Любовь Втроем

Беломлинская Юлия Михайловна

Любовь Втроем

ЛЮБОВЬ ВТРОЕМ

мальчикам восьмидесятых…

Глава первая

НАВСКИДКУ

Да нет, детей он, конечно, тоже любил. Тем более всему миру известно, что евреи очень любят своих детей. Это так же ясно, как и то, что у негров великолепное чувство ритма.

Подобные утверждения, они вроде как означают, что неевреи своих детей любят не очень, а у ненегров с чувством ритма полный завал.

В этом есть что-то неправильное.

Похоже, что любовь, по крайней мере к собственным детям, все же свойственна основной массе населения Земли. С чувством ритма дела, конечно, обстоят гораздо хуже…

Одним словом, Антон Белозор, будучи евреем, безусловно, любил своих детей. Но и его ближайший друг Ойгоев, будучи вепсом (это — коренное население карело-финской АССР, можно сказать, наши питерские индейцы), любил своих детей ничуть не меньше. И при этом он их постепенно нарожал аж троих, а Белозор — только двух. И никто не виноват, что в руках у Белозора была хлебная профессия скульптора, а в руках у Ойгоева малохлебная — поэта.

Антоша пару раз в жизни как следует напрягся. То есть наступил на горло по полной: Салехард, Тотьма, колхозные дома культуры, детские сады, оздоровительные комплексы: Ленины, Ленины, Ленины… Квартиру купил. Машину. И дачу построил. Потом уже можно было не мотаться по стране, можно было тихо сидеть в мастёре.

Лялька сказала, что больше ничего не нужно. Ну, это благородная Лялька так сказала. Ничего, мол, больше не нужно. Свежий воздух есть, и слава Богу. Это ей так казалось.

А что ей? Она ж не евреи, которые любят своих детей. Антоша-то точно знал, что детям необходим настоящий Еврейский отец.

При этом было ясно, что он на эту роль не тянет. У него в жизни были две роковые страсти, от которых он старался по мере сил и возможностей не слишком отвлекаться. Обе эти страсти не предполагали постоянного сидения дома с детьми, поэтому Антоша сообразил, что кроме как Ляльке Еврейским отцом в их семье быть некому, и продолжал еще немного напрягаться, впахивая в фонде на медленно угасающий коммунизм.

Денег хватало на то, чтобы Лялька могла не заморачиваться заказной работой и сидеть дома с детьми. А Антоша проводить время большей частью в мастёре, спокойно предаваясь своим роковым страстям.

Их у него, как мы уже говорили, было две.

Скульптура и бабы.

Этим отрицательный Антоша в корне отличался от положительного Ойгоева, у которого роковые страсти были: Пьянство и Машенька.

А поэзия являлась отходом основного производства, неким жмыхом, вырабатывающимся от водки и Машеньки. При этом страсть к Машеньке Ойгоеву удавалось утолять в полной мере, а страсть к пьянству сильно меньше. Машенька упорно не позволяла Ойгоеву ни спиться, ни даже просто запить: Ойгоев каждую ночь входил в Машенькино лоно, он не пропустил ни одной ночи, так сильна была его страсть к Машеньке, а в результате дети все рождались и рождались и как-то их надо было кормить.

Ойгоев все мечтал, что вот дети вырастут и тут-то он запьет по-настоящему, будет пить, как батя, каждый день — часов с четырех. Ойгоевский батя — старый вепс, тоже не сразу смог себе это позволить. Семья, война, работа… детей аж семеро, Ойгоев был последний, самый младший. В общем, как следует оттянуться раньше восьмидесяти все никак не удавалось, но зато сейчас бате было под девяносто и он квасил в свое удовольствие, в приятной компании соседей или часто навещающих его сыновей.

Ойгоев любил с папашей выпивать. И с Антошей выпивать любил, но Антоша ни малейшей страсти к пьянке не испытывал, а пил как все, в нормальном российско-питерско-богемном режиме, то есть много и часто: вечером дома с Лялькой, днем в мастёре с заказчиками или с приходящим в гости Ойгоевым — любимым другом. И конечно, с бабами.

Скульптура была первой ранней страстью Антоши. Он лепил сколько себя помнил, наверное, лет с трех. С семи ходил в керамический кружок при ЖЭКе, а в одиннадцать тетя Нора взяла его за ручку и отвела на экзамен в среднюю художественную школу при Академии художеств СССР. Сокращенно СХШ.

Лепка была с первого, то есть с пятого класса. Антоша навсегда запомнил этот класс — класс лепки. Деревянные столы на высоких ножках и в углу огромная ванна с сине-зеленой киммерийской глиной. Он никогда не видел столько глины. Сразу подбежал и запустил в нее обе руки. Антоше всегда и все хотелось потрогать.

Вот и баб тоже. А как только начинаешь их трогать, там внизу, примерно на полдороге от головы к пяткам, раз — и ружье навскидку. Ну и что дальше?

С этим Навскидкой непонятно как справиться. Но и ходить с ним по улице как-то неловко. Вот и приходилось засовывать его в бабу, после этого-то он хоть и ненадолго, но успокаивался. Тогда можно было некоторое время спокойно заниматься скульптурой.

Да, если б не беспокойный Навскидка, Антоша бы, ну честное слово, только любовался бы на женскую красоту, проводил бы по ней пальцами (а как же иначе, скульптор, он же видит не глазами, а пальцами, иначе какой же это скульптор?) и все. Больше ничего бы не делал. И был бы верный муж, как положено истинному христианину.

Антоша очень хотел быть истинным христианином, с тех пор как известный питерский донжуан и гуляка Пашка Ашкенази переехал в Москву, женившись на внучке замминистра, там, в Москве, влился в круг Высокой Богемы, познакомился с отцом Александром Менем, крестился и вернулся в Питер, чтобы привести к Богу питерских евреев. Питерские евреи его возраста в ту пору представляли из себя толпу матерщинников, распутников и пьяниц. То ли из Бабеля, то ли из Библии, (ну, там где про Содом и Гоморру).

Все это были здоровые загорелые мужики, ошалелые от собственного жизнелюбия, от мирного времени, от хорошего питания, оттого что на болгарских соках в городе выросло множество красивых баб с длинными ногами, а другие приподъехали поступать в институты со всех концов Империи, оттого что вокруг была странная "невер-невер лэнд", все эти двадцать лет нашей молодости, потом это время назовут Безвременьем. Когда было УЖЕ НЕ СТРАШНО, НО ЕЩЕ БЕСПЛАТНО. Умирающий коммунизм и зарождающийся капитализм. Дом без хозяина. И можно было самим хозяйничать. Они бросали свои дипломы технических вузов и шли поварами в поезда или брали на откуп "прием тары", или пункт сдачи вторсырья. Из докторов уходили в санитарные врачи, из скрипачей в ресторанные таперы. Из инженеров в карточные "каталы". Делали бабки и пропивали их с длинноногими, длинноглазыми блондинками, местными или лимитой, это было неважно. Самыми популярными личностями в этом кругу были не поэты и писатели, а врачи-венерологи, например знаменитый Борька Ашман по кличке Аптекман, умеющий распознавать триппер через три минуты после его получения по цвету ногтей. Он утверждал, что цвет ногтей чуть заметно меняется. Что и говорить — это были ЛЮДИ…

Именно в их среде и начал проповедовать новообращенный Пашка.

Из его проповедей следовало, что вся эта безбашенная братия должна немедленно прекратить свой привычный образ жизни, устыдиться себя самое и опустив очи долу от стыда тем самым поднять их к небу.

Не совсем понятно, как можно было заставить толпу взрослых людей, находящихся в здравом уме и трезвой памяти, все это проделать, но в прежние времена, когда язык Пашке требовался для убалтывания девок, он наточил его так здорово, что повальное крещение питерских евреев в середине восьмидесятых удалось ему почти так же хорошо, как когда-то его тезке там, на Ближнем Востоке.

Антоша, конечно же, пошел и крестился вместе с остальными ребятами. Но в отличие от остальных ребят, которым все было пофиг, главное, чтобы бронзовую шею украшала золотая цепь, а болтается ли на ней шестиконечная звездочка или крестик "с акробатиком" — не суть важно, он, Антоша, принял православие всерьез. Хотя знаменитую теорию о том, что иудаизм — предтеча, а вовсе не антагонизм христианства, он не особо хорошо понял. Антоша был человек не книжный, мало читающий.

Лялька читала непрерывно, и он радостно таскал в дом получаемый от Ойгоева Тамисямиздат, в том числе и труды отца Меня, гордился дружбой с Ойгоевым — настоящим поэтом, но, честно говоря, читать он просто не успевал. В основном Лялька пересказывала ему содержание всяких модных вещей, которые надо было знать, потому что ВСЕ это читали.

Правда, одна любимая книга у него все же была: "Мастер и Маргарита".

Он прочел ее рано, лет в тринадцать, и тогда же решил, что в этой книге есть все и совершенно непонятно, зачем существуют еще и другие книги. Там, в "Мастере", был Мастер — художник, творчество.

И Маргарита — женщина, любовь. И еще там были Бог и Дьявол. Все, кроме детей, но детей нет ни в каких взрослых книжках, так уж заведено.

Бог и Дьявол в "Мастере" Антону ужасно нравились. И то, что они не ругаются, а вроде как заодно. Сам себе Антон казался то Мастером, то язвительным Воландом, то беззащитным, до боли живым Иешуа.

Он поверил в эту книгу, как верят в Коран, Тору или Библию, потому что в тринадцать лет, когда человеку так необходимо во что-то поверить, судьба не положила ему под подушку Коран, Тору или Библию, а положила тайно принесенную продвинутой тетей Норой и скрываемую от патриархальных родителей булгаковскую Феерию-Мистерию-Пещное действо.

Антон, прочитав эту книгу, уверовал в Бога и Дьявола, которых не знал доселе, так же легко и естественно, как веровал к этому времени в любовь и в творчество, вещи и прежде ему знакомые. Он так никогда и не разобрался в ученом навороте насчет христианства и иудаизма, но он верил в Иешуа, голого человека, прибитого гвоздями к деревянной крестовине. Верил в зной, невыносимый жар, гудение слепней, губку с уксусом, грязное тряпье на бедрах.

И странно было уже к двадцати годам полностью заросшему дикой бородой Антоше видеть в зеркале собственное лицо, так абсолютно совпадающее с образом, запечатленным тысячи и тысячи раз на множестве икон и картин.

Он с детства привык быть хорошеньким мальчиком — рафаэлитовским ангелком, с узким смуглым лицом, осененным черными локонами, с антрацитово сверкающими глазами, с ресницами, которые приходилось постригать, потому что они мешали видеть, вот такое Пазолини — мечта пидораса. Родись он на двадцать лет пораньше, годам к семи все это кудрявое великолепие пришлось бы сбрить под нулевку, да и потом носить на голове аккуратно постриженные волосы, а на подбородке — аккуратно побритый подбородок, но Антошкина ранняя юность пришлась на середину семидесятых. Тогда длинные волосы на мужчине по всему миру не просто приобрели популярность, а стали символом борьбы человека за право на собственную личность, волосы стали олицетворением мужской силы — каждый отрастивший их становился Самсоном, подстерегаемым коварными Далилами, этим словом "Волосы" назвали знаменитую оперу о борьбе молодежи с прогнившим миром Среднего класса. По опере сняли фильм, фильм этот пришел в Россию через много-много лет, когда все это было уже не важно и не нужно, но тогда в середине семидесятых, ровно через год после того как Антоша прочел "Мастера", в нашей жизни появился "Чизус Крайст-Супер-Стар". Никогда теперь не узнаешь, какой гебист или дипломат-меломан первым привез в Москву эту кассету. Может, и моряк дальнего плавания? Кто-то привез. И распятый булгаковский Иешуа заговорил, запел по-английски — простые понятные слова. И музыка, достойная всей этой истории. Во всем мире эта опера сделала Иисуса молодежным кумиром. В России в нашем сознании он соединился с образом, созданным Булгаковым, и стал кумиром вдвойне. Борода и прическа а ля Голгофа — символ хипповского времени. Там, на Западе, к середине семидесятых они уже разобрались с волосами в школах и колледжах. У нас как раз в это время все началось. Все мои ровесники помнят эти ножницы в руках Завуча По Внеклассному Воспитанию.

Антоша всегда был странный мальчик. Говорят, что волосы — это зеркало личности. Антошины ангельские локоны годам к десяти превратились в те знаменитые еврейско-негритянские, не поддающиеся никакому воспитанию (даже внеклассному) буйные кудри, которые учителя всегда оскорбительно называют патлы.

Сами вы падлы!

Антоша являлся достойным представителем своих волос и тоже никогда никакому воспитанию не поддавался. Он с раннего детства отличался патологическим свободолюбием. Когда его приводили в два года на детскую площадку, где были качели, песочница и много других детей с разными игрушками, он первым делом начинал исступленно биться в чугунную калиточку, которая за ним только что захлопнулась. Его интересовало только одно — возможность выйти из этого замкнутого пространства, огороженного решеткой. И только когда мама или бабушка показывала ему, что калиточку можно легко открыть, если повернуть рычажок (другим детям этого не показывали, специально, чтоб они не знали, как свалить с этой площадки), Антоша успокаивался и шел играть в песочек. В детский сад его отдать так и не удалось — он бежал оттуда семь раз, последний, седьмой, уже из какого-то навороченного Детского Сада Для Детей Трамвайщиков, куда его специально отдали, по причине отдаленности этого детского сада от дома. Он был остановках в пяти, но Антоша все равно бежал. На этот раз как закоренелый уголовник с запасом питания на полдня и с пластмассовым игрушечным компасом. Компас не помог и домой его все равно привел районный Дядя Степа-Милиционер. После шестого побега родители отчаялись и оставили его дома на попечение больной бабушки. Бабушка большей частью смотрела телевизор, Антошу она с утра одевала и выпускала гулять во двор.

Это был окраинный двор на проспекте Обуховской Обороны, хрущевская пятиэтажка, заселенная заводскими лимитчиками-антисемитчиками, но маленький худой Антоша, с первого дня выяснив во дворе, что он еврей и за этим названием кроется непонятная вина, евреем быть согласился, но вину свою признать отказался и начал драться так, что через некоторое время его авторитет был установлен во дворе раз и навсегда. Антоша получил общепризнанный почетный статус драчуна, то есть воина, навеки перекрывший сомнительный и непонятный статус еврея. В школу он пошел с радостью и учиться начал хорошо, родители уже почти вздохнули с облегчением, но тут случилась новая беда — Антоша отказался ходить на уроки пения. Надо сказать, что с той же страстью, с какой он любил скульптуру, он ненавидел все виды пения. Особенно хоровое. В общем, семилетний Антоша сказал, что на пение он ходить не будет. Родители знали его к этому времени уже семь лет и даже почти не пытались уговаривать. Этому семилетнему человеку невозможно было объяснить, почему пение является обязательным предметом в начальной школе. Но это ведь никому на свете объяснить невозможно. Нет, про чтение, математику и физкультуру все понятно, но с пением понятно не совсем. Почему пение входит в общее гармоническое развитие личности? А если у человека нет слуха? Тогда этот предмет превращается в непрерывную череду унижений. У Антоши со слухом было все нормально, но его раздражали пустые и бессмысленные детские песенки и обязанность открывать рот под звуки рояля вместе с другими детьми. В общем, родители быстро поняли, что при системе всеобщего обязательного образования ему светит Школа для дураков, и с помощью знакомых сделали ему какую-то уникальную справку о болезни ушей, по которой он был от пения пожизненно освобожден.

С пятого класса он пошел в СХШ и там было все тихо — до седьмого. В седьмом он отрастил длинные волосы и началась эпопея с ножницами, затаскиванием в учительскую, скручиванием рук, укушением за палец химички, после чего к стрижке был привлечен физрук и так далее. Поскольку избить по-настоящему в кровь или, например, убить школьника все же не позволяется, Антоша выиграл эту очередную битву с социумом и остался нестриженным. Он ходил по школе с головой, напоминающей воронье гнездо — кудри-патлы буйно вились вверх и уже оттуда сверху, как ветки дерева, спускались на плечи. К шестнадцати годам у Антоши выросла приличная борода, а в двадцать он уже полностью походил на главного героя своей любимой оперы. Потом, когда времена изменились, Иисус вышел из моды и спокойно можно было стричься, Антоша не изменил однажды найденному образу и так и остался лохматым библейским персонажем. К тридцати годам его сходство с основателем христианства стало разительным.

Как раз в этом возрасте Антоша крестился и начал посещать церковь. Ближайшую к дому. Там висели иконы, сладковато-пошловатые иконы конца девятнадцатого века, и на всех был старательно нарисован масляными красками он — Антоша. Старушки смотрели на него испуганно и крестились. Антоше стало стыдно, и он в церковь ходить перестал. Иногда они с Ойгоевым ездили в одну маленькую — деревенскую. Там получил приход одноклассник Антона по СХШ Васька Постников. Васька не поступил в Академию художеств и пошел в Семинарию. Теперь он был батюшкой в деревне недалеко от Питера, и друзья ездили к нему — немножко молились и потом славно выпивали. Там, в деревенской церкви все иконы были старого письма, вытянутое спокойное лицо Спасителя уже не казалось Антоше похожим на свое собственное и оттого Антоша твердо уверовал, что в деревне Бог — настоящий.

Обычно они ездили к Ваське с ночевкой, стояли вечерню, исповедовались, а поутру причащались. Грехи у них были всегда одни и те же: у Ойгоева — пропивание семейных денег с Антошей, а у Антоши — пропивание семейных денег с посторонними женщинами, то есть то же самое, но с особым цинизмом. И потом еще — соитие с этими посторонними женщинами, хотя после пары бутылок женщины совсем уж переставали быть посторонними, они становились родными и их можно было смело приносить на алтарь ненасытного Навскидки.

Антоша хотел по-честному быть настоящим христианином и расстраивался из-за этого Навскидки, такого же неудержимого и неуправляемого, как волосы и как сам Антоша. Получалось, что Антоша — гораздо больший грешник, чем Ойгоев. С Ойгоевым греха прелюбодейства почти никогда не случалось. И вовсе не потому, что, как учит нас еще одна всемирно известная истина, ЮЖНЫЕ МУЖЧИНЫ МОГУТ МНОГО, А СЕВЕРНЫЕ МНОГО НЕ МОГУТ. Нет, у северного Ойгоева, так же как у южного Антона, пару раз в день Навскидку настойчиво заявлял о себе, но ойгоевская Машенька была страстная брюнетка, из таких, из гоголевских — Ведьма-Солоха, всегда готовая Навскидку принять в свое жаркое лоно, а антошина Лялька была нежная блондиночка — из таких, из босховских — прозрачная олениха, белоглазая чудь, и она хотела любви не каждую ночь и вообще не чаще трех-четырех раз в неделю. Прямо, как рекомендовано в знаменитой книге "Медицинские аспекты брака", выпущенной талллинским Медгизом на русском языке в 1976 году и заменившей моему поколению "Кама Сутру", "Плейбой", "Философию в будуаре" и прочих ласточек сексуальной революции. В общем, Лялька не могла так много любить телом, как требовалось Антоше, и он изменял ей.

В дохристианский период он не особо тяготился этим фактом. Тем более, что существовала еще одна идиома, очень подходящая к случаю:

У ЮЖНЫХ МУЖЧИН ИНСТИНКТ ТРЕБУЕТ РАСПЫЛЕНИЯ СЕМЕНИ ПО РАЗНЫМ ОБЪЕКТАМ. Что-то в таком духе. Это Антошке подходило. Получалось, что он не просто распутничает, а как положено ЮЖНОМУ, распыляет семя. Хотя на самом деле, по причине не только любви к бабам, но и жалости к ним, Антон попусту своим семенем не размахивал и следил, чтобы оно в бабу не попадало, потому что аборт — это больно и страшно, а внебрачные дети — это безотцовщина (не может же Лялька стать Еврейским отцом его детям от другой женщины), но по крайней мере теоретическое оправдание собственной гульбе в дохристианский период у него имелось. А в христианский — не имелось уж никакого оправдания. Одни только муки совести. А что делать? Ну разве что отрезать нафиг этого бесноватого Навскидку. Так ведь жалко его, дурака. Пожалеешь в очередной раз, да и загонишь кому под кожу.

Однажды в мастерской у своего приятеля Рашида он увидел сувенирную тарелку из Башкирии: усатый мужчина сидел, скрестив ноги, на ковре, окруженный какими-то вполне рождественского вида веточками, а за его спиной невероятная красотка — раскосенькая брюнеточка подняла над головой поднос с чайником (или кофейником?), миской каких-то восточных сладостей и вазой с фруктами.

— Это что?

— Это мусульманский Рай.

— А почему баба одна? Я вроде слышал, там семьдесят положено.

— Не знаю. Семьдесят не семьдесят, но семь-то уж наверняка положено.

— Слушай, ты ж башкир! Ты должен точно знать!

— Да я ж православный. И в Башкирию прошлым летом первый раз попал.

— Тебя Пашка крестил? Со всеми ребятами?

— Почему Пашка? Меня бабушка крестила. Как только родился. Отец узнал, уже поздно было. Он хотел обрезание сделать в мечети, как положено.

— У Остапчука, наоборот — мама и бабушка там, в Уфе, понесли его в мечеть и уже ихний резник татарский начал резать, а тут украинский папаша-коммунист ворвался прямо в мечеть, схватил Юрку и унес. Это ему соседи капнули, что ребенка обрезать понесли. И с тех пор у Юрки на хую круглый шрам по всему периметру. Имени экуменизма и дружбы народов.

— А ты откуда знаешь? В бане что ль с ним парился?

— А мне одна баба рассказала. Он ее… А потом я ее тоже… случайно встретил.

— Вот сука!

— Она сказала, что он ей разрешил эту историю рассказывать.

— Может спьяну и разрешил. Все равно — сука.

— Ляльку тоже бабушка крестила. И к церкви она совершенно равнодушна. Язычница какая-то… Слушай, такой Рай можно запросто дома устроить.

— Можно еще и лучше — если бутылочку коньяку добавить в натюрморт.

— Это неважно. Но баб — точно надо добавить.

Антоша потом долго думал про мусульманский Рай. Кажется, там было все-таки про семьдесят девственниц. Сам Антоша ни одной девственницы не видал. Его окружали взрослые девушки, расставшиеся со своей девственностью некоторое время назад при неведомых Антону, более или менее романтических обстоятельствах. С Лялькой они поженились совсем рано, он только что пришел из армии и ему было двадцать один, а ей — девятнадцать, но она уже умудрилась побыть замужем за человеком по имени Витя Вихрев и развестись. Антон никогда не спрашивал ее про девственность. Но размышляя о мусульманском Рае, решил расспросить.

— Лялька, ты девственность потеряла от Вихрева?

— Нет, от вилки.

— Вилка, это кто?

— Вилка — это не кто, а что. Вилка — это предмет хозяйственного назначения. Частично мельхиоровый, частично пластмассовый. С четырьмя зубчиками.

— Зачем? Почему от вилки?

— Понимаешь, мы начали жить с Вихревым, уже целую неделю трахались. А крови ни капли, и вообще он не мог толком сказать, все произошло или нет. А меня это страшно волновало.

— А "Медицинские аспекты брака" ты читала? Там же все объясняют.

— В том-то и дело, что я стала читать эти дурацкие аспекты и ничего не поняла! Там вообще получалось, что лучше терять девственность под наблюдением врача. А мне не хотелось под наблюдением врача. Мне хотелось — под наблюдением Вихрева и больше никого. В общем, я совершенно отчаялась, взяла вилку и ткнула туда для проверки.

— Зубьями? Сумасшедшая!

— Ну почему ж зубьями? Круглой пластмассовой ручкой. Знаешь, эти наборы — ножи-вилки "под слоновую кость". Я поискала по дому какой-нибудь подходящий по форме предмет, нашла вилку и ткнула. Стало больно на секундочку и немножко крови вылилось.

— Все равно сумасшедшая. Вихрев не обиделся?

— Нормально…

После этого Лялькиного рассказа девственность окончательно стала ассоциироваться у Антоши с каким-то фильмом ужасов: кровь, вилка… Кошмар. К Рашиду он тоже долго приставал с расспросами:

— Я не понимаю. Если Рай, зачем там девственницы? Это же больно, страшно. Тяжелая ответственность. Там шалавы должны быть. Опытные, хорошо обученные шалавы. И красивые. Вот, как наши валютчицы.

— Наши валютчицы — кошки драные. С потасканными мордами. В Раю должны быть молодые девушки. И неопытные. Сами их всему научим. Насчет девственниц, я вообще не понимаю, откуда ты их взял. Там сказано — гурии.

— Гурии — это девственницы?

— Гурии — это бабы такие. Женщины… откуда я знаю, девственницы или нет. Где ты вообще этих девственниц видел? Я их чего-то не встречал. Где они?

— Где, где… Там, наверное, все — в мусульманском Раю. По семьдесят штук на брата…

Рашид был плакатист. Мастерская Рашида была недалеко от Антошиной, на Петроградке, прямо возле метро "Петроградская" и знаменитого молодежного кафе "Рим". Рядом еще обитали веселые кавказские ребята старшего поколения: ювелир Рома Ракиашвили и график Сурен Захарьянц. За девушками обычно спускались в "Рим". На дворе, как мы уже отметили, стояло Безвременье, и пока в Москве что-то бурлило под землей и пузырилось наружу — какие-то новые веянья, воздух перемен, инертные жители Питера коротали Безвременье в истинно римском стиле, времен Упадка, то есть в непрерывных пирах и оргиях. В кафе "Рим" в ту пору маленький двойной стоил тринадцать копеек, а уж если ты накопил целых пятьдесят, то тебе в него и коньяку наливали. Девушки сидели за столиками, сплетя свои бесконечно долгие ноги (у питерских — худые, с аристократически тонкими лодыжками, а у провинциальных — полненькие, с хорошо развитыми игрой в пионербол икрами).

Съем девушки и подъем ее наверх в мастерскую для дальнейшего употребления обычно занимал от десяти до тридцати минут. За это время девушке успевали торопливо прочитать стихотворение Мандельштама "Бессонница, Гомер, тугие паруса…", после чего она понимала, что потреблять ее сегодня вечером будут интеллигентные люди, а не какое-нибудь "зверье", "быдло" или "чурки", потом ей объясняли, что там, наверху, будет много кофию, много коньяку, пельмени (сосиски, яичница с ветчиной, плавленый сырок "Виола"), много картин, скульптур, плакатов — для просмотра этих произведений ее, собственно, и призывают подняться наверх, а не для чего-нибудь неприличного, насчет этого пусть даже и надеется — не такой мы народ, а сразу видно, что серьезные люди, занятые исключительно творческим процессом.

Можем накормить едой и показать много разного искусства. И вообще, глупо тут сидеть, когда ТАМ НАВЕРХУ ПЬЮТ. Вот эта, несколько богохульственно звучащая фраза, про пьют наверху, обычно была решающей, потому что малопьющие питерские девушки понимали, что их зовут на пир, на бал, в девичий рай: там, наверху, пьют и танцуют Брачный Танец Фазана. Там читают стихи, поют песни, зажигают свечи, слушают "Чизус Крайст — Супер Стар", там вольют в тебя кофию, чаю, коньяку, а где и портвейну "Южный", а потом все лишние вдруг куда-то разбредутся и ты останешься с тем, про которого с самой первой минуты и поняла, что это — МОЙ.

И не на сегодня, а навсегда, девушки всегда влюбляются навсегда, это мужик утром решает совсем по-другому. В гробу он видал это Навсегда. Или у него уже дома сидит одно Навсегда, а тут в мастёре служит мессу Навскидку — хитрый язычник, наглец и врун, но его закругленным концом пишутся картины, стихи и проза, им месят глину, проводят по гитарным струнам, он, талантливый мерзавец, правит этот бал.

И он — Навскидку — ну конечно же, навсегда, просто он многолик, как положено истинному языческому богу, но ты всегда его узнаешь, у него есть постоянные приметы: вот это горячее дыхание и запах "Беломора", запутавшийся в волосах, и сухие ладони, и скрипучий диван, и если открыть на минутку глаза, то увидишь его глаза: черные — блестят, а светлые — мерцают. Но глядеть в них можно только одну секунду, потому что страшно и не велено Душеньке-Психее заглядываться на жениха.

Посмотришь на секунду, чтобы убедиться, да, это он — МОЙ. Тот, которого я выбрала, а он думает, что выбрал он, пусть думает. Потом опять прикроешь веки, не нужно смотреть, есть запах, есть кожа, губы и пальцы и там, внутри что-то, для чего нет названия ни в "Медицинских аспектах брака", ни в "Камасутре", ни в "Песни песней", ни в "Тысяче и одной ночи", ни в шекспировских сонетах. Что-то, что пусть и остается неназванным, кромешная радость, для которой нету слов в человечьих языках и все слова превращаются в ложь, как только пытаешься ими рассказать об Этом. Потому что Это — тайна. Между тем настоящим Богом и женщиной. Он простил ее за то, что она лишила его единственного друга, которого он создал по образу и подобию своему, потому что на седьмой день устал от одиночества и нужно было все сотворенное кому-то показать. Бог захотел сотворить себе второго — друга, соратника. Для неторопливых вечерних бесед за чашкой горячего грога. Но в чем-то вышла ошибка. Что-то там случилось с умело слепленным из праха человечьим телом, и человек вдруг возомнил себя животным и стал просить себе подругу, как у льва или у гуся, думая, что подруга — это просто игрушка, которую остальным ребятам выдали, а ему почему-то нет. Он не знал, что подруга — это половинка и стоит с ней связаться, как от тебя, цельного, остается лишь половинка, и Создатель уже не может выпивать с тобой, как с равным, потому что Он — Один и Един, а ты — располовинен.