбер, и в последний раз король послушал своего старого министра: обращение еретиков постоем было прекращено.

Но духовные и светские ревнители указали королю, как опасно прекращение строгих мер: протестанты, обратившиеся было в католицизм, толпами начали возвращаться к прежней ереси, как только избавились от постоя. Ментенон писала в 1681 году: «Король серьезно начинает думать о спасении своем и своих подданных. Если Бог сохранит его нам, то во Франции будет только одна религия. Таково желание Лювуа, и я думаю, что он ревностнее в этом отношении, чем Кольбер, который думает только о своих финансах и почти никогда не думает о религии». В том же году постановлено, что дети протестантов могут обращаться в католицизм против воли родителей не с 12 или 14 лет, как было постановлено прежде, но с семилетнего возраста. Выселение протестантов из Франции начало совершаться в самых обширных размерах, несмотря на бдительный надзор, устроенный правительством на границах; впрочем, пасторов не задерживали, напротив, понуждали выселяться. Кольбер не мог более защищать протестантов. Враги дошли до того, что стали обвинять его в пагубных замыслах, и эти обвинения имели влияние на короля, на его отношения к министру. В 1683 году Кольбер умер 63 лет с горькими упреками человеку и без надежды на Бога. Он говорил перед смертью: «Если бы я сделал для Бога столько же, сколько сделал для этого человека (Людовика), то я был бы спасен десять раз, а теперь я не знаю, что со мною будет». Знаменитого министра должны были похоронить ночью из опасения, чтобы народ не оскорбил его останков; толпа привыкла думать, что каждый министр финансов заботится только о том, чтоб всеми средствами выжимать деньги из народа, и все тяжести последнего времени приписывали Кольберу.

По смерти Кольбера министерства морское, торговли, двора и церковных дел перешли к сыну его, Сеньелэ, молодому человеку, очень живому, способному, хорошо приготовленному, но не имевшему отцовской серьезности; финансы получил Пеллетье, которого рекомендовали Людовику как человека мягкого, способного как воск, принимать тот отпечаток, какой угодно будет королю дать ему. Иностранными делами заведовал брат покойного Кольбера, Кольбер де Круасси, человек, ничем особенно не замечательный и уступивший Лювуа большое участие в направлении внешней политики. Лювуа с должностию военного министра поспешил соединить заведование публичными заведениями и вообще художественными работами, ибо страсть короля к постройкам давали этой должности большое значение. Лювуа, разумеется, старился угождать этой страсти, вследствие чего расходы на постройки, простиравшиеся при Кольбере в 1682 году до 6 миллионов, в 1686 году возросли до 15 миллионов.

Скоро совет министров Людовика XIV получил нового деятельного члена: то была маркиза Ментенон. В год смерти Кольбера умерла и королева Мария Терезия, по своей простоте совершенно исчезавшая среди блестящих женских фигур, наполнявших двор великого короля. В следующем, 1684 году Людовик тайно обвенчался с Ментенон, которая была старше его несколькими годами (ей было под 50 лет). Все влияния должны были уступить теперь место влиянию Ментенон. Король уже не стеснялся более в своей привязанности и работал с министрами в ее комнате; когда вопрос был труден для решения, король говорил: «Посоветуемся с разумом», и, обратясь к Ментенон, спрашивал ее: «Как думает об этом Ваша Солидность (Votre Solidite)?» Легко понять, что вопрос протестантский мог быть решен «ее Солидностию» не в пользу Нантского эдикта. В год королевского брака на Ментенон уже видим сильные меры против протестантов: х рамы их закрывались беспрестанно под самыми пустыми предлогами, потом протестантам запрещено быть адвокатами и медиками, содержателями типографий и книжных лавок, запрещено проповедовать и писать против католицизма; протестантам тех местностей, где храмы были разрушены, запрещено присутствовать при богослужении в тех местностях, где оно еще продолжалось. Чтобы ускорить дело обращения протестантов, Лювуа присоветовал королю показать им войско. Войско было показано и произвело сильное впечатление: завидев красные мундиры и высокие шапки драгун, цехи и целые города протестантские слали к интендантам с просьбою, чтоб их приняли в лоно католической Церкви; которые не спешили обращаться, те подвергались разного рода притеснениям и мучительствам, между прочим, придумана была такая пытка: солдаты не давали несчастным спать по целым неделям. Употреблялись и другие средства: агенты правительства признавались, что раздача денег привлекла много душ к Церкви.

Людовик, от которого скрывались подробности и представлялись одни результаты, был в восторге. Ментенон писала: «Нет ни одного курьера, который бы не радовал короля известием об обращениях протестантов тысячами»; об искренности обращения не заботились. «Если отцы притворяются, то дети по крайней мере будут католиками», — писала Ментенон. Наконец, в 1685 году было решено отменить Нантский эдикт. Наследник престола представил, что отмена эдикта опасна: протестанты могут взяться за оружие, но если бы этого и не последовало, то много их покинет государство, что повредит торговле и промышленности. Король отвечал, что против бунтовщиков у него есть войско и хорошие генералы; материальные же интересы не стоят внимания в сравнении с выгодами отмены Нантского эдикта, которая возвратит религии ее блеск, государству — спокойствие, власти — все ее права.

Нантский эдикт был уничтожен, и престарелый канцлер Ле Теллье, один из самых ревностных поджигателей гонений, подписывая уничтожение эдикта, воскликнул: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко!» Вследствие уничтожения эдикта разрушены все протестантские храмы; запрещено собираться для богослужения в частных домах или где бы то ни было под страхом ареста и лишения имущества; повелено всем протестантским пасторам в 15 дней оставить Францию; запрещены частные школы для протестантских детей; дети, имеющие родиться у протестантов, будут крещены приходскими священниками и воспитаны в католическом исповедании; снова запрещено протестантам выезжать из Франции под страхом галер для мужчин, ареста и конфискации имущества для женщин. Впрочем, протестантам было обещано, что их не будут беспокоить по поводу религии.

Благодаря этому обещанию уничтожение Нантского эдикта было принято протестантами больше как благодеяние, чем как последний удар: по крайней мере они избавлялись от притеснений и могли спокойно окончить дни свои в вере отцов; новообращенные начали раскаиваться и перестали ходить к обедне. Тогда католические ревнители завопили об ошибке правительства, и Лювуа поспешил успокоить их, повелевая действовать по-прежнему. «Его величеству благоугодно, — писал он, — чтоб люди, не желающие исповедовать одну с ним религию, испытали на себе крайнюю строгость: солдатам позволяется жить очень свободно». Солдаты начали жить очень свободно, и протестанты испытали крайнюю строгость: для их обращения употребляли поджаривание ног и другие пытки; матерей привязывали к кроватям, а грудные младенцы их перед ними терзались в муках голода. В это время умирает канцлер Ле Теллье, и в надгробной речи ему Боссюэт распространяется о благочестии Людовика, которого называет новым Константином, новым Феодосием, новым Карлом Великим, восхваляет его за утверждение веры, за истребление еретиков.