– Америка – вся, как пустыня, Джим. Не во что упереться. Когда тебе не во что упереться, не чувствуешь давления – это как будто вообще ничего нет. Ты можешь кричать и говорить все, абсолютно все – и никто даже не настучит. Это... как будто нет воздуха. Как в космосе.

– Какая вообще жизнь там, в России? Действительно так сильно отличается?

Айрин отвечает спокойным, ровным голосом:

– Джим, там в сотни раз хуже, чем американцы могут себе представить.

– Я был во Вьетнаме. Я много чего повидал.

– Вы все здесь – невинные дети. Младенцы. Америка против России – как испорченный ребенок в нарядном костюмчике против старого бандита с дубиной.

Голос ее становится сдавленным.

– Ты их так сильно ненавидишь?

– Они ненавидят вас. В один прекрасный день они раздавят вас, если смогут. Они ненавидят все свободное, все, что не принадлежит им.

– А как же Горбачев? С которым они подписывали договор? По TV говорят, что он – другой.

– Не может быть. Если бы он был другим – он никогда не стал бы начальником.

– Может, он всех обманул? А они были слишком тупы, чтобы заметить?

Айрин коротко смеется.

– Но ты же обманула их? – настаивает Джим. – Ты же вырвалась!

– Да, мы вырвались. А что хорошего? Мой муж мертв. Он хотел сражаться за свободу, помочь американцам оставаться свободными. Поэтому мы отправились в Лос-Аламос.

– Да? Почему?

– Звездные Войны. Космический щит.

Джим заходится нервным смехом:

– Айрин, только не говори, что ты веришь в эту чушь! Ей-Богу, эта хреновина не взлетит и через тысячу лет.

– Американцы были на Луне! Американцы могут изобрести все!

Ранние зимние сумерки скрыли горизонт. Джим включает фары.

– Похоже, что вы не угадали, да?

– Разработчики «Звездных Войн» не верили моему мужу. Они думали, что он марксист, прислан шпионить, как Клаус Фукс. Ему не дали никакой работы, вообще никакой! Он был готов подметать, убирать – все, что угодно. Он был идеалистом.

– Тогда он пошел не в ту контору. «Звездные Войны» – это просто способ для правительства перебросить наши деньги в Bell Labs, TRW, General Dynamics – всей этой шайке толстомордых с сигарами.

– Русские боятся Космического Щита. Они знают, что это сделает их дурацкие ракеты бесполезными.

– Послушай, я служил в американской армии. Я чинил такие вещи, понимаешь? Вертолеты с восьмидесятидолларовыми болтами, которые любой кретин может купить на углу за десять центов – все это просто перевод денег.

– Америка – богатая и свободная, – протестует Айрин. – Вьетнам – концентрационный лагерь!

– Мда? Тогда как получилось, что нам там надавали по заднице?

– Крестьянам промыли мозги марксистской ложью.

Джим вытирает нос.

– Знаешь, Айрин, с тобой не очень легко общаться.

– Мне это говорили и раньше, в Магнитогорске. Правда горька, да?

– Попробуй – узнаешь, – бормочет Джим.

Она не реагирует. Миля за милей проходят в тишине, но не в напряженной тишине а в спокойном, почти уютном молчании.

Ему это нравится. Нравится, что в соседнем кресле сидит сбежавшая русская вдова со странностями. Она как-то попадает в его настроение. Все события складываются во что-то, напоминающее авантюру.

Ему нравится, что она молчит после того, как все сказала. Он сам не любитель трепаться. Прошло немало времени с тех пор, как он действительно говорил с кем-нибудь. Случайные попутчики – но и они нынче стали другими.

Нет больше улыбающихся хипов, угощающих косячком случайных друзей. Теперь почти все, кого он подбирал – бедняги, ищущие работу, с усталыми голодными глазами и грустной историей, длинной, как шоссе.

Постепенно темнеет, мир теряет грани, сворачивается в конусы света от фар. Джим чувствует уют. Он любит ехать ночью, в белой блестящей воронке.

Это его место, здесь мир легко проплывает мимо под монотонное шуршание шин.

Он любит быстро ездить по темным дорогам. Никогда не видно далеко вперед, но каким-то чудом впереди всегда оказывается шоссе. Для Джима всегда было чудом то, что ночная лента асфальта никогда не кончается внезапно – и все, как когда кончается кассета. Дорога никогда его не подводила.

Джим протягивает руку, вставляет в магнитофон первую попавшуюся кассету. «Sweethearts of the Rodeo». Джим видел их однажды по Country Music Television, в отеле в Таксоне. Это сестры. Пара очень симпатичных девиц.

За последние месяцы он прокрутил эту кассету не меньше пары сотен раз, и теперь он не слышал музыку – но она как бы окружала его, как дым.

– У тебя есть джаз?

– Что? Например?

– Дюк Эллингтон. Дэйв Брубек. Брубек – великий артист.

– Я могу слушать почти все. Однако джаза нет. Можно купить где-нибудь, в Эль-Пасо.

– Я не могу разобрать, что эти женщины поют.

– Айрин, это не надо понимать. Просто впитывай их.

Они проезжают ровный, пыльный городок под названием Эспаньола. Неоновые вывески над закусочными и заправками. Джим нашел поворот на 76 шоссе на юг.

– Я думаю, мы заночуем в Санта-Фе. Тебя это устраивает?

– Согласна.

– Знаешь там дешевые отели?

– Нет. Я никогда не была там.

– Почему? Это же недалеко.

Она пожимает плечами:

– Я никогда много не путешествовала. В Советском Союзе с внутренним паспортом много проблем. И у меня никогда не было машины, и я не умею водить.

– Не умеешь водить? – Джим барабанит пальцами по рулю. – А чем ты занимаешься?

– Читаю книги. Солженицын, Пастернак, Аксенов, Исаак Бабель...

– Звучит угрожающе.

– Я много узнала про советскую ложь, которой нас пичкали всю жизнь. Не так просто узнавать правду. Я сидела и думала, пыталась понять. На это уходит много времени.

– Да, у тебя такой вид. – Джим чувствует к ней острую жалость. Сидит в убогой квартире, читает книги. – У тебя есть тут друзья? Родственники?

Айрин качает головой:

– Нет, Джим, нет друзей. А у тебя?

Джим заерзал в кресле, откинулся:

– Ну, я же путешествую...

– Джим, у тебя одинокое лицо.

– Наверное, мне пора побриться.

– У тебя есть жена, дети?

– Нет. Не люблю быть привязанным. Я люблю свободу. Перемещаться, смотреть вокруг...

Айрин вглядывается через стекло в летящие световые конусы.

– Да, – произносит наконец. – Очень красиво.

Они останавливаются размяться в национальном парке к северу от Санта-Фе. Джим вдруг начал беспокоиться о том, что кто-то мог сообщить в полицию о стрельбе; возможно, кто-то запомнил номер фургона. Он открывает потайной ящичек в задней панели, просит Айрин вынуть новые номерные знаки.

Айрин выбирает колорадские номера, которые Джим снял в свое время с грузовика в Боулдере. Разумеется, он изменил номер – перебил восьмерки на нули, потрескавшиеся места подкрасил краской из набора авиамоделистов.

Все запасные номера были переделаны. У Джима в запасе их было всегда не меньше десятка. Он достиг мастерства в такой переделке, сделал из нее своего рода искусство. Помогает от скуки.

Джим электрической отверткой отвинчивает старые номера, вешает новые.

Он работает на ощупь, Айрин караулит. Джим ломает старые номера пополам и засовывает в придорожную урну.

Холодный ночной воздух стекает с невидимых гор, пробирается через одежду Джима, сверлит его виски. Джим забирается на водительское кресло, кашляет, трет нос и чувствует себя почти мертвым.

Он останавливается у первого же мотеля – Best Western в пригороде Санта-Фе. Это двухэтажное сооружение рядом с шоссе, с освещенной вывеской и гудроновыми площадками.

Портье выглядит успокаивающе сонным и скучающим. У Джима мало бумажных денег, и он решается использовать пластик. Фальшивое имя, фальшивое калифорнийское удостоверение личности – но люди из Visa пока не вычислили его. Почту Джим получает на адрес своего отца в доме престарелых. Каждый месяц он посылает старику немного наличных.

Джим расписывается, берет медный ключ на большом желтом брелке. Айрин подходит к сигаретному автомату в холле, внимательно и осторожно отсчитывает четвертаки и дергает ручку. В ее взгляде ожидание чуда, как у игрока в Лас-Вегасе. Выскакивает пачка «Мальборо» в целлофане. Айрин забирает ее с тихой улыбкой.

Джим чувствует ее восторг, несмотря на боль в верхушках легких. Айрин радуется всему, как ребенок. Жаль, что у него мало наличных – приятно было бы сунуть ей в руки хрустящую пятидесятидолларовую бумажку.

Джим загоняет фургон на стоянку, мимо «датсунов» и «хонд», мимо дверей, залитых желтым холодным светом.

Он находит комнату 1411 – за металлической лестницей. Отпирает дверь, включает свет. Две кровати. Хорошо.

– Господи, как мне хреново... Ты пойдешь в ванную? Я собираюсь в горячий душ.

Айрин присаживается на одну из кроватей, рассматривает пачку сигарет:

– Что?

– Все в порядке? Хочешь кока-колы? Мы можем заказать еду.

Она кивает:

– Все хорошо, Джим.

В ее взгляде ясно читается, что не все хорошо. Когда она прыгнула в фургон, ей не пришло в голову – как, впрочем, и ему – что в конце концов они будут спать вместе.

Джим думает, что надо бы присесть рядом и все это с ней обсудить. Но он устал, ему плохо, и ему никогда не удавались Большие Серьезные Разговоры с женщинами. Он был уверен, что, стоит начать Большой Серьезный Разговор, и конца этому не будет.

Джим запирается в ванной, открывает скрипучий кран. Жесткая, металлическая вода из глубоких пустынных скважин, как гвозди...

Джим лежит в потрескавшейся ванне, осторожно смачивает измученный, пересохший нос, думает о ней. Думает о том, чего она хочет на самом деле, хочет ли она чего-нибудь, какое отношение это все имеет к нему. Что она делает там, в комнате... Возможные варианты: a) она звонит в полицию, b) она испугалась и убежала, c) ждет его с пистолетом наизготовку, или даже d) лежит обнаженная в кровати под простыней, натянутой до подбородка и с ожидающим выражением лица. Наверное, d) – худший вариант. Он не готов к d), это слишком серьезный шаг... уже засыпая, он понимает, что уже забыл, что было под a) и b)...

Джим совершает нечеловеческое усилие, вылезает из ванны, кожа горит, в голове шум. Вытирается, влезает в несвежие джинсы и майку. Открывает дверь.

Айрин сидит в единственном кресле, около лампы и читает гидеоновскую Библию. В комнате холод – она не включила термостат. Возможно, не знала как.

Джим включает его на максимальную температуру, дрожа, влезает в одну из кроватей.

Айрин смотрит на него поверх Библии:

– Джим, ты очень болен?

– Да. Извини, так получилось.

Она закрывает Библию, заложив страницу пальцем: