Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну вот видишь, правильно я сказал!
Обед получился вкусный. Уха, чуть пахнущая дымком, была очень хороша, а таймень, изжаренный на вертелочке в собственном жиру, оказался восхитительным. Потом началось чаепитие. Дынгай налил в большую жестяную кружку крутого кипятку, поставил кружку на левую ладонь и, посапывая, с величайшим наслаждением стал пить чай.
— Хороший, знаешь, чаек, — сказал он, отдуваясь и с хрустом откусывая сахар. — Я, конечно, лучше с соленой кетой люблю чай пить, однако жаль, что нет кетовой колодочки! — так на Дальнем Востоке называют соленого лосося.
Покончив с чаепитием, Василий Карпович предложил немного отдохнуть. Я не стал возражать, целиком доверившись ему и не жалея о том, что Дынгай не спешит в дорогу. Зато историй, одна другой лучше, рассказал в этот день Василий Карпович великое множество и все требовал, чтобы я непременно записывал их.
— Не пора ли в путь, Василий Карпович?
Он глянул на небо, измерил прищуренным глазом тень от одинокой лиственницы, росшей на берегу, и сказал:
— Однако, пора!
Было уже два часа дня. Погода немного испортилась. Из-за сопок вдруг выплыла темная, взлохмаченная туча и закрыла солнце. Ветер был слабый, и туча долго не опускалась. А когда пошел теплый дождь, она в нескольких местах разорвалась и в узкие просветы снова брызнули золотистые солнечные лучи. Над тайгой поднялись испарения, от них возникали причудливые миражи. Довольно долго виделся мираж, удивительно похожий на изюбра, — почти живое изображение красавца оленя, который приходил на Кривую протоку, но не с пантами, а с уже выросшими огромными рогами, гордо вскинутыми к спине. Он, казалось, плыл над лесом, перебирая тонкими ногами и пронзая отвилками своих рогов голубое небо.
— Поедем, однако! — решительно заявил Дынгай и зашагал к реке.
Он поднял оморочку, спустил на воду и бросил в нее ватную куртку, две жестяные чашки, котелок, чайник и оставшуюся луковицу. Потом он раскидал погасший костер, затоптал каждую тростинку, чтобы ни одна искорка не осталась в траве.
Не так-то просто было уместиться вдвоем в узкой оморочке. Сперва Дынгай велел мне сесть в носовой части, а сам устроился в середине. Не успел он оттолкнуться шестом, как лодчонка сразу же зачерпнула бортом воду; тогда Василий Карпович переместился ближе к корме, однако и это не помогло. Наконец Дынгай нашел точку, лодка приобрела устойчивость, и мы отчалили от берега. Но тут за нами полетели комары, и, когда я начинал двигаться, чтобы почесать затылок или плечо, тотчас же наклонялся то один, то другой борт, и оморочка, как строптивая лошадь, готова была сбросить меня на быстрине.
— Ты, знаешь, терпи лучше, — сказал Дынгай, — сиди себе тихо, а то, понимаешь, беда будет. Видишь, и меня кусают, а я ничего, терплю...
Разве я мог равняться с ним — коренным таежником! Я не раз наблюдал, как он стирает со щеки вместе с кровью целый рой гнуса, даже не поморщившись. Но ничего не поделаешь — надо было терпеть.
Навстречу нам поплыли скалистые берега. Дынгай вывел оморочку ближе к базальтовым выходам, где течение слабее и легче отталкиваться шестом.
— Теперь хорошо, — сказал он, — теперь, однако, и песню спеть можно.
И он запел тоненьким, почти девичьим голосом нанайскую песню, в которой было много уменьшительных и ласковых слов о тайге, реках, солнце и любви... При помощи Дынгая я потом перевел эту песню, и она по-русски звучит примерно так:
— Кто же сложил эту песню? — спросил я нанайца.
Глаза Василия Карповича заблестели.
— Верно, хорошая песня?
— Хорошая!
— Вот видишь, понравилась она тебе, — сказал он. — Однажды, знаешь, сидел я один у костра. Ночь светлая, тихая, луна в речке едва уместилась, такая была большая. И тут почему-то всякое-разное вспомнилось, и так захотелось поговорить, да не с кем. Тогда сам с собой стал беседовать, и вдруг, знаешь, запел... И так легко полилась эта песенка из груди, что не остановишь, все равно как вода в нашем Гаиле. С тех пор часто пою. Вот, понимаешь, как дело-то было... Верно, ничего себе песенка?
Я повторил, что мне песня очень понравилась.
— Скоро ли, Василий Карпович, жемчужные места? — спросил я, предвидя еще долгий путь.
— Я, помнишь, говорил, что за сто километров увезу тебя, а мы, однако, только шестьдесят девять прошли...
— Что-то мы тихо идем!
— Тихо едешь, дальше, однако, будешь!
Очень довольный поговоркой, он достал трубку, закурил и между затяжками продолжал напевать свое «Хани-рани-нани-на!».
Вдруг он резко взял влево, обогнул высокий выступ утеса, и река перед нами стала еще шире.
В старое время сюда, на студеный Гаил, приходили на жемчужный промысел ловцы из северных районов Маньчжурии. Почти теми же путями, какими шли на поиски женьшеня, они пробирались на тихие протоки в дремучей тайге, вдали от человеческого жилья. Как известно, ни искатели женьшеня, ни ловцы жемчуга, ни даже охотники за пантами не имели при себе никакого оружия. Охотники ухитрялись ловить пантовых изюбров при помощи так называемых лудев — искусно сооруженных заборов, преграждавших животным путь к водопою. В лудеве делали узкие проходы, против них рыли волчьи ямы, тщательно замаскированные хворостом и травой. Проходя ночью к водопою, олень натыкался на забор и проваливался в яму.
Когда в речках, впадающих в Сунгари, истощились запасы жемчугоносной ракушки, ее добычу ограничили специальным законом. Искать жемчуг в этом районе получили право исключительно дворцовые артели, состоявшие из солдат и офицеров придворных войск. В старину правила добычи жемчуга составлялись самим маньчжурским императором и были очень суровы. Каждая ловецкая артель из тридцати солдат, одного старшего и двух младших офицеров обязана была в течение сезона — с мая по сентябрь — сдавать в дворцовую контору шестнадцать жемчужин. А всего промышляло на Сунгари шестьдесят таких артелей. Они сдавали двору девятьсот шестьдесят жемчужин разной величины — от полдюйма в поперечнике до самых крохотных — с просяное зерно. Добытый артелями жемчуг делился дворцовыми ювелирами на три разряда. Например, жемчужина первого разряда принималась за пять обыкновенных жемчужин; второго разряда — за четыре обыкновенных. Тридцать обыкновенных жемчужин — меньше полсантиметра в поперечнике — составляли
Особенно строго учитывались недостачи. За каждые недостающие десять крохотных жемчужин с просяное зерно начальники артелей, то есть старшие офицеры, штрафовались вычетом месячного жалованья, а низшие чины наказывались десятью ударами плетью по голой спине. За недостачу двух и более долей с офицеров вычитывали годовое жалованье, понижали их в чине и тоже наказывали ста ударами плетью. Понятно, что такие драконовские правила жемчужной монополии вынуждали военные артели держать за собой места, богатые жемчугоносной ракушкой. Вот почему все, не имевшие никакого отношения к военным артелям, вытеснялись из района Сунгари, и сотни искуснейших ловцов жемчуга уходили на русскую сторону, особенно на Гаил, богатый знаменитой даурской жемчужницей.
В то время не было никаких приспособлений для добычи ракушек со дна реки. За ними ныряли. Держась за шест, воткнутый в дно реки, ловец спускался по нему в воду и собирал перловицу столько времени, сколько позволяло дыхание. Вода в жемчужных реках, как правило, очень холодная, и после трехкратного ныряния ловец обычно минут десять отдыхал и согревался, а потом снова погружал шест в реку и снова нырял.
Считалось, что из пятидесяти добытых ракушек непременно одна должна быть с жемчужиной. А Дынгай, например, считает, что одна перловица из ста приносит ловцу счастье. Жемчужный промысел в то время был очень тяжелым и опасным, но зато удача хорошо вознаграждала ловца.
Нынче на Гаиле ныряют только из озорства или когда ловец хочет добыть именно ту ракушку, какую он себе приметил. Так, например, поступил Василий Карпович, завидя большую яйцевидную перловицу, в которой оказалась крупная жемчужина.
Промышляли когда-то жемчуг и на Амуре. Там ежегодно добывали от 1500 до 2000 жемчужин разной величины. Нередко попадались крупные экземпляры розового и дымчатого жемчуга. А в заливе Петра Великого, около Владивостока, ныряльщики вылавливали немалое количество так называемой «кубышки», или «мокры». Принято было считать, что такая «кубышка» хранит белую, реже светло-коричневую, жемчужину. Жемчугоносной считается и другая морская раковина — мидия, которая, правда, редко приносила жемчуг, зато уж если приносила, то высокого качества — дымчатый, с перламутровой игрой.
В старых книгах можно прочесть, что ловцы в свое время добывали в наших дальневосточных реках более пяти тысяч разных жемчужин за сезон. Однако крупных попадалось всего двадцать — двадцать пять, средних — около ста, а остальные жемчужины были мелкие, их продавали на вес. На один китайский лан приходилось до сорока мелких крупинок, и стоил лан такого жемчуга всего десять рублей серебром. Зато жемчужины крупные и средние ценились очень высоко. За одну жемчужину средней величины — полсантиметра в поперечнике — платили от тридцати до пятидесяти рублей серебром, за крупную жемчужину — от ста до трехсот рублей. Иногда попадались и такие перлы, которые стоили больше тысячи рублей серебром.
Василий Карпович рассказывал, что дед его, Яков Дынгай, знал одного ловца по имени Ирл, который добыл на Гаиле жемчужину с голубиное яйцо, и была она такой изумительной красоты, что Ирл побоялся нести ее в город Мудацзянь, где скупали жемчуг, опасаясь, что его непременно обманет какой-нибудь ловкий скупщик. Такая редкая жемчужина могла возбудить страсти и у бродяг в ночлежке, и у дворцовых чиновников, которым тайные агенты доносили о каждой мало-мальски хорошей жемчужине, появившейся в городе. И, чего доброго, вместо богатой выручки Ирл мог легко стать жертвой грабителя.
Тогда Ирл решил зарыть жемчужину в тайге, на берегу Кривой протоки, под крутым песчаным яром, на котором, как добрая примета, росла высокая черная береза. Он зарыл жемчужину и отправился в город, чтобы разузнать цену такой редкой вещи и присмотреться к какому-нибудь честному скупщику, который не захочет его обмануть. Но когда через год Ирл вернулся на Гаил и отправился к песчаному яру, он не нашел жемчужины. Весной стояла большая вода, и подмытый яр так сильно разрушился, что черная береза, росшая на его вершине, склонилась над пропастью с обнаженными корнями. Ирл понял, что жемчужина пропала, что она засыпана целой горой зыбучего песка. Подавленный горем, потеряв все надежды, трое суток просидел Ирл на берегу Кривой протоки, не принимая пищи, не выпив глотка воды, хотя река была в трех шагах от него. Он решил умереть. Но тут подошел Яков Дынгай, возвращавшийся с пантовки. Он подобрал ловца, привез в свою юрту, накормил, напоил крепким чаем с лимонником. Когда Ирл пришел в себя, он рассказал нанайцу свою печальную историю. Он рассказал, что нашел в Мудацзяне доброго человека, который согласился дать за жемчужину хорошую цену. На вырученные деньги Ирл собирался арендовать участок земли, купить мула и зажить к старости в своей собственной избушке.
Тогда Яков Дынгай сказал:
— Я вижу, что и твой «добрый» скупщик тоже порядочный негодяй, если обещал за твою жемчужину такую малую сумму. Для того чтобы арендовать участок земли и купить мула, достаточно продать две средних жемчужины по установленной цене. И ради этого ты, Ирл, решил умереть? Ах, как нехорошо, Ирл! Если тебе ничего больше не нужно в жизни — только участок земли и мул, то я помогу тебе... — И с этими словами Дынгай достал из берестяного кондюго, спрятанного на полочке, две жемчужины и отдал их Ирлу. — Возьми их, добрый человек, мне они не нужны. Все, что нам нужно для жизни, дает нам наша родная тайга...
Ирл взял эти две жемчужины, от всего сердца поблагодарил нанайца. А когда сел в лодку и поплыл по новому руслу Кривой протоки, образовавшемуся после того, как осыпался яр, он издали увидел, как рухнула с обрыва черная береза. Ирл от страха закрыл глаза, — ведь это дерево оказалось для него таким несчастливым. А потом, придя в себя, подумал, что вместе с упавшей черной березой кончатся все его несчастья, что отныне его жизнь, как эта протока, пойдет по новому руслу, потому что дружба между людьми дороже любого богатства...
В древние времена не только на востоке России добывали жемчуг. В реках нашего ближнего севера в изобилии водились жемчугоносные моллюски, в мантиях которых нередко находили изумительные по красоте жемчужины. В старых архивах мне удалось найти специальный указ Петра I: приглашать на работу как можно больше сведущих в жемчужном деле «охотников», а ежели они откажутся идти на казенный промысел, то брать их в кабалу. «Охотников», идущих добровольно, награждать из казны тремя рублями в месяц. Чтобы избежать опустошения жемчужных рек, Петр написал специальную инструкцию: не вылавливать молодь несозревших перловиц, а о случаях нахождения оcобо красивых и крупных перлов немедленно заявлять и сдавать их в казну за отдельное вознаграждение. За несоблюдение инструкции налагался штраф, и виновники подвергались наказанию.
Еще большее внимание жемчужному промыслу в России уделяла императрица Елизавета. Добыча жемчуга производилась на казенный счет. Частным лицам промышлять строго запрещалось. За каждый лот (три золотника) жемчуга первого сорта выдавалось из казны шестьдесят рублей, за лот второго сорта — тридцать рублей. Реки, где ловили жемчужниц, строго охранялись.
Однако такая монополия на жемчуг приносила казне большие убытки, грозила даже разорить казну, и вскоре была отменена.
Начался лов жемчуга частными лицами, и хотя над ними были специальные надсмотрщики, последние мало понимали в таком тонком деле, а предприимчивые ловцы и скупщики жемчужин обводили их вокруг пальца. Скупали старый, с годами потускневший жемчуг, чистили его и выдавали за новый.
Со временем жемчужный промысел в России пришел в полный упадок, а потом его и вовсе забыли. А в наши дни ни на Севере, ни на Дальнем Востоке он уже не существует, хотя там имеются десятки рек, богатых жемчугоносной ракушкой.
На отлогой песчаной отмели у догорающего костра сидели старый Аким Дятала с сыном Никифором и Николай Иванович Петухов, однорукий, с пустым рукавом, которым он неловко отмахивался от наседавших комаров.
Нас здесь не ждали. Когда из протоки выскользнула наша оморочка, Никифор, завидя ее издали, поднялся, подбежал к воде и долго рассматривал — кто это плывет. А когда узнал Дынгая, радостно закричал:
— Батькафу![6]
— Батькафу! — ответил Дынгай.
Никифор подал ему шест. Василий Карпович ухватился за него и сильно подтянул к себе. Оморочка тотчас же врезалась в песчаную отмель. Мы сошли на берег, поздоровались, сели у костра.
— Что-то огонь у вас совсем слабый, — сказал Дынгай. — Наверно, уже отчаевали?
— Однако, мало-мало отчаевали, — ответил старик таким тоном, что можно было понять: он не прочь почаевать еще раз. Он выколотил трубку, набил ее свежим табаком, раскурил. — Не слыхал, что там говорит Петрович: много ракушки примут или мало?
— Сергей Петрович говорил, чтобы ловили. Сколько выловим, столько и примет. Наверно, из Биробиджана заявка на перламутр пришла. А как ловится ракушка?
— Хорошо, — ответил Аким и обратился к Никифору: — Слыхал? Петрович говорил, чтобы ловили.
Но Никифор промолчал. Он, казалось, был даже недоволен советом директора заготконторы Сергея Петровича Слонова.
— Лучше бы билет на отстрел изюбра взял. Панты всегда берут, — немного погодя, сказал он. — А ракушку — сегодня требуют две-три тонны, а завтра ее, гляди, и вовсе не берут. А ты сиди тут, думай-гадай...
— Ничего, Никифор, не горюй, — попытался его успокоить Петухов, — чем за изюбром с одним билетом по тайге рыскать, лучше ракушки побольше выловим.
— Я, однако, за изюбром долго не рыскаю, — с некоторой обидой в голосе заметил Никифор.
От Николая Ивановича Петухова я после узнал, что такая неопределенность — сегодня берут ракушку, а завтра вдруг не берут — очень лихорадит артель. Если уж настроился ловить жемчужницу, отправился в глубь тайги на студеную речку, отыскал место побогаче, то хочется и поработать подольше, чтобы и государству польза была и себе выгода. За килограмм чистой ракушки платят пятьдесят копеек. В день ручной драгой можно выловить не меньше пятидесяти килограммов, а когда посчастливится, то и добрую жемчужину найти, ведь каждую ракушку открываешь, очищаешь от мяса моллюска, просматриваешь, нет ли у него в мантии перла.
— Ведь жемчуг, как я слышал, не принимают, значит, выходит для собственного удовольствия добываете его? — спросил я.
Николай Иванович смеется:
— Все-таки драгоценность. Может быть, когда-нибудь и возродится жемчужный промысел. Вот дедушка Дятала помнит, как здесь, на Гаиле, жемчуг промышляли. Верно, Аким Иванович?
— Помню, конечно. Однако, давно дело-то было.
— Ну вот, — говорит Петухов, — дело-то все-таки было?
— Было, Николай Иванович, было.
— Нынче за жемчужницей не приходится, как бывало, нырять. Ручной драгой действуем, вот скоро увидите, как мы ее приспособили. А ведь было время — ныряли.
— Чего там! Можно и сегодня мало-мало понырять, — отзывается Никифор.
На вид молодому нанайцу года двадцать три. Лицо у него круглое, красноватое от загара, с черными, широко расставленными глазами, порою задумчивое, даже несколько замкнутое. Никифор беспрерывно курит, кажется, что он чем-то недоволен. А причина его недовольства, как я после узнал, была в том, что перламутр приходилось заготавливать от случая к случаю, и промысел этот в конце концов превратился в чисто любительский.
В студеных реках, в тайге, запасы даурской жемчужницы огромны.
Николай Иванович говорит:
— Вот если бы возродить жемчужный промысел! При нынешней технике можно добыть много ракушки. А за последние годы перловицы прибавилось. Посмотрите-ка на отмели — всюду ее следы. Романтический промысел, увлекательный, один из благороднейших на земле!
Семья Петуховых переселилась на Дальний Восток из Орловской губернии. В 1916 году, отслужив службу в Уссурийском пехотном полку, Иван Иванович Петухов решил остаться в крае, который полюбил. Он съездил на родину, справил дела и, взяв жену и двух ребятишек, вернулся на Амур. Сперва Петуховы жили под Хабаровском, а когда Иван Иванович получил должность лесного объездчика в таежном районе долины реки Кур, переехали в Шаманку — небольшое селеньице, где жили русские и нанайцы. С тех пор Петуховы пустили здесь глубокие корни. Николай, старший сын, десятилетним парнишкой уже пристрастился к охоте и рыбной ловле, а когда он увидел, как нанайские ребятишки ловко ныряют за даурской жемчужницей, — быстро вошел к ним в компанию. Однажды он принес матери две белые как снег жемчужинки, и мать не поверила, что их добыл со дна реки ее Николенька. Но дружки-нанайцы подтвердили, что он говорит правду.
«Сам он с лодки кидался, тетя Катя, он уже не хуже любого из нас ныряет за ракушкой...»
«Как это кидался с лодки? — испуганно всплеснула руками Катерина Дмитриевна. — Та́к ведь утонуть в два счета можно. Господи, что за напасть такая — с лодки кидаться в воду!»
С годами нанайцы приучили русских новоселов не только ловить даурскую жемчужницу, но и выслеживать в тайге пантовых изюбров и заготовлять дорогую кору амурского бархата. Зимой шли они вместе на добычу пушного зверя и даже обкладывали медвежьи берлоги. Со временем русские уже ни в чем не уступали нанайцам, и это еще больше укрепило дружбу между ними.
Словом, Петуховы были из тех, кто всем сердцем полюбил Дальний Восток.
С фронтов Великой Отечественной войны Николай Иванович вернулся, как я уже говорил, без руки, инвалидом. Но не хотелось ему, еще полному сил, сидеть на пенсии — скучно. Привыкший к труду, влюбленный в свой таежный район, он быстро вернулся к работе. Правда, вначале друзья сомневались, справится ли он одной рукой. Но когда разделся, повесил на боку сумочку и нырнул с лодки в студеную реку, поняли, что Петухов еще силен ловить перловицу. А после, когда стали ручную драгу применять, он и вовсе не отставал от других. Простая штука эта драга, а ведь как ловко с ней! Сделана она в виде грабель с сильно загнутыми внутрь острыми зубьями, а внизу прилажен сачок. Насаженную на длинный шест драгу погружают до самого дна реки; лодка медленно тащит ее за собой, и зубья захватывают ракушки и опрокидывают их в сачок.
А когда однажды драга сломалась, задев камень, Петухов, чтобы не тратить зря дорогого времени, стал нырять. В этот день он выловил больше шестидесяти килограммов жемчужницы и, после того как сварил их в котле и обработал, нашел три жемчужины, каждая величиной с горошину.
Аким Иванович Дятала был уже в преклонных годах, лет за семьдесят, но сохранил бодрость и энергию. Маленький, сухонький, на коротких, немного кривых ногах, суетливый, он вовсе не имел того степенного, стариковского вида, очень характерного для нанайцев. Его широкое лицо с редкими следами оспы было сильно обожжено солнцем и обветрено. Глубокие темные морщины спускались по щекам до самой шеи. Глаза у него были небольшие, глубокие, с чуть заметной раскосостью. На белках глаз переплелись кровавые жилочки, что свидетельствовало о том, что Аким Иванович в свое время много нырял за даурской жемчужницей.
Дятала прожил всю свою жизнь в тайге. Он и ловец жемчуга, и охотник за пантами, и кородер, и искатель женьшеня. Все тайны природы познал старик и читал ее, как книгу. По самым, казалось бы, мельчайшим приметам он с исключительной точностью предсказывал погоду.
Аким Иванович чем-то смахивал на арсеньевского Дерсу. Дятала носил синие дабовые штаны, заправленные в мягкие олочи из сохатиной кожи, сатиновую сорочку с прошитым наискось орнаментом; а темные, с редкой сединой волосы, собранные на затылке в короткую косичку, были повязаны у него по-бабьи тряпицей, и узелок приходился на левом виске.
Дятала уже не ловил жемчужниц. Когда Дынгай, Никифор и Петухов расселись по своим лодкам и отчалили от берега, Аким Иванович принялся кипятить воду в котле, чтобы без всякой задержки, когда они вернутся, начать обработку ракушки. Подле костра, в траве, уже лежала довольно большая горка вываренной и очищенной перловицы.
Я спросил Дятала:
— Аким Иванович, много нашли сегодня жемчужин?
Он поднял на меня маленькие острые глаза, слегка улыбнулся уголками рта:
— Были, наверно, штук десять.
— И хорошие, крупные попались?
— На́ вот, погляди. — Он достал из глубокого кармана брюк узелочек, развязал и показал мне горсточку мелких, как крупинки, жемчужин. Лишь две или три были величиной с вишневые косточки. Но по цвету они были очень разными — от снежно-белой до розовато-бирюзовой, а когда все эти цвета перемешались, то получилось очень красиво.
Старик и сам залюбовался яркой игрой цветов и долго держал жемчужины на своей смуглой ладони.
Поделиться книгой: