Помоги проекту - поделись книгой:
Литературное приложение «МФ» №08, сентябрь 2011
Предисловие
Темой нашего нынешнего выпуска стали родственники. Самые разные родственники — и ещё более разнообразные отношения между ними. Что наследуется от них и что передаётся ими из прошлого, что происходит в настоящем и что устремлено в будущее?
Вадим Попов
vadgpopov@gmail.com
Татьянина мыза на Горелом озере
От редакции: Бабушку навестить — особенно живущую вдали от цивилизации — долго собираться надо. Разве что от большой беды сорваться к ней, в глушь, где не будут приставать с сочувственными любопытствованиями. А в глуши — свои дела, своя жизнь, свои, сквозь время тлеющие беды.
Девушку на противоположном берегу озера Стас увидел не сразу. Космы тумана то закрывали другой берег, то стелились вдоль воды, как клочья несвежей желтоватой ваты. Сначала он услышал песню, слова которой были неразличимы. Атональные обрывки мелодии отражались от воды и едва слышно долетали до него. Внезапно дунул ветер. Чуть быстрей двинулись по воде клочья тумана, а потом внезапный порыв рванул воздух так, что Стасову шляпу забросило в кусты, а поплавок удочки моментально оказался под прибрежной корягой. Он матюгнулся, бросил удилище и полез освобождать леску. Только потом, когда Стас начал искать в кустах свою панаму цвета хаки, он вдруг понял, что, несмотря на усиливающийся ветер, песня с другого берега озера слышится всё сильней.
Он обернулся.
Тонкая фигурка в длинном сарафане стояла на камне во весь рост, опустив сжатые кулаки вниз и подняв лицо к небу. И она пела всё громче и громче. Он понял, почему не может назвать эту мелодию красивой. В ней было что-то от близящегося погромыхивания в небе, когда оно затянуто тучами, а ласточки летают низко над землёй.
Мелодия всё убыстрялась, голос поднимался всё выше, и тут девушка выбросила руки вперёд и вверх, разжав кулаки. Песня оборвалась.
А потом фигура на валуне исчезла, словно растаяла в воздухе.
Стас решил, что он моргнул, и девушка просто ушла. Хотя вроде бы он и не моргал… Камень на противоположном берегу был пуст, и только ветер тревожил тёмную торфяную воду. Но и он через минуту стих, и на озеро вновь опустился туман.
Это была нелепая попытка убежать от самого себя. В первую очередь от собственных мыслей. От заливаемых ленивым осенним дождиком жёлтых комьев на свежей могиле. От фотографии на столе в гостиной. От дыры в сердце, которая, как казалось Стасу, становится всё шире и шире, и вскоре поглотит его целиком.
Олесю хоронили в пятницу. Проводив после поминок подруг и родственников жены, Стас с трудом выставил из квартиры лучшего друга Игорька, порывавшегося «побыть с ним, чтоб одному не так тяжело было», и напился. На следующий день он позвонил завотделением и попросил отпуск. Виктор Ильич ситуацию понял, был немногословен и мягок, но после соболезнований попросил из отпуска не опаздывать. Стас покидал вещи в рюкзак, поймал машину до Ленинградского вокзала, купил полку в плацкарте и уехал.
«Татьянина мыза». Странное эстонское словечко «мыза», обозначало странное место: хутор не хутор, так, свой дом на отшибе. Выражение «Татьянина мыза» в их семье было синонимом Тмутаракани или Бобруйска, поскольку в такой глуши, как сестра его бабушки Лиды Татьяна Тимофеевна, никто из родственников не жил. Никакими особенными достижениями баба Таня известна не была, и в Москву на памяти Стаса не выбиралась. Но в семейных застольях, что бы ни праздновали, за здоровье Татьяны Тимофеевны всегда говорился отдельный тост, и хоть упоминали о ней редко, но с уважением и даже тайным благоговением.
Стас был у бабы Тани всего раз, на каникулах, классе в шестом. Телефон туда с тех пор так и не провели. Подумав, он рассудил, что телеграмма всё равно опоздает, и проще будет искренне извиниться за приезд в гости без предупреждения, поэтому ограничился тем, что накупил гостинцев. С тех своих каникул он запомнил, что баба Таня любит шоколад. Сама поездка в памяти почти стёрлась, оставив только размытые радостные воспоминания от леса, воды, неба, пойманной рыбы и собранных грибов.
Он сошёл с поезда в райцентре, подавил желание опрокинуть стопку в замызганной привокзальной рюмочной и зашёл в местную церковь. Строение было то ли новое, то ли слишком тщательно отремонтированное, выкрашенное снаружи в неприятный розовый цвет, почти такого же оттенка, как красовавшийся на крыше вокзала вылинявший лозунг, призывавший к перестройке и ускорению. Стас вошёл. Внутри стояла духота и пахло горячим воском. Несколько старушек возле алтаря обернулись на него и зашептались. Стас беспомощно взглянул на иконы. Почемуто он вспомнил, что городская сестра Татьяны Тимофеевны, его бабушка Лида, особо почитала Николу-угодника. Стас подумал, что хорошо бы поставить свечку за упокой души. Но надо ли? Олесю в детстве крестили, но к религии она всегда была равнодушна. Или попросить кого-нибудь показать икону Николы-угодника, посмотреть в глаза лика и попросить…о чём ему просить? Мёртвых не воскресишь.
Он не заметил, когда рядом с ним появилась фигура в чёрном.
«Вам помочь? Вы нездешний? У вас горе?».
Слова, обращённые к Стасу, были произнесены тоном-скороговоркой сплетницы на лавочке возле подъезда. Седой поп был на полголовы ниже его, кожа на лице была красноватая, с редкими крупными порами, выцветшие голубоватые глазки под белёсыми бровями смотрели заинтересованно. Стасу это напомнило о любознательных сослуживицах на работе, в тот момент, когда ему позвонили в ординаторскую и сообщили про Олесю. «Насмерть?! Такая молодая?! А как?!». Из вежливых вопросов высовывало свой хоботок досужее любопытство. И, как и тогда, Стас почувствовал почти непреодолимое желание ударить задающего вопросы с размаху в лицо, так, чтобы разбить его в кровь.
Он молча отвернулся от старика и вышел.
Автобус до нужной деревни пришёл далеко не сразу, зато потом он очень удачно поймал попутку до Татьяниной мызы. Водитель, который отрекомендовался Никитичем, работал в лесничестве. Бабу Таню он знал и величал исключительно по имени-отчеству. А узнав, что Стас приходится ей дальним родственником, сразу преисполнился к нему неподдельным уважением.
— А вот что редко навещаете её — это зря, — сказал Никитич, после того как они обсудили Горбачёва, Рейгана и футбол. —
Пусть бабка неродная, а у кого ж ещё ума-то набраться, как не у Татьяны Тимофеевны?
— Какого ума?
— Такого… Того самого! — Никитич постучал жёлтым от табака указательным пальцем по виску.
— Вот ты сам по профессии кто? — спросил он.
— Врач… — пробормотал Стас. Никитич хмыкнул.
— В семьдесят четвёртом с братом, кстати, с тёзкой твоим, Стасиком, неудачно на охоту сходили. Кабан ему бедро так распластал, что дай боже… Хорошо, что недалеко от Татьяниной мызы были. До больницы не довезли бы, кровью запросто истечь мог… А так — до сих пор на своих двоих скачет, Татьяну Тимофеевну благодарит… Вот и думай сам, чему учиться…
Стас удивился. Он никогда не задумывался о том, кто баба Таня по профессии.
— Так она что — фельдшер?
Никитич хохотнул.
— Может, и фельдшер. Тебе лучше знать, внучок племянчатый.
«Нива» остановилась.
— Приехали. Через те ёлки стёжка как раз к мызе выведет. Если захочешь поохотиться — спроси меня в лесничестве. А Татьяне Тимофеевне поклон.
Стас поблагодарил водителя, попрощался и остался один посреди лесной дороги. Указанная Никитичем тропка уходила между двумя склонившимися навстречу друг другу елями. Он прошёл этими лесными воротами и вдруг остановился. Ощущение чужого присутствия пробежало по шее и затылку топотком мелкой дрожи.
Вокруг были только старые ели, не слишком густой подлесок, да уходящая вперёд тропинка. И ещё по сравнению с дорогой здесь было темновато. Казалось, рот открылся сам: неожиданно для себя Стас произнёс «Здравствуйте!». Ответ последовал мгновенно.
В бархатном сумраке под одной из елей возник остроухий силуэт, открывший два жёлтых глаза. Стас запоздало ругнул себя за то, что так и не вынул нож из рюкзака. Большая волчица, жмурясь, вышла вперёд и потянула носом воздух. Потом внимательно взглянула на него глазамиогоньками, развернувшись, степенно ушла с тропки и скрылась между деревьями. Стас перевёл дух, покрутил головой, скинул рюкзак, достал нож, прицепил его к ремню джинсов и осторожно пошёл по тропинке.
Татьянина мыза появилась перед ним сразу, словно выросла из-под земли. Стас был здесь четырнадцать лет назад, но ему показалось, что он словно вчера ушёл отсюда, настолько знакомо всё выглядело. За тёмными досками забора была видна всё та же старая изба, вокруг которой шумели на ветру те же старые яблони. Сквозь открытую настежь калитку он пошёл по вросшим в дёрн камням дорожки к дому. Дверь беззвучно открылась и Татьяна Тимофеевна вышла на крыльцо. Казалось, появление Стаса её ничуть не удивило.
Ощущение возврата в прошлое захлестнуло его ещё сильнее: за прошедшие годы баба Таня практически не изменилась. Он вспомнил, что ещё тогда, когда он приехал сюда мальчишкой, его поразило полное несходство Татьяны Тимофеевны с его бабушкой. Её сестра баба Лида была полноватой улыбчивой старушкой, этакой хрестоматийной бабушкой в очках, с непременным вязаньем и вечной готовностью поделиться поучениями из личной сокровищницы житейской мудрости.
А Татьяна Тимофеевна была высокая, статная, с годами лицо её не становилось менее красивым, но делалось всё темнее, словно чем старше она становилась, тем больше тепла и света от окружающего мира ей требовалось. Прямая, как палка, она ходила ловкой, совершенно не старушечьей походкой, а пепельно-белые от природы и потому не подвластные седине волосы заплетала в толстую косу.
— Здравствуй, Славик.
Ещё одно детское воспоминание возникло из небытия: никто, кроме бабы Тани, так не звал его. Он не любил уменьшительных форм от своего имени и за Славика (как и за Стасика), когда был помоложе, мог и по морде дать. Но в речи Татьяны Тимофеевны это имя, как ни странно, оказывалось на своём месте, не дразнило, а ласкало.
Она была немногословна. Когда после бани, сидя на веранде, Стас отдавал должное пирогам с ежевикой, машинально следя за искривлениями своего отражения в золотом боку самовара, Татьяна Тимофеевна молчала, и, казалось, думала о чём-то своём, разглаживая фольгу распечатанной шоколадки. Выслушав его рассказ об Олесе, она обошлась без дежурных сочувственных фраз, а только покачала головой.
— Сам, гляжу, о смерти думаешь? Мол, жить незачем, когда всё немило.
Голос у неё был ровный, без возраста.
— А жил-то ты всего ничего. И видел — того меньше.
Стас хотел возразить, но почему-то промолчал, словно язык прикусил.
Татьяна Тимофеевна подпёрла щёку рукой. На пальце блеснуло тонкое серебряное колечко.
— У меня знакомые прошлым летом гостили, в этом году снова приедут, так всякую снасть оставили. Утром посмотри в сарае, там и удилища, и лесы, и лодка надувная найдётся. Рыбу-то ловить умеешь? Вот и наловишь мне рыбки. Тесак-то чего нацепил?
— Татьяна Тимофеевна, я тут волчицу видел…
— А… ну волкам в лесу добычи без приезжих докторов хватает. Так что не бойся. Ты сам-то не охотник?
Стас мотнул головой.
— А как угадал, что волчица, а не волк?
— Показалось так…
Татьяна Тимофеевна хмыкнула.
— Ну да ладно, ступай с утра рыбку ловить. На Горелое озеро от калитки налево прямая стёжка выведет. Не ошибёшься.
… Проснувшись на рассвете, Стас взглянул в окно и замер. Возле калитки сквозь туман виднелись два обращённых друг к другу силуэта. Высокую фигуру в джинсовом сарафане и платке на плечах он узнал сразу. Сидевший рядом остроухий звериный силуэт был ему тоже знаком. Ему вдруг показалось, что он слышит безмолвный разговор, где нет слов, только почти физически ощутимое взаимное тепло окутывает эту пару. Потом ему показалось, что баба Таня и волчица медленно поворачивают головы в его сторону, и Стас отскочил от окна.
«Чего только не учудит перегруженная психика … Вот у меня уже и сирены на утесах поют… и в воздухе растворяются… и баба Таня с волками дружит…»
Стас с удилищем на плече и ведром в руке медленно шёл по тропинке к дому. Полумрак пронзали иглы пробивавшихся сквозь хвойные кроны солнечных лучей. Из-за этого чередования тени и света он не сразу заметил фигуру в старой коричневой плащ-палатке, стоявшую поперёк тропинки. Когда Стас подошёл вплотную и замедлил шаг, человек откинул капюшон и произнёс:
— День добрый.
Стас непроизвольно поморщился от уже знакомой интонации и с неприязнью посмотрел в голубоватые глазки священника. Под распахнутой плащ-палаткой на старике была выцветшая штормовка и тренировочные штаны с вытянутыми коленями, заправленные в густо вымазанные глиной резиновые сапоги.
— Добрый, — отозвался Стас. Разговаривать ему не хотелось, и он решил, что если за пару фраз разговор не будет исчерпан, то он просто отодвинет старика плечом с тропинки и пойдёт своей дорогой.
— На Горелом озере небось рыбачили? И как — клюёт? Улов хорош?
Манера священника закидывать собеседника короткими вопросами не изменилась. И, как тогда в церкви, Стас почувствовал неожиданный приступ неприязни.
— На Горелом. Клюёт. Хороший, — односложно ответил Стас.
Тот покивал, и вдруг сказал:
— Улов, может, и хорош, а место нехорошее. Там никто из местных не то что рыбу ловить — просто мимо ходить не хочет. Боятся! И вам, молодой человек, не советую. А вы-то небось и не знаете, отчего озеро-то Горелым зовут? А?
Стас пожал плечами.
— А место-то плохое, да… Тут колдуньи жили, ворожеи. Много честного народу сгубили, да-а. Но слава богу, нашлись праведники…
Старик попытался размашисто перекреститься, но рука его, поднесённая ко лбу, вдруг остановилась.
За спиной Стаса один за другим сухо щёлкнули взводимые курки.
Потом из-за его правого плеча показались спаренные воронёные стволы, и женская рука с тонкими длинными пальцами, на одном из которых в солнечном луче блеснуло серебряное колечко, с неожиданной силой отодвинула Стаса с тропинки в сторону.
— Ты грехи-то все замолил, Серёженька? Двустволка в руках Татьяны Тимофеевны была направлена в живот старика. Всё тем же ровным голосом она спросила:
— Что замолк, божий человек?
Её голос изменился. Стасу слышался в нём стылый ледяной хруст и злое потрескивание, с какими по весне бегут зигзаги разломов по мутному подтаявшему льду, предвещая скорый скрежет льдин в бурлящей воде.
— Язык проглотил? Говорю, грехи все замолил, Сергунчик?
Старик, наконец, опустил руку и сделал шаг назад.
— Да ты чего, Тимофеевна?! Побойся бо…
— Нет, Серёженька, хорошо бы ты для начала сам своего бога побаивался. Какая вера в тебе, а? Комсомольцем ты у нас был. Полицаем был. Теперь вот рясу напялил на старости лет. Грехи замаливаешь? Вот я и интересуюсь — всё замолил? Молчишь? Ну, так я тебе скажу: ежели не всё, то топай отсюда. Не нравится тебе Горелое — так и не шляйся здесь. А то неровен час, нарвёшься — тут тебя, праведника нашего, и прикопают. Тайга большая, никто не сыщет. Зато всей округе радость будет.
Старик открывал и закрывал рот, чуть слышно шлёпая губами. А потом скрипуче сказал:
— Зря ты так, Тимофеевна…
— Беги отсюда, говорю. Не искушай меня, старая я стала и никого не боюсь. Да и то, вон у меня свидетель какой — человек неместный, образованный.
Она не сводя глаз со священника, качнула головой в сторону Стаса.
— Скажет что ты, шизофреник, на нас изза ёлки с ножиком кинулся — и меня любой суд оправдает. Так что беги в город и сюда не возвращайся. Ну! Мотай, праведник!
Татьяна Тимофеевна приподняла двустволку так, что дула уставились прямо в побелевшее лицо старика. Тот по-бабьи всплеснул руками, и, грозя почему-то Стасу пальцем и пятясь, стал отступать по тропинке, пока не скрылся за деревьями. Потом они услышали поспешное шарканье ног.
— Аника-воин… — невесело сказала баба Таня и аккуратно опустила курки в безопасное положение.
Стас вертел в руке чашку с компотом и не знал, как начать разговор.
— Я думал, это озеро так зовут из-за цвета воды… вода здесь тёмная… как горелая, ну и…
Баба Таня стояла к нему спиной и крошила ножом петрушку. Маняще пахло ухой. Двустволка была прислонена к стене летней кухни.
— Старая история, — сказала Татьяна Тимофеевна и села напротив него.
Она молчала так долго, что Стас уже подумал, что на этом разговор и кончится. Помолчав с минуту, она вдруг спросила:
Поделиться книгой: