Одиннадцатые звездные войны

Поскольку Род продолжал молчать, адмирал рявкнул на него:

— Очнитесь, Блейн! Я произвожу вас в капитаны и назначаю командиром "Макартура”. Мой секретарь подготовит приказ через полчаса.

Кэиллер усмехнулся половиной лица.

— Скажите же что-нибудь!— буркнул он.

— Спасибо, сэр. Я... я думал, вы не одобряете моих действий.

— Не подумайте, что они мне понравились,— сказал Плеханов.— Будь у меня какой-то другой выход, вы так и остались бы эксеком. Вполне возможно, что вы будете хорошим маркизом, но для военного флота у вас не тот темперамент. Конечно, это не самое главное, но думаю, карьера офицера не для вас.

— Другого пути нет, сэр,— осторожно сказал Род.

Он все еще испытывал боль утраты. Большой Джордж, заполнявший комнату штангами в двенадцать лет, а в шестнадцать напоминавший своим сложением клин, его брат Джордж, погиб в сражении. Планировал ли Род свое будущее или с грустью думал о доме, воспоминания приходили к нему, как будто кто-то колол иглой его душу. Джордж — и вдруг умер...

Джордж должен был унаследовать поместья и титулы, а Рода не интересовало ничего, кроме карьеры офицера и возможности однажды стать Гранд-Адмиралом. Но теперь... менее чем через десять лет он должен занять свое место в Парламенте.

— У вас будут два пассажира,— сказал Кэиллер.— С одним вы уже встречались. Вы ведь знакомы с Леди Сандрой Врайт Фаулер, не так ли? Она племянница сенатора Фаулера.

— Да, сэр. Я не видел ее несколько лет, но ее дядя обедает в Круцис Корт довольно часто... Я нашел ее в лагере для пленных. Как она себя чувствует?

— Не очень хорошо,— ответил Кэиллер, и его усмешка исчезла.— Она полетит с вами до Новой Шотландии, а если захочет, то и до столицы. Это вполне может произойти. Второй ваш пассажир — это совершенно иное дело.

Род поднял на него взгляд. Кэиллер посмотрел на Плеханова, получил его кивок и продолжал:

— Его превосходительство Гораций Хусейн Бари, магнат, председатель Совета компании "Империал Автонетикс" и большая шишка в Имперской Торговой Ассоциации. Он будет с вами до самой Спарты, то есть я хочу сказать, что он БУДЕТ на борту вашего корабля. Вы поняли?

— Не совсем, сэр,— ответил Род.

Плеханов фыркнул.

— Кэиллер сказал это достаточно ясно. Мы думаем, что Бари стоял за спинами мятежников, но пока у нас слишком мало улик, чтобы арестовать его. Он апеллировал к самому Императору. Что ж, мы отправим его в Спарту с этим его обращением — как гостя Военного Флота. Но кого я могу послать вместе с ним, Блейн? Он стоит миллионы и даже больше. Много ли людей откажутся от взятки в виде целой планеты? А Бари может предложить ее.

— Я... да, сэр,— сказал Род.

— И не делайте такого потрясенного лица!— рявкнул Плеханов.— Я не хочу обвинять в продажности ни одного из своих офицеров, но факт в том, что вы богаче Бари. Он даже не сможет СОБЛАЗНИТЬ вас. И это основная причина, по которой вы получаете "Макартур". Я не хочу тревожиться о судьбе нашего богатого друга.

— Понимаю. И все же спасибо, сэр.— И я докажу тебе, что ты не ошибся.

Плеханов кивнул, как будто прочтя мысли Блейна.

— Вы можете стать хорошим офицером. Это ваш шанс. А Кэиллера я оставляю помогать в управлении этой планеты. Мятежники убили генерал-губернатора.

— Убили мистера Гаруна!?— Род был ошеломлен. Он помнил морщинистого старого джентльмена, который приходил к ним домой...— Он был старым другом моего отца.

— Он не единственный, кого они убили. Отрубленные головы они насадили на копья вокруг Дома Правительства. Одна мысль об этом заставляла их людей продолжать бой. Они боялись сдаваться нам. Что ж, у них были причины бояться... Вернемся к вашим делам со Стоуном. Были еще какие-то условия?

— Да, сэр. Это на случай, если он откажется сотрудничать с Разведкой. У него есть имена всех заговорщиков.

Плеханов многозначительно взглянул на Кэиллера.

— Отправьте за этим своих людей, Бруно. Это начало. Ну, хорошо, Блейн, приводите свой корабль в порядок и отправляйтесь.— Адмирал встал — беседа была окончена.— У вас много дел, капитан. Займитесь ими.

ПАССАЖИРЫ

Гораций Хуссейн Тамун аль Шамлан Бари указал на последний предмет, который он должен взять с собой, и отпустил слуг. Он знал, что они будут ждать поблизости от его номера, готовые поделить оставленные богатства, когда он уйдет, но ему нравилось заставлять их ждать. Пусть поволнуются в предвкушении.

Когда комната опустела, он налил себе большой стакан вина. Это был плохой сорт, принесенный после блокады, но он почти не заметил этого. Официально вина в Леванте были запрещены, и это значило, что орды виноторговцев могли всучивать своим покупателям — даже таким богатым, как Бари, — любой алкоголь. Гораций Бари никогда не испытывал особого почтения к дорогим напиткам. Он покупал их, чтобы показать свое богатство, и для развлечения, но не для себя. Кофе был совсем другим делом.

Гораций, как большинство людей Леванта, был невысоким человеком с торчащим носом, горящими глазами и острыми чертами лица, быстрыми жестами и сильным характером, о котором знали только его близкие и друзья. Оставшись сейчас один, он разрешил себе нахмуриться. На столе перед ним лежало послание от секретаря адмирала Плеханова, в котором тот в вежливых выражениях предлагал ему покинуть Нью-Чикаго и сожалел, что в наличии нет ни одного гражданского корабля. У Военного Флота были подозрения и, несмотря на вино, Бари чувствовал, что вокруг него все туже стягивается холодная угрожающая сеть. Внешне же он оставался спокоен, все так же сидя за столом и постукивая по нему пальцами.

Что есть против него у Флота? У Военной Разведки были подозрения, но не было улик. Это была обычная ненависть военных к имперским торговцам, возникшая, подумал он, потому, что на Флоте было много евреев, а все евреи ненавидят левантийцев. Но у Флота не было реальных улик, иначе его не пригласили бы на борт "Макартура" как гостя. В этом случае он был бы в кандалах. Отсюда следовал вывод, что Джонас Стоун продолжает молчать.

Он должен был молчать и дальше. Бари заплатил ему сто тысяч крон и пообещал заплатить еще. Впрочем, он не был уверен в Стоуне: две ночи назад Бари встретился с новыми людьми на улице Костюшко и заплатил им пятьдесят тысяч крон, так что скоро Стоун должен был умолкнуть навсегда. Пусть его тайны лежат с ним в могиле.

Есть ли еще что-то несделанное?— подумал он. Нет. Чему быть, того не миновать, хвала Аллаху... Бари скорчил гримасу. Подобные мысли приходили совершенно естественно, и он презирал себя за суеверную глупость. Пусть его отец восхваляет Аллаха за свои достижения; удача приходит к людям, которые ничего не оставляют на волю случая, а в свои девяносто стандартных лет он оставил недоделанными несколько дел.

Империя пришла в Левант спустя десять лет после рождения Бари, и поначалу влияние ее было невелико. В те дни имперская политика была иной, и планета вошла в Империю в состоянии почти равном большинству развитых миров. Отец Горация Бари вскоре понял, что Империю можно заставить платить. Он стал одним из тех, кого имперцы использовали для управления планетой, и скопил огромное богатство. Он продавал аудиенции у губернатора и как капустой на рынке торговал правосудием, впрочем, делал все это осторожно, всегда подставляя других гневу людей из Имперской Разведки.

Его отец был очень осторожен со вкладами и использовал свое влияние, чтобы дать Горацию Хуссейну воспитание на Спарте. Он даже дал ему имя, подсказанное одним имперским военным офицером, и только позднее они узнали, что имя Гораций едва ли можно назвать обычным для Империи, поскольку оно всегда вызывало насмешки.

Бари топил воспоминания о давних днях в Столичной школе в кубке вина. Однако, он выучился и сейчас распоряжался деньгами своего отца и своими собственными. Гораций Бари был не из тех, над кем можно смеяться. Он потратил тридцать лет, но его агенты нашли офицера, который когда-то подсказал это имя, и стереозапись его агонии была спрятана в доме Бари на Леванте. Все-таки он посмеялся последним.

Сейчас он покупал и продавал людей, которые смеялись над ним, покупал голоса в Парламенте, корабли и почти купил эту планету —• Нью-Чикаго. Контроль над Нью-Чикаго должен был дать его семье влияние отсюда до Угольного Мешка, где Империя была слаба, а новые планеты открывали ежемесячно. Мужчина должен заботится о... обо всем!

Мечта помогала ему. Сейчас он вызвал своих агентов — людей, которые охраняли его интересы здесь, и Набила, который будет сопровождать его, как слуга, на военном корабле. Набил был невысок, даже меньше Горация, выглядел старше своих лет, умел маскировать свое лицо хорька множеством способов и обращаться с кинжалом и ядом, получив это умение на десятке планет. Гораций Хуссейн Бари улыбнулся. Имперцы хотят держать его пленником на борту своего военного корабля? Что ж, пока они не встретят корабля с Леванта, он им это позволит, но когда они окажутся в оживленном порту, то поймут, что сделать это непросто.

Три дня Род трудился на "Макартуре". Текущие цистерны с компонентами горючего требовали срочной замены. Нужны были запасные части, и команда "Макартура” часами находилась в космосе, обдирая корпуса военных кораблей Союза, круживших на орбите вокруг Нью-Чикаго.

Постепенно "Макартур" приобретал свой прежний, боеспособный вид. Блейн работал с Джеком Каргиллом, первым лейтенантом и новым эксеком, и командором Джоком Синклером, главным инженером. Подобно многим инженерам-офицерам, Синклер был с Новой Шотландии, и его акцент был обычным среди шотландцев, работающих в космосе. Каким-то образом они сохраняли его как знак своей гордости со времен Гражданских Войн, даже на планетах, где гальский был забытым языком. Сам Род подозревал, что шотландцы специально учились говорить так, чтобы их не понимало остальное человечество.

Пластины корпуса были сварены, огромные куски обшивки сняты с военных кораблей Союза и с трудом установлены на место. Синклер творил чудеса, устанавливая оборудование Нью-Чикаго на "Макартур": части эти вряд ли соответствовали чертежам корабля. Офицеры управления трудились ночами, объясняя и чертя эти изменения для главного корабельного компьютера.

Каргилл и Синклер придерживались противоположных мнений относительно некоторых приспособлений. Синклер упирал на то, насколько важно было подготовить корабль к выходу в космос, а первый лейтенант утверждал, что никогда уже не сможет руководить текущим ремонтом во время сражений, поскольку сам Бог не знает, что было сделано с кораблем.

— Я не желаю слушать такое богохульство,— как раз отвечал Синклер, когда Род оказался в пределах слышимости.— Разве недостаточно того, что я, то есть, мы, сделали для него?

— Нет, если, конечно, ты не хочешь стряпать сам, ты, безумный лудильщик! Сегодня утром повар кают-компании не смог справиться с кофейником! Один из твоих помощников забрал микроволновый нагреватель. Сейчас, клянусь Господом, ты принесешь его обратно...

— Хорошо, мы уберем его из третьего бака, как только ты найдешь мне части для его замены. Может, ты недоволен тем, что корабль снова может сражаться? Или кофе для тебя более важен?

Каргилл глубоко вздохнул и начал снова.

— Корабль может сражаться,— сказал он, как будто объясняя ребенку,— пока что-нибудь не проделает в нем дыру. После этого ее нужно заделать. Сейчас я занимаюсь этим,— сказал он, кладя руку на что-то, что, как почти был уверен Род, было воздушным поглотителем-преобразователем.— Проклятая штуковина выглядит сейчас полу-расплавленной. Как я могу определить, что было повреждено? И было ли повреждение вообще? Полагаю...

— Человек, у тебя не будет забот, если свою досаду ты обратишь на себя...

— Кончишь ты когда-нибудь болтать? Когда ты возбужден, то начинаешь говорить совсем по-другому!

— БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!

Но в этом месте Род решил, что пора выйти к спорщикам. Он отправил главного инженера в его конец корабля, а Каргилла — в другой. Решить их спор было невозможно, пока "Макартур" не будет тщательно отремонтирован в доках Новой Шотландии.

Блейн провел ночь в лазарете, как того потребовал хирург-лейтенант. Оттуда он вышел с рукой, неподвижно покоившейся в огромном, набитом ватой бандаже, похожем на подушку. Следующие несколько дней он внимательно смотрел по сторонам и прислушивался, но ниоткуда не доносилось громкого смеха.

На третий день после приема командования Блейн провел осмотр корабля. Все работы были закончены, и кораблю дали вращение. Затем Блейн и Каргилл детально осмотрели его.

Роду очень хотелось извлечь выгоду из своего опыта, полученного в должности эксека "Макартура". Он знал все места, где ленивый офицер мог сэкономить время, проведя ремонт кое-как. Однако, это была его первая инспекция, корабль только что оправился от повреждений, полученных в сражении, а Каргилл был слишком хорошим офицером, чтобы пропустить что-то, требующее доводки. Блейн не спеша обошел корабль, проверяя основные механизмы, но в остальном позволив Каргиллу вести себя. Впрочем, про себя он решил, что не позволит этому стать прецедентом. Когда у него будет больше времени, он снова обойдет корабль и обнаружит все недоделки.

Космопорт Нью-Чикаго охраняла полная рота морской пехоты. После падения городского генератора Поля Лэнгтона боевые действия прекратились, и большая часть населения приветствовала имперские силы с облегчением, более убедительным, чем парады и виваты. Однако, поскольку мятеж на Нью-Чикаго явился для Империи ошеломляющей новостью, было решено не допустить его возобновления.

Итак, морские пехотинцы патрулировали космопорт и охраняли имперские шлюпки, и Сэлли Фаулер, идя со своими слугами к возвышающемуся впереди кораблю, опустила глаза. Взгляды беспокоили ее, ведь она была племянницей сенатора Фаулера и привыкла, что ее разглядывают.

"Прелестна,— подумал один из охранников,— но невыразительна. Вроде бы должна радоваться, покидая этот вонючий лагерь, но по ней не скажешь.— Пот струйками стекал по его ребрам, и он подумал: — А вот она не потеет. Ее высек изо льда самый лучший скульптор, когда-либо живший на свете".

Шлюпка была большой и на две трети пустой. Сэлли заметила только двух темнокожих мужчин — Бари и его слугу /разобрать кто из них кто было нелегко/ — и четверых молодых парней, излучавших страх и неприязнь. На спинах у них были знаки Нью-Чикаго. Новые рекруты, подумала она.

Она заняла одно из самых последних сидений, не желая ни с кем разговаривать. Адам и Энни тревожно взглянули на нее, затем сели через проход. Они знали.

— Как здорово покинуть это место,— сказала Энни, но Сэлли не реагировала. Она вообще ничего не чувствовала.

В таком состоянии она находилась с тех пор, как морские пехотинцы ворвались в лагерь. После этого была хорошая пища, горячая ванна, чистая одежда и уважение окружающих... но ничего из этого не доходило до нее. Она не чувствовала ничего. Эти месяцы в лагере что-то выжгли в ней и, возможно, навсегда. Впрочем, это ее мало беспокоило.

Когда Сэлли Фаулер закончила Имперский Университет Спарты со степенью магистра антропологии, ей удалось убедить своего дядю, что вместо преподавания в школе она отправится через Империю, наблюдая новозавоеванные провинции и лично изучая примитивные культуры. Она может даже написать книгу.

— Чему я могу научиться здесь?— спрашивала она его.— Атам, за Угольным Мешком, я буду действительно необходима.

Мысленно она уже видела зрелище своего триумфального возвращения, публикации и научные статьи, и работать по профессии казалось ей гораздо интереснее, чем пассивно ждать замужества с каким-нибудь молодым аристократом. Конечно, Сэлли хотела выйти замуж, но еще не сейчас. Она хотела жить по своим собственным законам и служить Империи не просто рожая сыновей, которые потом будут уничтожены вместе с военными кораблями.

Совершенно неожиданно ее дядя согласился. Если Сэлли хочет побольше узнать о людях, вместо того, чтобы заняться академической психологией, пожалуйста. Младший брат ее отца, Бенджамин Брайт Фаулер, не унаследовал ничего и поднялся до своего места благодаря своим способностям. Не имея своих детей, он относился к единственному ребенку брата, как к собственной дочери, и не хотел, чтобы она стала похожа на молодых девушек, для которых самым главным были их родственники и деньги. Сэлли со своей подругой покинули Спарту, сопровождаемые слугами Сэлли — Адамом и Энни — готовые изучать примитивные человеческие культуры, которые постоянно находили военные силы. Некоторые планеты не посещались звездолетами по триста и более лет, а войны настолько сократили их население, что вернулось варварство.

По пути в древний колониальный мир они остановились на Нью-Чикаго сменить корабль, и тут начался мятеж. Подруга Сэлли — Дороти — была в тот день за городом, и больше ее никто не видел. Союз Стражей Комитета Общественной Безопасности вытащил Сэлли из ее номера в отеле, освободил от всех ценностей и швырнул в лагерь.

В первые дни лагерь был достаточно дисциплинирован. Имперская знать, гражданская прислуга и одетые в форму Империи солдаты сделали лагерь безопаснее улиц Нью-Чикаго. Но день за днем аристократов и правительственных чиновников уводили из лагеря, и они больше не возвращались, тогда как обычных уголовников становилось все больше и больше. Адам и Энни каким-то образом отыскали ее, да и другие жители ее палатки были имперскими гражданами, а не преступниками. Так она прожила первые дни, потом недели и месяцы в заключении, в бесконечной черной ночи городского Поля Лэнгстона.

Поначалу это было приключением: пугающим, неприятным, но не более. Затем рационы сократили и сокращали снова и снова, и пленники начали голодать, а ближе к концу исчезли последние признаки порядка. Санитарные нормы не соблюдались, и трупы умерших от истощения во множестве лежали у ворот, ожидая, когда их заберут похоронные команды.

Это был бесконечный кошмар. В один из дней ее имя оказалось в списках, вывешенных на воротах: Комитет Общественной Безопасности искал ее. Другие заключенные присягнули, что Сэлли Фаулер умерла, а поскольку охрана редко брала на себя труд проверки таких заявлений, это спасло ее от судьбы, постигшей других членов правящих фамилий.

Когда условия жизни стали хуже, Сэлли нашла в себе новые внутренние силы, стараясь быть примером для всех. живших в ее палатке. Они видели в ней своего вождя, а Адам был ее премьер-министром. Если она плакала, пугались все до единого. В эти дни в возрасте двадцати двух стандартных лет ее волосы были беспорядочно спутаны, ее одежда была грязной и изодранной, а руки — грубыми и грязными. Сэлли не могла даже забиться в угол и поплакать. Все, что ей оставалось — это терпеть кошмары лагеря.

В этом кошмаре и кружили слухи об имперских военных кораблях, висевших в небе над черным куполом, и о том, что узники должны быть уничтожены, если возникнет угроза прорыва. В ответ она улыбалась и делала вид, что не верит, будто подобное может случиться. Делала вид? Кошмар ведь всегда бывает нереален.

А затем морские пехотинцы ворвались вовнутрь, ведомые высоким, покрытым кровью мужчиной с манерами придворного и одной рукой на перевязи. На этом кошмар кончился, и Сэлли захотела проснуться. Ее вымыли, накормили, одели... но она почему-то не просыпалась. Душа ее была как будто закутана в хлопок...

Ускорение давило ей на грудь. Тени в кабине были острыми как бритва. Рекруты с Нью-Чикаго толпились у иллюминаторов, о чем-то возбужденно переговариваясь. Видимо, они уже в космосе. Адам и Энни смотрели на нее с тревогой. Впервые увидев Нью-Чикаго, они были довольно полными, сейчас же кожа на их Лицах висела складками. Сэлли знала, что они отдавали ей большую часть своих пайков, и все же сейчас они выглядели лучше, чем она.

Мне хочется заплакать, подумала она. Я должна поплакать, например, о Дороти. Я надеялась, что мне скажут, что Дороти найдена, но этого не произошло. Она исчезла навсегда.

Голос, записанный на пленку, сказал что-то, чего она не поняла, а затем наступила невесомость и Сэлли поплыла.

— Поплыла...

Куда они везут ее сейчас?

Она резко повернулась к иллюминатору. Нью-Чикаго сверкала, подобно любому, похожему на Землю миру. Светлые моря и континенты, все оттенки голубизны, тут и там испачканной пятнами облаков. Когда планета уменьшилась, Сэлли отвернулась, закрыв лицо руками. Никто не должен был видеть ее сейчас. В эту минуту она могла бы отдать приказ превратить Нью-Чикаго в оплавленный каменный шар.

Закончив проверку, Род провел на ангарной палубе богослужение. Едва они допели последний гимн, как вахтенный гардемарин объявил, что пассажиры прибыли на борт. Блейн приказал команде возобновить работу. У них не будет выходного до тех пор, пока корабль не обретет прежний щеголеватый вид, и неважно, что говорят традиции о воскресенье на орбите. Блейн следил, как мужчины расходятся, напряженно ища признаки возмущения, но вместо негодующего ворчания услышал ленивую болтовню.

— Ну, хорошо, я знаю, что пылинка есть,— сказал Стокер Джексон своему собеседнику.— Я могу понять существование пылинки в моем глазу, но как в божественном может оказаться БРЕВНО? Объясните мне, как может бревно быть у человека в глазу, а он этого не замечает? Это просто невозможно.

— Вы совершенно правы. Но что такое бревно?

— Что такое бревно? Хо-хо, вы с Тэйблтона, не так ли? Так вот, бревно, это древесина... Его получают из дерева. А дерево — это большое, ОГРОМНОЕ...

Голоса удалились, и Блейн быстро направился обратно на мостик. Если бы Сэлли Фаулер была единственным пассажиром, он с удовольствием встретил бы ее на ангарной палубе, но ему хотелось, чтобы Бари сразу же понял их отношения. Пусть не думает, что капитан корабля Его Величества торопится навстречу торговцу.

С мостика Блейн следил по экранам, как клинообразный корабль подошел к ним и был втянут на борт "Макартура" между огромными прямоугольными крыльями дверей шлюза. Рука его при этом нависала над переключателем интеркома — подобные операции были сложным делом.

Пассажиров встретил гардемарин Уайтбрид. Первым был Бари, сопровождаемый маленьким темнокожим человеком, которого торговец не потрудился представить. Оба были одеты для путешествия в космос: широкие брюки с плотными застежками на лодыжках, подпоясанные туники, все карманы на молниях или пуговицах. Бари, казалось, был не в духе. Он ругал своего слугу, и Уайтбрид постарался запомнить его слова, чтобы потом пропустить их через корабельный мозг. Гардемарин отправил торговца вперед с младшим офицером, а сам стал ждать мисс Фаулер.

Бари они поместили в жилище священника, а Сэлли в каюте первого лейтенанта. Предлогом выделить ей большее помещение послужило присутствие Энни, ее прислуги, которая должна была жить вместе с ней. Мужчину-лакея можно было отправить вниз к команде, но женщина, даже такая старая, как Энни, не могла жить среди мужчин. Жители окраинных планет достаточно долго развивали новые представления о красоте. Они никогда не стали бы приставать к племяннице сенатора, но ее экономка была совсем другим делом. Все это имело смысл и, хотя каюта первого лейтенанта соседствовала с жилищем капитана Блейна, тогда как каюта священника была уровнем ниже и тремя отсеками ближе к корме, никто и не подумал протестовать.

— Пассажиры на борту, сэр,— доложил гардемарин Уайтбрид.

— Хорошо. Их устроили с удобствами?

— Мисс Фаулер да, сэр. Старшина Эллот показал торговцу его каюту...

— Разумно.— Блейн занял свое место командира. Леди Сандра... нет, она предпочитала, чтобы ее звали Сэлли, выглядела не слишком хорошо в те короткие минуты, когда он видел ее в лагере. По словам Уайтбрида, сейчас она немного пришла в себя. Когда Род впервые увидел ее выходящей из палатки в лагере, ему захотелось спрятаться, ведь он был покрыт кровью и грязью... А потом она подошла ближе. Она шла как придворная леди, но была худой, полуголодной, с большими темными кругами под глазами. Да и взгляд этих глаз был бессмысленным... Что ж, за эти две недели она вернулась к жизни и теперь покидает Нью-Чикаго навсегда.

— Надеюсь, вы показали мисс Фаулер противоперегрузочное кресло?— спросил Род.

— Да, сэр,— ответил Уайтбрид и подумал: "И нульграв тоже".

Блейн с улыбкой взглянул на гардемарина. Что ж, пусть надеется, но звание все же имеет свой вес. Кроме того, он знал девушку — встречал ее, когда ей было десять лет.