Помоги проекту - поделись книгой:
«Старик-Державин нас заметил и в гроб сходя, благословил»,[28] – написал впоследствии об этом событии Пушкин, имея в виду себя и свою Музу.
Завершение учебы
21 июня 1817 года из стен Императорского Царскосельского Лицея вышли и вступили во взрослую жизнь первые 29 выпускников (поступило 30 человек, но один был исключен).
После выпускных экзаменов колокол, который шесть лет созывал учеников на занятия, был разбит. Энгельгардт распорядился изготовить из осколков этого колокола памятные кольца в виде переплетенных в дружеском рукопожатии рук и раздать их выпускникам в качестве памятных подарков.
Для награждения отличившихся лицеистов по эскизам Энгельгардта были отлиты золотые и серебряные медали. Изображение на них стало впоследствии гербом Лицея: в центре медали была выгравирована лира – атрибут Аполлона, она указывала на любовь к поэзии. На лире висели два венка, дубовый и лавровый, олицетворявшие силу и славу, и сидела сова, символизировавшая мудрость. Над всем этим был начертан девиз: «Для Общей Пользы». Но Пушкину медали не досталось: по успеваемости он был в числе последних.
По случаю первого выпуска из этого престижного учебного заведения был устроен небольшой праздник. Директор Энгельгардт прочитал отчет за весь шестилетний курс, профессор Куницын провозгласил утверждение о выпуске. После этого каждого воспитанника представили императору с объяснением чинов и наград. Александр I поблагодарил директора и весь штат педагогов, тепло напутствовал воспитанников. В ответ лицеисты пропели хором прощальную песнь, слова для которой написал прилежный Дельвиг.
Сразу после обеда лицеисты начали разъезжаться: прощаньям не было конца[29].
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Воспитанник Императорского Царскосельского Лицея Александр Пушкин в течение шестилетнего курса обучался в сем заведении и оказал успехи:
в Законе Божием, в Логике и Нравственной Философии, в Праве Естественном, Частном и Публичном, в Российском или Гражданском и Уголовном праве хорошие;
в Латинской Словесности, в Государственной Экономии и Финансов весьма хорошие;
в Российской и Французской Словесности, также в Фехтовании превосходные;
сверх того, занимался Историею, Географиею, Статистикою, Математикою и Немецким языком.
Во уверение чего и дано ему от Конференции Императорского Царскосельского Лицея сие свидетельство с приложением печати.
Глава четвертая
Молодой Пушкин в Петербурге
Государственная Коллегия иностранных дел
Первое издание поэмы «Руслан и Людмила»
Авдотья (Евдокия) Ивановна Голицына
Арзамас
В российском обществе в то время начали формироваться два направления философской и литературной мысли. Позднее их представителей назовут славянофилами и западниками. Славянофилы выступали за самобытность России и против использования в русском языке слов иностранного происхождения, а западники ориентировались в основном на Запад и предлагали во всем брать пример с Европы.
Одним из основателей зарождавшегося славянофильства был Александр Семенович Шишков – писатель, литературовед, филолог, основавший общество «Беседа любителей русского слова». Его оппонентом был Николай Михайлович Карамзин, историк и литератор.
Еще будучи лицеистом, Пушкин был принят в литературное общество «карамзинистов» «Арзамас», иначе – «Арзамасское общество безвестных людей». Оно возникло в 1815 году и просуществовало три года.
Литературное общество «Арзамас» было шуточным, пародийным. Об этом говорило даже то, что секретарь общества, поэт Жуковский, вел его протоколы гекзаметром.
Всего в обществе состояло 20 человек. У каждого из членов общества было прозвище, взятое из баллад Жуковского. У самого Василия Андреевича было прозвище Светлана, в честь его самой знаменитой поэмы о гадающей девушке. У занимавшегося переводами Александра Ивановича Тургенева – Эолова Арфа. У поэта и историка Петра Андреевича Вяземского – Асмодей. У поэта, переводчика и литературного критика Александра Федоровича Воейкова – Две огромные руки, или Дымная печурка. У замечательного поэта Константина Николаевича Батюшкова было прозвище Ахилл (по одноименной балладе). У Дениса Васильевича Давыдова – Армянин (по балладе «Алина и Альсим»). Прозвище у Василия Львовича Пушкина изменялось несколько раз.
Пушкина приняли в «Арзамас», когда он еще был лицеистом, и дали ему прозвище Сверчок. Члены «Арзамаса» быстро оценили по достоинству необыкновенный дар молодого Пушкина.
Через «Арзамас» Пушкин близко подружился со знаменитым и необычайно талантливым поэтом Василием Андреевичем Жуковским, и дружбу эту они оба пронесли через десятилетия. Жуковский писал: «Он мучит меня своим даром, как привидение». Столь же сильно любивший Пушкина Вяземский отзывался: «Стихи чертенка-племянника чудесно хороши».
Особенно восхищали его следующие строки:
«В дыму столетий! Это выражение – город, – говорил Вяземский, сам писавший очень недурные стихи. – Я все отдал бы за него, движимое и недвижимое. Какая бестия! Надобно нам посадить его в желтый дом: не то этот бешеный сорванец нас всех заест, нас и отцов наших. Знаешь ли, что Державин испугался бы дыма столетий? О прочих и говорить нечего!»[31]
А Пушкин относился в то время к своему дару крайне легкомысленно и даже выкинул столь поразившее всех выражение «дым столетий» из окончательной редакции стихотворения.
Это его легкомыслие сильно огорчало арзамасцев, которые часто ругали Пушкина за леность и его глупые, почти детские выходки. «Праздная леность, как грозный истребитель всего прекрасного и всякого таланта, парит над Пушкиным…», – сокрушался Андрей Иванович Тургенев. «Не худо бы Сверчка запереть в Геттинген и кормить года три молочным супом и логикою. Из него ничего не будет путного, если он сам не захочет; потомство не отличит его от двух его однофамильцев, если он забудет, что для поэта и человека должно быть потомство». «… Как ни велик талант Сверчка, он его промотает, если… Но да спасут его музы и молитвы наши!», – вторил ему Константин Николаевич Батюшков. Ну, а юный Пушкин только отшучивался: «Поэма никогда не стоит улыбки сладострастных уст», – отвечал он и очертя голову бросался ухаживать за очередной светской кокеткой.
Зеленая лампа
Другим литературным обществом, в котором состоял Пушкин, была «Зеленая лампа». Основателем «Зеленой лампы» был водевилист, переводчик, певец-любитель, страстный театрал Никита Всеволодович Всеволожский, служивший в Коллегии иностранных дел. В его доме в Санкт-Петербурге, на Екатерингофской набережной, постоянно бывали талантливые молодые люди, пробовавшие свои силы в литературе и увлекавшиеся театром.
Кружок получил свое название в марте 1819 года. «Зеленой лампой» его назвали потому, что участники собирались за круглым столом, освещаемым лампой с абажуром зеленого цвета. Члены кружка носили колпаки – символы свободы и веселья, и кольца и изображением лампы – символом просвещения. Девизом общества были слова: «Свет и надежда!»
Нравы «Зеленой лампы» отличались большой степенью вольности, но нецензурная лексика была под запретом. Известная строка Пушкина «Желай мне здравия, калмык!» касается обычая: если кто-либо из гостей салона произносил нецензурное слово, слуга-калмык Никиты Всеволожского преподносил ему «штрафной» бокал вина со словами: «Здравия желаю!» Сам Пушкин сквернословил частенько, потому не раз и не два приходилось ему выпивать штрафную чашу.
Просуществовало это общество всего лишь год с небольшим. За это время было проведено как минимум 22 собрания общества. На этих собраниях царили весьма свободные нравы, в обычае было озорство и вольнодумство. Кто-то донес о слишком вольных речах, и за обществом был установлен полицейский надзор, после чего решено было прекратить встречи.
Светская жизнь
После выпуска из Лицея восемнадцатилетний Пушкин был определен в Государственную Коллегию Иностранных Дел с чином коллежского секретаря. Сам он мечтал о военной службе в гусарском полку, однако его отец, Сергей Львович, как обычно, отговорился недостатком средств: он был очень скуп.
Служба в Министерстве иностранных дел, а также родственные и общественные связи отца открыли молодому Пушкину вход в лучшие круги большого света. Он свел знакомство с графами Бутурлиными и Воронцовыми, с князьями Трубецкими, графами Лаваль, Сушковыми…
Талантливый, остроумный, элегантный Пушкин быстро стал популярен. Его известность и литературная, и личная с каждым днем возрастала. Однако никаким серьезным трудом начинающий поэт не занимался: три года, проведенные Пушкиным в Петербурге по выходе из Лицея, почти целиком отданы были светским развлечениям. От великолепного салона вельмож до вольной офицерской пирушки, везде принимали Пушкина с восхищением. Молодежь заучивала наизусть его стихи, повторяла его остроты и рассказывала о нем забавнейшие анекдоты. Многие из этих анекдотов дошли до наших дней, но теперь уже трудно сказать, какая часть там правды, а какая – выдумки.
Молодому Пушкину нравилось быть притчей во языцех. Он нарочно оригинальничал, старался выделиться… Тогда же начал он носить длинные ногти – привычка, которую он не поменял до конца жизни, любя щеголять своими изящными пальцами. Особенно длинным был ноготь на мизинце. Чтобы его не сломать, Пушкин заказал особый наперсток – золотой футляр для ногтя.
Внешность и манера поведения Пушкина
писал о себе Пушкин и даже сравнивал себя с фавном. Но современники вовсе не считали его безобразным, и хотя он не казался им красавцем, многие находили черты его приятными и признавали, что лицо его выразительно и одушевленно. Все обращали внимание на то, что цветом лица он отличался от большинства русских – сказывались африканские предки.
Многие описывали быструю речь поэта и его подвижность. Актриса Колосова вспоминала, что Пушкин смешил ее «своею резвостью и ребяческою шаловливостью. Бывало, ни минуты не посидит спокойно на месте; вертится, прыгает… перероет рабочий ящик матушки; спутает клубки гаруса в моем вышиванье».
Жена друга Пушкина Вера Нащокина отмечала необыкновенные голубые глаза поэта: «Это были особые, поэтические задушевные глаза, в которых отражалась вся бездна дум и ощущений, переживаемых душою великого поэта. Других таких глаз я во всю мою долгую жизнь ни у кого не видала».
Еще одной примечательной чертой поэта были прекрасные зубы – чем в то время далеко не каждый мог похвастать; белизной с ними могли равняться только перлы.
Выделяли его из общей массы и волосы – по-африкански курчавые, но не черные, а каштановые. Он позволял им отрастать до плеч, держа голову в беспорядке, порой отпускал бакенбарды, длинные и всклокоченные, одевался небрежно, ходил быстро, поигрывая тростью, напевая и насвистывая. В это время многие пытались копировать его стиль, таких подражателей называли a la Pusсhkin».[32]
Небрежность в облике молодого Пушкина была тщательно продуманной, ведь он был большим модником, франтом. В его произведениях часто встречаются подробные описания мужского костюма, и заметно, что перечисление его элементов доставляло поэту удовольствие. В то время в моде господствовал английский стиль, в манере одеваться молодые люди подражали поэту-романтику Джорджу Гордону Байрону, известному также своими амурными похождениями и участием в войне за независимость Греции. Светские люди носили панталоны, жилет, фрак или сюртук, сверху – плащ-альмавиву, драпировавшийся в романтические складки. Дополнялся костюм цилиндром или широкой шляпой-боливаром, а также тростью. В моде были разнообразные шейные платки и галстуки, завязывавшиеся слегка небрежно, «а-ля Байрон». Модный силуэт предполагал довольно широкие плечи, выпуклую грудь и тонкую талию. Если человек не обладал этими достоинствами, использовали корсет и подкладки под плечи и грудь. Однако у Пушкина, несмотря на невысокий рост, фигура была очень хорошей, он был сложен крепко и соразмерно. Ну а в талии он всегда был очень тонок: как-то уже двадцатипятилетний Пушкин померился талией с пятнадцатилетней стройной девчушкой – и оказалось равно. А ведь талии девушек в том веке сызмальства формировались корсетами!
Поэт был страстен по натуре и постоянно влюблялся, причем не без взаимности: женщинам Пушкин нравился. Когда он кокетничал с женщиной или когда был кем-то искренне заинтересован, разговор его становился необыкновенно заманчивым и увлекательным.
Должность в Министерстве иностранных дел предоставляла ему отличную возможность сделать карьеру. Но Пушкин был неусидчив и ленив до службы!
Он был принят в лучшем обществе, но вместо того, чтобы благоразумно завязывать нужные связи, напротив, дерзостью своей наживал себе врагов. Пускал обидные эпиграммы, начал писать свои первые вольнолюбивые стихи, за которые можно было и в крепость угодить. Казалось, он ничего не боится.
Многие светские дамы были добры к пылкому юноше с африканским темпераментом. А их мужья занимали высокие должности! Другой мог бы воспользоваться этим, чтобы найти себе протекцию – но не Пушкин. Он был на редкость бескорыстен в проявлении своих чувств и, казалось, вообще не думал о завтрашнем дне. Он всегда оставался самим собой и никогда ни под кого не подстраивался.
Яркий, оригинальный, необычайно живой, поэтичный, но порой и злой на язык Пушкин вызывал восторг, любовь, зависть, ревность… а иногда и ненависть. Кто-то пустил обидное прозвище «мартышка», «обезьяна». Оно приклеилось, и так дразнили Пушкина очень долго.
Болезни
Конечно, подобный образ жизни не мог не сказываться на здоровье молодого Пушкина. От природы он был крепким и сильным, к тому же еще в Лицее привык к физическим упражнениям, долгим пешим прогулкам, купанию и верховой езде. Но теперь не было ни прогулок, ни спортивных игр, зато добавилось безудержное пьянство. Так, на одном кутеже Пушкин побился об заклад, что выпьет бутылку рома и не потеряет сознания. Исполнив первую часть пари, он упал без чувств и только все сгибал и разгибал мизинец левой руки. Придя в себя, Пушкин стал доказывать, что все время помнил о закладе и что специально двигал мизинцем в доказательство того, что сознания не потерял. По общему приговору, пари было им выиграно.[33]
Тогда же Пушкин пристрастился к азартным играм, которые сделались его бедой на долгие годы: проигрыши не раз ставили поэта на грань разорения.
К тому же молодой человек частенько посещал публичные дома. В этом не было ничего необычного: практически все молодые люди пользовались услугами женщин легкого поведения. Поэт зачастил к некой Софье Астафьевне, содержательнице фешенебельного публичного дома, который посещала вся гвардейская молодежь Петербурга. Пушкин любил побесить бедную старуху притворной разборчивостью. Но больше всего злило старуху-сводню то, что Пушкин мог вдруг приняться расспрашивать девушек об их прежней жизни, а потом взять, да и уговорить жрицу Венеры расстаться с развратной жизнью и заняться честными трудом. Да еще и дать ей денег на выход! По этому поводу Софья Астафьевна даже жаловалась на поэта полиции как на безнравственного человека, развращающего ее овечек.
Средств контрацепции в те годы не существовало, и Пушкин во время амурных похождений подцепил какую-то инфекцию, которые в начале XIX века еще не отличали одну от другой и лечили одинаково – ртутью, иначе «меркурием». Ртуть сама по себе очень вредна, и она имеет свойство накапливаться в организме. Последствия ртутного отравления Пушкин испытывал всю жизнь.
– сокрушался он.
За всем этим последовали и другие более ярко выраженные болезни. Медицина начала XIX века еще не знала выражения «грипп с осложнениями», этот недуг тогда именовали «гнилой горячкой». Доктора опасались за жизнь Пушкина, вся его семья была в отчаянии. Недуг продлился шесть недель, но крепкое сложение и молодость возвратили Пушкина к жизни. Однако после этой жестокой горячки он лишился своей знаменитой шевелюры: голову пришлось обрить.
Пушкин и театр
Театр в России стал развиваться в XVIII веке. Во времена Пушкина театральные постановки стали уже любимым развлечением как светских людей, так и более бедной публики. Молодые люди могли посещать спектакли ежедневно. Тогда спектакли начинались рано, в шесть часов, а к девяти вечера уже заканчивались, так что «почетный гражданин кулис» после спектакля успевал как раз к разгару бала.
Как и теперь, в театральном зале были партер, ложи и балкон, иначе называвшийся галеркой или райком. Партер выглядел иначе, нежели современный. В нем было два отделения: кресла, или паркет, и собственно партер, пустое пространство за креслами, где зрители стояли. Кресла обычно покупали на спектакль или даже абонировали на весь сезон. Это были дорогие места, а стоячие стоили намного дешевле.
Многоярусный театральный зал мягко озарялся оплывающими свечами, установленными в многочисленных люстрах и канделябрах. Эти свечи во время спектакля не гасили, и стоящие в партере молодые щеголи частенько отвлекались от сценического действия и наводили лорнеты на ложи, рассматривая дам. Все дамы прекрасно знали, что их будут разглядывать и оценивать, и поэтому тщательно продумывали свои туалеты и прически, принимали изящные позы и не допускали ни резких движений, ни бурных эмоций. Только зрители райка могли позволить себе открыто проявлять восторг или, наоборот, недовольство игрой актеров.
Пушкин был страстным любителем театральных представлений. В силу природной живости характера он очень часто нарушал этикет, привлекая к себе всеобщее внимание.
После тяжелой болезни Пушкину пришлось обрить голову, и он вынужден был носить парик, который вовсе его не красил. Как-то, в Большом театре, он зашел в ложу к друзьям. Те усадили его, в полной уверенности, что в театре-то знаменитый проказник будет сидеть смирно… Ничуть не бывало! В самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им обмахиваться, как веером… Это отвлекло зрителей от спектакля и вызвало всеобщий смех. Друзья стали унимать шалуна, он же, дурачась, со стула соскользнул на пол и сел в ногах, прячась за барьер, что опять вызвало хихиканье. Так Пушкин и просидел на полу во все продолжение спектакля, отпуская шутки насчет пьесы и игры актеров.[34]
Театральная школа находилась на Екатерининском канале. Конечно, у молоденьких актрис была масса поклонников. Поклонники эти каждый день прохаживались бессчетное число раз по набережной канала мимо окон школы, а воспитанницы училища смотрели в окна и вели счет, сколько раз пройдет обожатель: мерой влюбленности считалось число прогулок мимо окон. Пушкин тоже был влюблен в одну из воспитанниц и также прохаживался мимо окон школы. Воспитанницы уже издали примечали его эффектный плащ-альмавиву, Пушкин носил его, закинув одну полу на плечо[35].
«Почетный гражданин кулис» Пушкин не пропускал театральных новинок! Заходил в партер, гулял по всем десяти рядам кресел, ходил по ногам, разговаривал со всеми знакомыми и незнакомыми. Так же вели себя и все его приятели.
– Откуда ты? – спрашивал один, имея в виду то, в гримуборную которой из красавиц-актрис посчастливилось заглянуть.
– От Семеновой…, от Сосницкой…, от Колосовой…, от Истоминой…, – хвастались друг перед другом молодые люди, которым выпала удача понаблюдать, как обласканные публикой прелестницы готовятся к выступлению.
– Как ты счастлив! – завидовали им те, кого служительницы Мельпомены не удостоили близкого знакомства.
– Сегодня она поет – она играет – она танцует – похлопаем ей – вызовем ее! она так мила! у ней такие глаза! такая ножка! такой талант!.. – продолжалась болтовня.
Занавес подымался. Молодые люди восхищались и хлопали…[36] Такова была околотеатральная обстановка конца 1810-х годов.
А кем же были перечисленные актрисы? Пушкин полагал их наиболее даровитыми, восхищался ими, влюблялся…
Екатерина Семеновна Семенова – дочь крепостной крестьянки и учителя Кадетского корпуса, который не пожелал дать ей свою фамилию. Пушкин восторгался ею и ухаживал за ней, называя актрису единодержавной царицей русской трагической сцены. Но Семенова не могла ответить на его чувство, она была несвободна: вот уже несколько лет она жила как супруга с князем Гагариным, которого искренне любила и от которого родила сына и трех дочерей. В 1828 году, наплевав на сословные различия, князь, наконец, обвенчался с любимой женщиной, и после этого Семенова ушла со сцены.
Елена Яковлевна Сосницкая была драматической актрисой. Пушкин писал о ней: «…Я сам в молодости, когда она была именно прекрасной Еленой, попался было в ее сети, но взялся за ум и отделался стихами». Он записал в ее альбом изящное посвящение:
Александра Михайловна Колосова была еще одной известной петербургской актрисой. «Молодая, милая, робкая» – так характеризовал ее Пушкин, отмечая ее прекрасные глаза, прекрасные зубы и нежный недостаток в выговоре. Пушкин одно время был в числе поклонников Колосовой, но потом они поссорились: поэту передали, будто бы Колосова смеялась над его внешностью и назвала его мартышкой. Он очень обиделся и ответил злой эпиграммой:
Ну а хорошо известно, что Пушкин больше всего ценил в женской внешности изящные ножки небольшого размера.
Колосова вышла замуж за знаменитого актера Василия Андреевича Каратыгина и впоследствии Пушкин не раз бывал у них в гостях. Но это было уже позднее, после возвращения поэта из ссылки.
«Балеты долго я терпел, но и Дидло мне надоел», – восклицает герой Пушкина Евгений Онегин. Шарль-Луи Дидло считался одним из ведущих балетмейстеров того времени. Новаторством Дидло стала реформа костюмов: вместо расшитых золотом тяжелых кафтанов и башмаков с пряжками он ввел трико телесного цвета и туники наподобие античных. Это существенное изменение позволило усложнить и сам танец, который именно тогда приобрел черты, свойственные современному классическому балету. Однако пуанты еще не были изобретены, и балерины становились лишь на высокие полупальцы. От танцовщицы требовалось подражание красивой картине или статуе, самое пристальное внимание обращали на ее руки. Зато мужской танец изобиловал высокими и сильными прыжками. Использовал Дидло и технические новшества, при помощи натянутой проволоки заставляя исполнителей буквально летать над сценой.
«Балеты г. Дидло исполнены живости воображения и прелести необыкновенной… в них гораздо более поэзии, нежели во всей французской литературе», – вспоминал Пушкин. Конечно же, пылкий молодой человек не мог обойти вниманием лучшую ученицу Дидло, прима-балерину Авдотью Ильиничну Истомину, дебютировавшую в 1816-м году. Поэт видел на сцене балеты Дидло «Ацис и Галатея», «Тезей и Арианна, или Поражение Минотавра» и другие. В каждом балете центральную партию исполняла Истомина.
Это была капризная, избалованная красавица, всегда окруженная толпой поклонников и имевшая довольно скандальную репутацию: ходили слухи, что иногда в интимной обстановке Истомина соглашается танцевать для своих страстных поклонников совершенно обнаженной. Среди молодежи того времени из-за нее не раз происходили дуэли, в том числе и заканчивавшиеся трагически. В 1817 году, терзаемый ревностью, на дуэли погиб возлюбленный балерины штабс-ротмистр Шереметев.
Впоследствии, когда Пушкин был уже в ссылке, Дидло заинтересовался его поэмой «Кавказский пленник», и так как не владел русским языком, попросил ее для себя перевести. Текст ему очень понравился, и Дидло поставил балет по этой поэме, причем ввел еще одного персонажа – невесту главного героя, которая в самой поэме присутствует лишь намеками. Иначе он не мог объяснить, почему Ростислав отказался от любви прелестной черкешенки. Роль черкешенки исполнила Авдотья Истомина, и она выглядела настолько «восточной», что даже пошли слухи, будто она сама – черкешенка по происхождению.
Еще при жизни Пушкина его творчество манило балетмейстеров. Кроме «Кавказского пленника» на его сюжеты было создано еще три балета: «Руслан и Людмила», «Керим-Гирей, крымский хан», «Черная шаль, или наказанная неверность» – и они постоянно шли на русской сцене в 1820—1830-е годы.
Любовь
Актрисы актрисами, но молодой Пушкин не отказывался и от любви светских дам. Тогда он не на шутку увлекся одной весьма эксцентричной и загадочной дамой – княгиней Голицыной, которая была его старше на двадцать лет.
Евдокия (Авдотья) Ивановна Голицына, урожденная Измайлова, в девятнадцать лет была насильно выдана замуж за очень богатого, но непривлекательного ни внешне, ни внутренне князя Голицына. Супружеская жизнь не складывалось, брак длился уже почти десять лет, но оставался несчастливым и бездетным. И вот княгиня полюбила: у нее завязался роман с князем Долгоруким, но злой муж отказал в разводе. Расстроенный Долгорукий ушел на войну и нашел смерть на поле боя. Оплакав его, Евдокия Ивановна круто изменила свою жизнь: она ушла от мужа и стала жить самостоятельно. Даже имя изменила на просторечное и эпатажное Авдотья.
Цыганка нагадала ей, что она умрет ночью в своей постели. Желая жить вечно, прекрасная Авдотья не проводила свои ночи в постели: спала она днем, а ночью принимала гостей. Поэтому ее называли la Princesse Nocturne «ночная княгиня». Дом ее, на Большой Миллионной, был артистически украшен. Вся его обстановка отличалась изысканным вкусом: тут не было ничего из прихотей изменчивой моды, во всем отражалось что-то изящное и строгое. Но лучшим украшением дома считали саму хозяйку.
По вечерам немногочисленное, но избранное общество собиралось в ее салоне. Беседы длились обыкновенно до трех и четырех часов утра. Своим умом, внешностью и разнообразием интересов Голицына сумела привлечь в свой салон весь цвет Петербурга. Романтическая, загадочная атмосфера дома Авдотьи Голицыной захватила юного Пушкина. Он был очарован умной, образованной, уверенной в себе женщиной, разбиравшейся в вопросах, которые считались вовсе не женскими. Авдотья Ивановна увлекалась философией, математикой, даже вела переписку с французскими академиками-математиками и написала книгу «Анализ силы» (1835), которая была издана во Франции. У Пушкина был экземпляр этой книги.
Поэт выразил свое восхищение и посвятил Евдокии Голицыной стихотворение, в котором говорил о своем разочаровании петербуржским светским обществом. Поэт сетовал на скуку, отсутствие мысли… Стихотворение заканчивалось словами: «Отечество почти я ненавидел – / Но я вчера Голицыну увидел/ И примирен с отечеством моим»
Переживал Пушкин и другие серьезные увлечения. Он даже подумывал о женитьбе, когда познакомился с юной и пылкой Марией Аркадьевной Суворовой-Рымникской – внучкой великого полководца. Суворова была очаровательной и очень талантливой девушкой. Пушкин восторгался тем, как она исполняла романсы, написанные на его стихи. Он был влюблен не на шутку, и Мария отвечала взаимностью… Она отказывала другим женихам, ждала предложения…, но Пушкин его не сделал, то ли чего-то испугавшись, то ли посчитав, что не создан для брака.
Вскоре после отъезда поэта на юг Мария согласилась на замужество с князем Голицыным – камергером, действительным статским советником. Спустя некоторое время в Одессе поэт встретился с Марией Аркадьевной, и былое чувство вспыхнуло снова.
Поделиться книгой: