Помоги проекту - поделись книгой:
Пол открыл глаза. Вдалеке едва светлел открытый люк, через который падали редкие капли. Дождь, по всей видимости, практически прекратился, и до конца ночи было ещё далеко. Шансов дожить до утра становилось всё меньше. Если бы он при падении не потерял сознание! Он бы смог дотянуться до лестницы, а там бы он продержался, а так… Если бы он вовремя вспомнил о рации. Много если, слишком много для той ситуации, в которой очутился Пол. Он не задумывался о неизбежности смерти. Нет, он понимал, что попал в очень неприятную ситуацию, но до Голоса из рации о смерти как уже о свершившемся факте не думал. Вновь стало страшно. Осознание смерти накрыло его, как океанская волна на побережье Австралии, где он пытался заниматься виндсерфингом. Стала снова бить крупная дрожь.
— А ты как думаешь, боюсь я или нет? — спросил Пол, стараясь, чтобы его голос не дрожал.
— Боишься, — утвердительно сказал голос. — Все боятся. Хотя, как по мне, не стоит бояться того, что так или иначе произойдёт. Чуть позже или раньше. Хотя вам почему-то очень важно, чтобы это произошло позже.
— Нам? — Пол закашлялся. — А тебе?
— А мне всё равно. Мёртвые не могут умереть ещё раз. Бойся. Больше бойся.
Полу от этих слов стало очень страшно. Стало трудно дышать, на грудь словно навалился носорог, Пол понял, что это битум. Он закрыл глаза и заплакал. Он тонул.
*подъём 05:45*
Пол спал и ему снилось, как он лежит в битуме и слышит голоса за стенками металлической башни. Он кричит им, но они его не слышат. Голоса всё удаляются, Пол, плача, кричит им вслед, но его всё так же не слышат. Пол перестаёт кричать и плачет от отчаяния. Пол проснулся.
Ничего не изменилось. Слабое свечение люка над головой, дождя нет, и теперь становилось всё душнее и душнее. Вот теперь захотелось пить, губы пересохли и потрескались. Пол облизнул их и болезненно поморщился. Сейчас бы здорово пригодился крем тётушки Абигайл, тётушки его Елены. Он невольно улыбнулся и вспомнил тот день, когда пригласил Елену на первое свидание. Он вообще был старомоден в этом отношении. Ему нравились свидания, нравилось устраивать маленькие сюрпризы, тем более, когда девушка ему нравилась. А Елена ему очень понравилась. После того самого падения на катке, когда они познакомились и обменялись номерами телефонов, он ложился спать, думая о ней. Он влюбился. Да, пожалуй, так и было. Влюбился с первого взгляда. Такого с ним не было со времён колледжа.
Да, были девушки, он же мужчина, но не было романтики, вернее, её было ровно настолько, насколько она была нужна, чтобы можно было затащить девушку в постель. Но, конечно, не было у него вороха девушек, с кем он одновременно крутил, как один его приятель, бабник и забияка. В один момент времени одна девушка. Его правило, которому он никогда не изменял. Пожалуй, это и делало его одиноким. А тут появилась Елена, с которой он почему-то был уверен, что она с удовольствием примет его приглашение на свидание. Он медлил со звонком почти неделю. В пятницу, через шесть дней после знакомства, он набрался смелости, позвонил ей и пригласил на свидание. Она сразу же согласилась.
Встретились они в «Швейке», ресторанчике, открытым Йозефом, эмигрантом из Чехии. Там было тихо и спокойно, там можно было вкусно поесть и так же вкусно поговорить. Перед встречей Пол забежал в магазин и купил ананас. Сидя за столиком и ожидая Елену, он немного нервничал. Как она отреагирует, понравится ли ей то, что он хотел ей подарить? Когда она появилась в дверях, он на мгновенье замер. Боже, до чего она была прекрасна. Подав ей руку, он усадил её за столик, а сам достал спрятанный ананас и протянув его Елене, начал рассказывать о том, что в очень редкостном и экзотичном магазинчике он нашёл сей дивный цветок, и что он успел взять последний, так как ценителей такой редкости было много, и что этот цветок достоин быть подарен ей. Закончив, он затаил дыхание, ожидая её реакции. А она звонко засмеялась, принимая его подарок. Пол обрадовался. Стараясь скрыть радость, он начал быстро и много говорить. Неважно что, он сам уже не помнит, но она всё прекрасно поняла. А после ужина была долгая прогулка по парку. Они говорили о многом. Искать темы для разговоров не приходилось, они находились сами, вот только что говорили о том, что нравится им в докторе Хаусе, а через минуту с жаром спорили o том, кто больше пробовал напитков на основе водки. Это было редкостное единение, столь ценимое во все времена, правда, за все времена Пол бы не ручался, но всё равно это было прекрасно. Все, что было до этого, и рядом не стояло. Он и не знал, что можно с одной встречи, с одного взгляда чувствовать такое. Всё, что было вокруг них, становилось слегка размытым, оставались одни контуры, которые при желании снова можно было наполнить смыслом, главным же было осознание того, что рядом идёт с тобой она, смеясь вместе с тобой, твоё мнение дополнялось её мнением, а взгляды были одними. Тут не было место доминированию, неважно, чьему, от них в ужасе разбегались принципы современного безразличия, бежала скука, прятался, поскуливая и жалобно воя, быт; ссора сняла маску и оказалось, что под нею таится скромное понимание. Куда подевалась вся та социальная статусность, под которую великолепно мимикрировал обычный феодализм, неважным и ненужным, отжившим своё оказалось всё то негативное, без чего не представляются современные взаимоотношения. Конечно, Пол не мог знать всего этого, но уже тогда, на первом свидании, он начинал догадываться, что у них именно так и будет. Проводя Елену, он шёл домой, как во сне, и думал. Думать пришлось о многом. О хороших случайностях, которые наверняка есть у каждого, но не каждый может ими воспользоваться. А то, что он сорвал джек-пот, у него не было ни единого сомнения.
Пол улыбнулся. Ну а секс с ней был просто отличным. Хотя только с ней он впервые начал понимать, насколько секс ущербен без настоящих чувств, без настоящей влюблённости, без настоящей любви. Он даже не мог представить, что он будет испытывать такое. Привычные шаблоны оказались разбитыми вдребезги, и невероятным оказалось то, что и Елена сама испытывала то же самое, что и Пол. Он снова улыбнулся, вспоминая день, когда он сказал ей о любви к ней. Это был обычный день, прошло два месяца после их знакомства. Два месяца, за которые он столько всего обдумал и передумал. Они были в нью-арт галерее, где она была арт-директором и где проходила выставка какого-то известного фотокорреспондента. Было множество больших фотокартин с разной тематикой, она вела его по самым сильным работам, и возле одной из них, на которой был дом, простой дом, они долго стояли. Теплота в картине манила и притягивала, ощущение неземной близости заставило Пола взять её ладонь в руку. Она повернулась к нему и посмотрела на него. А потом просто сказала, что … Он не дал ей сказать, перебив простыми словами:
«Я тебя люблю».
— А что дальше? — прошипела рация. Пол вздрогнул.
— Какое тебе дело, — он начал опять закипать. — Какое, мать твою, тебе дело!
— Мне интересно, — проговорил голос. Пол промолчал, голос тоже замолк. Он лежал, ощущая себя деревяшкой, бесчувственным бревном. Запёкшиеся и растрескавшиеся губы ужасно саднили и пекли, опять зачесался нос и Пол, подняв руку, почесал его. Поднял руку. Пол в изумлении уставился на руку, всю измазанную битумом. В голове медленно щёлкали винтики и шестерёнки. Такого быть не может. Не может. Но вот его рука, вот она, он ведь недавно был в битуме практически весь, не пошевелиться, а тут свободная рука. Пол попробовал приподнять голову и это ему удалось. Он был по пояс погружён тёмную и маслянистую массу битума, ног не было видно, но главное, что освободились руки. Пол воспрянул духом, посмотрел назад на лестницу. Вот она, совсем рядом, если он до неё дотянется, то, считай, спасён.
*погружение 06:15*
Каким образом освободились руки, Пол не знал. По всем законам физики ему было суждено только погружаться и ничего более. Но и голос из поломанной рации (он первым делом, как освободились руки, проверил рацию) тоже совсем не вписывался в реальность. Хотя голос молчал, и Пол начинал думать, что ему он просто померещился. Пол потрогал битум. Он странно пружинил, что давало пищу для размышлений и надежду на спасение. Как только у него снова появилась надежда, появились и силы, и ясность мышления. Теперь всё зависело от него, как он поступит и что сделает. Нужно было дотянуться до нижней ступеньки и вырваться из этой трясины. Но чем дольше он думал, тем меньше ему нравилось то, что он должен был сделать. Собственно, ничего другого не оставалось, как рискнуть и перевернуться на живот, одновременно пытаясь подтянуться и достать до нижней скобы.
Решено. Пол глубоко вздохнул и начал двигаться, пытаясь перевернуться. Тугая жижа битума сперва сопротивлялась его попыткам, но потом сдалась и вот он уже лежит на животе со свободными руками. Битум вёл себя, как солёные воды Мёртвого моря, что было очень странным. Но это неважно, сейчас Пол не об этом думал. Теперь он сможет дотянуться. Не сможет, а просто обязан. Пол начал двигать ногами и руками, пытаясь оттолкнуться от битума и продвинуться к лестнице. У него получалось! Пол мог поклясться, что он немного продвигался вперёд. Битум словно потерял всю свою липкость, ему без труда удавалось отрывать руки, чтобы плыть, словно он был в воде. Всё потеряло для него значение: голос, воспоминания, битум. Только скобка лестницы, только она, такая близкая и далёкая. Вот совсем чуть-чуть осталось, он уже касается её кончиками пальцев. Ещё немного, последний рывок и Пол почти ухватился за ступеньку.
— Думаешь, получится? — глухо прошипел голос из рации. Почти получилось.
От неожиданности Пол вздрогнул, и битум мгновенно стал жидким. Пол провалился по горло, и только руки и голова остались на поверхности, панический ужас мгновенно его парализовал. В голове была каша, мысли путались, остались только инстинкты, которые вопили во весь голос: «Ты тонешь! Ты был близко! Ты тонееееешь!».
Пол замычал и начал дёргаться из последних сил, протянув вверх, к скобе, свои руки.
— Не получится, — так же безразлично донеслось из рации.
Пол погрузился ещё глубже, масса битума сдавила грудь, и стало труднее дышать. Сил не оставалось. Он тонет, и больше не увидит, не услышит свою Елену, не скажет ей много того, что так хочется сказать, не сделает очень многого.
*подъём 07:35*
— Всё? — спросил голос. — Сдаёшься?
— Нет, — прохрипел Пол. — Выкуси.
— Но что ты можешь сделать? — голос равнодушно поинтересовался. — У тебя совсем нет сил, всё съел твой страх и ужас. Ты почти умер. Почти мой.
Пол лихорадочно соображал. Смерть?
С ним говорит смерть? Что за бред! Такого не может… С ним не могло произойти всего этого. Это нереально, это сказка, это бредовый сон.
— Нет, я не смерть. Я твой… — голос не договорил.
Пол вдруг засмеялся. У него нет сил, с ним разговаривает нечто, похожее на Смерть, он почти утонул, а ему смешно, страх улетучился, словно его и не было. Он смеялся и смеялся, слёзы полились у него из глаз, до чего же ему стало смешно. Как говорила Елена, станет страшно — посмейся. Страх боится, да, страх боится смеха, радости. Но только настоящего смеха.
А сейчас Полу терять было нечего, и он смеялся от души. Смеялся над голосом, над смертью, что пришла полюбоваться на его муки, смеялся над собой, так нелепо попавшим в битумную ловушку. И действительно, как не посмеяться над всем этим, когда и плакать-то сил нет, и он, как та лягушка, что в молоке пытается взбить масло. И от этой мысли ему стало ещё смешнее.
Он почувствовал, как битум отпускает его понемногу, как он становится чуть мягче и пружинистее, давление на грудь стало спадать. Пол перестал смеяться и подумал о его Елене, о её смехе, о руках, о её привычках и вкусах, о том, как она ему говорит о своей любви к нему. После смеха хотелось думать только о хорошем, прекрасном, смех разгрузил и развеял страх. Он продолжал вспоминать о том, как они выбирали себе жильё, как вместе съехались, и о планах и будущих детях. И чувствовал, как битум совсем ослабел, выпускает его, почти выдавливает из себя. Пол из последних сил, начиная вдруг понимать, что происходит, напрягаясь так, что стало больно в голове, начал тянуться до лестницы и, уже ухватившись за неё и взявшись за нижнюю, сплетая руки так, чтобы он ни при каких обстоятельствах не выпустил из рук спасительную скобу лестницы, теряя сознание, Пол услыхал голоса, сверху чтото кричавшие о нём или ему, и короткую трескучую фразу из рации:
— Молодец. Ты понял.
Торбейн crater-rgp@rambler.ru
Ищущий ветра
От редакции: Сложно избежать проклятия, если оно тебе суждено. Но недостойным поведением можно добавить к проклятию ещё и заслуженные сожаления…
— Корабль прямо по курсу! — послышалось с палубы.
Сидящий за столом капитан отложил бутылку бренди. На лице, едва покрытом морщинами более от разгульной жизни, нежели от старости, мелькнул интерес. Не так часто в этих водах можно повстречать корабли. Торбейн и сам-то не планировал заплывать сюда. Если бы не бушующий в это время в море шторм, он этого и не сделал бы. Но лучше переждать непогоду вблизи берега, чем, рискуя жизнью, плыть прямиком в Амстрад.
Еле заметно пошатываясь от непривычно сильно качающих волн (или от выпитого), капитан вышел из каюты. На палубе царило замешательство. Матросы с интересом рассматривали качающийся на горизонте корабль. Торбейн вытянул из кармана трубу и взглянул на предмет любопытства команды.
Его шхуна проплывала мимо невесть откуда взявшегося в этих мёртвых водах старого барка. Корпус выглядел слегка потрёпанным, но достаточно крепким, чтобы удерживать корабль на плаву.
Парусам же досталось куда больше. Изорванными они колыхались на ветру, словно повешенные сушиться тряпки. Палуба и каюты выглядели безжизненными настолько, что Торбейн потерял всякую надежду увидеть на борту кого-либо, кроме мертвецов.
— Спустить шлюпку на воду! Я и ещё двое поплывём туда.
Матросы засуетились, и уже через пару минут трое людей, сидя в узкой лодке, гребли по направлению к таинственному кораблю. Он дрейфовал. У капитана появилась возможность поближе разглядеть барк. Таких на полуострове не делали.
Возможно, корабль прибыл сюда издалека. Самое близкое, где могли смастерить его, — дальние уголки Иероксии. Скорее всего, где-то в верфях городов Торговой Лиги. Выгравированная надпись на корме гласит — «Ищущий ветра».
Шлюпка прильнула к борту. Один из матросов забросил на палубу крюк и взобрался наверх.
— Есть кто на корабле?! — выкрикнул капитан. Молчание в ответ не было неожиданностью. Забравшийся по тросу тем временем привязал к борту верёвочную лестницу и скинул её оставшимся в лодке.
Капитан поднялся и огляделся вокруг. На палубе царило разложение. Осыпавшийся кое-где в труху такелаж, скрывавший местами почерневшие доски, свидетельствовал о бесчисленных пережитых в одиночестве штормах. Белевшие под солнцем неизвестно сколько лет кости, принадлежащие некогда живому экипажу, сейчас одиноко покоились среди гнилой трухи.
— Все мертвы, — без надобности пояснил второй моряк и повернулся, чтобы спрыгнуть обратно в лодку.
— Стой, — торопливо окликнул его Торбейн, — быть может, нам удастся узнать, что случилось на корабле. Я пойду в капитанскую каюту. Может, там сохранился судовой журнал.
— Но, капитан, — возразил прошедшийся по палубе матрос, — это и без того очевидно. Они все умерли. Скорее всего, об этом позаботились пираты.
— Пираты не плавают в этих глухих местах.
— На попытки узнать, что тут произошло, мы лишь потеряем кучу времени.
— Время мы потеряем, если ты будешь продолжать препираться. В конце концов, это приказ, и, пока я тут капитан, это будет главным аргументом во всех вопр… — Торбейн недоговорил. Его речь была прервана дверью капитанской каюты, которая открывшись, резко хлопнула о стену. Все трое, как один, вздрогнули и обернулись.
Была ли то игра морского ветра, или корабль приглашал гостей узнать его тайну?
В каюте было достаточно просторно. Шкаф, кровать и письменный стол занимали лишь малую часть пространства. За столом, откинувшись на спинку стула, сидел и сам капитан. В отличие от остальных мертвецов, он сохранился куда лучше. Его кости были скрыты под слоем сухих почерневших мышц и медленно гниющей одеждой. О запахе разложившегося тела давно позаботился ветер. На столе, за которым сидел мёртвый капитан, лежал судовой журнал. Годы пощадили его не в пример больше, нежели пролитые на страницы чернила. Торбейн отодвинул стул с вросшим в него мертвецом и взял со стола журнал. К счастью, чернила залили лишь его правую, неисписанную часть. Капитан перелистал на начало. Многие страницы были вырваны, и лишь несколько — заполнены неровным почерком.
— Написано на ашади, — произнёс выглянувший из-за плеча матрос, — вы ведь читаете на ашади?
— Сносно. Хотя давненько не приходилось этого делать, — пробормотал капитан, усевшись на кровать и погрузившись в чтение.
Меня зовут Рейен да’Лиен, и я капитан барка «Ищущий ветра». Если будет угодно Одину, этот дневник когда-нибудь попадёт в чьи-то руки, и наша тайна, возможно, перестанет быть тайной. Я вырвал прежние хроники, ведь они не имеют больше никакой ценности и не будут интересны на фоне того, что я опишу сейчас.
Всё началось в порте города Амстрад, где стоял мой корабль, пока я набирал команду и искал работу. Если с первым проблем почти не было, то стоящих заказов всё не поступало, и, как я ни старался, мне не удавалось найти сколько-нибудь достойных поручений. Но однажды вечером на пристани мне повстречался незнакомец, представившийся торговцем Лиги, чей корабль был сильно потрёпан во время страшного шторма, бушевавшего в водах Северного моря на протяжении двух дней. Незнакомец попросил меня довезти груз до любого города Торговой Лиги. Сумма, которую он предложил в обмен на мои услуги, оказалась столь значительной, что я, не думая, согласился. Меня даже не смутило то, что он сам пожелал остаться в Амстраде. Да и изменило ли что-либо моё любопытство, если бы я спросил его об этом? Чудовище, он заглушил деньгами все мои подозрения. Если бы я только мог представить, что ждёт меня в ближайшем будущем, я, ни секунды не колеблясь, отверг бы его губительное поручение.
Сейчас, оборачиваясь назад, мне кажется, ангелы отвернулись от меня уже тогда, лишь только я позволил алчности завладеть моей душой. Впрочем, вы, чудом наткнувшийся на эти письмена, верно, не понимаете, о чём я, потому я продолжу. От Амстрада до Воллейского моря путь пролегает через пустынные воды, где не возведено людьми ни одного порта и даже города. Запастись достаточным количеством продовольствия мы не могли, так как большую часть трюма занял товар незнакомца, поэтому «Ищущий ветра» отправился в плаванье, не имея на борту и доли необходимого провианта. Но нам удалось нанять небольшое торговое судёнышко, чтобы на нём разместить остальную часть еды.
На следующее утро наши корабли отплыли из гавани в направлении Воллейского моря. Я уже бывал там. Дэглджос — родной город для меня и моего корабля. Всё своё детство я работал на пристани. Мой отец был плотником, и я часто помогал ему в работе. Ремонт и оснастка кораблей было процветающим ремеслом в городе ночи, поэтому мы не нуждались и к моему совершеннолетию даже имели весьма завидное для простых ремесленников состояние. У моего отца была мечта.
Всю жизнь имеющий дело с кораблями, он ещё ни разу не бывал на борту, хотя желал этого больше всего на свете. И вот однажды в гавань Дэглджоса заплыл разбитый барк. Он был настолько потрёпан, что было совершенно непонятно, за счёт чего он до сих пор держится на плаву. «Ищущий ветра» — было выгравировано на корме. На борту не было ни души. Помимо ничем не примечательных вещей, в одной из кают мы с отцом обнаружили кожаный кошель с надписью «Паки да’Барал». Внутри был тёплый камень. Чёрный, похожий на оникс, он переливался бликами так, словно вовсе не был безжизненным. Мы отнесли находку ювелиру, но, не узнав в ней ничего драгоценного, тот отказался у нас её купить.
Отец оставил камень себе. Ему нравилось то тепло, что он излучал. Иногда он мог часами, забыв о работе, вглядываться в переплетения солнечных бликов и отражений.
На ничейный корабль почти никто не претендовал. Только лорд Вэллам, правитель Дэглджоса, предъявил свои права на него, да и то лишь для того, чтобы взять денег с нас за выкуп общественного имущества. Отец заплатил, и с тех пор «Ищущий ветра» стал принадлежать нам. Долгими месяцами в ущерб работе мы собирали корабль заново. Это было не намного проще, нежели собрать всё с чистого листа, и не намного дешевле, нежели приобрести уже готовое судно. Но и деньги и время найдутся, когда перед глазами стоит мечта.
Прошло чуть меньше года, прежде чем мы смогли наконец спустить нового «Ищущего ветра» на воду. Это было незабываемым зрелищем. Я никогда ещё не видел отца таким счастливым. Он стоял за штурвалом, вглядываясь в предзакатный горизонт. Я не знаю, что он там видел. Быть может, он представлял приключения, о которых всегда мечтал, живя в тесной лачуге портового квартала. Может, перед его взором вставали далёкие берега, не запятнанные следами человека, неизведанные, таинственные страны. Если это так, то я тоже видел их.
На оставшиеся деньги мы наняли команду и приобрели патент Торговой Лиги. Благодаря последнему мы могли забыть о прежнем ремесле — торговля в Воллейском море всегда была вершиной прибыльности. В своё первое плавание переродившийся «Ищущий ветра» отправился почти сразу, как только мы смогли договориться о заказе. Лига поручила нам доставить груз в Маркас. Путь был сравнительно близок, невелика была и оплата.
Однако ждать более ценного заказа мы не могли, ведь надо было чем-то платить и кормить команду, а нажитые долгими трудами деньги быстро утекали. Так мы отправились в плавание. Но стоило гавани скрыться за горизонтом, отец ушёл и заперся в капитанской каюте. Я не мог этого понять, ведь он так мечтал выйти наконец в открытое море. Оставив управление штурману, я спустился и постучался. Отец открыл дверь, и я увидел необычайно бледное, блестящее от пота лицо. Тогда я узнал, что у него морская болезнь. Мой несчастный отец! Думаю, в тот день в его душе рухнул прежний мир. Он так мечтал о морских путешествиях, но стоило ему ступить на борт, как мечта превратилась для него в кошмар. Настроение было подавленное, и я отправился в свою каюту.
Мне никак не удавалось уснуть. Боль и сожаление переполняли мою душу. Я с детства не был чувствительным и эмоциональным: я рос в семье принуждённых терпеть. Но этой ночью я не мог сдержать слёз. Перед глазами вставало мертвенно-бледное лицо самого родного мне человека, крушение надежд, отражённое в его глазах.
— Я возродил демона! — вдруг послышалось с палубы.
Я узнал голос отца. Мгновенно вскочив с постели, я бросился из каюты и выбежал наружу. Команда столпилась у левого борта. Волнение переполнило мою душу, в голову тут же полезли невыносимые мысли. Дрожащим голосом я спросил что произошло. Обернувшиеся матросы смотрели на меня, не решаясь что-либо сказать. Кто-то опускал глаза, кто-то отводил взгляд в сторону.
— Ваш отец выбросился за борт, — произнёс, наконец, один и после паузы продолжил, — я видел, как он выкинул в воду какой-то камень. Я подошёл ближе, чтобы спросить, что он делает, но не успел я приблизиться, как он пробормотал: «Оно не потонет. Но я потону». С этими словами он бросился в воду. Я хотел было прыгнуть за ним, но тут увидел, как он хватает что-то с поверхности воды, проглатывает и тут же скрывается под водой. Он так и не вынырнул. Простите, господин, но если бы я кинулся его спасать, он уволок бы на дно и меня.
Я был вне себя от гнева. Матрос, которого я винил в смерти моего отца, был выгнан из команды, лишь только мы причалили к Маркасу. Как я был наивен! Только сейчас я понимаю, что в смерти отца было виновато нечто гораздо более могущественное и ужасное. Но я ушёл от повествования.
Надеюсь, читатель, прошедший невесть какие испытания, чтобы добраться до этих забытых богом вод, извинит меня за это отступление, тем более, что оно имеет непосредственное отношение к случившемуся на этом корабле позднее.
Итак, мы плыли вровень со вторым кораблём на протяжении двух дней.
Погода была замечательная. Потоки спокойного бриза наполняли паруса, заставляя их нести нас вперёд к заветной цели. Но стоило наступить ночи второго дня, как разразился дикий шторм. К счастью, мы не отплывали далеко от берега и успели, опустив паруса, догрести до него. Однако то, что случилось с торговым судном, сопровождавшим нас, так, видимо, и останется тайной. Как только шторм прошёл и засияли первые лучи солнца, перед нами предстало ужасное зрелище: утренний прилив оставлял на берегу всё новые и новые обломки и ящики с продовольствием. Тем не менее, за полдня, что мы их вылавливали, нам не повстречалось ни одного матроса с того корабля, живого или мёртвого. Многие говорили, что той ночью среди шелеста дождя и шума бушующего моря они слышали душераздирающие крики людей и треск ломавшегося дерева… Что ж, тогда разбиться о скалы — самое лучшее, что могло случиться с несчастным судном. Да упокоит их души Один. Однако, если их и правда поймал Арнайхо, даже всемогущий не сможет спасти души наших друзей от гниения в нижнем мире.
Как бы то ни было, теперь, когда у нас не было шансов добраться до Воллейского моря живыми, нужно было срочно сворачивать обратно в Амстрад и, взяв деньги у ростовщиков, нанять какое-нибудь другое судно. Мы вернулись на корабль и подняли паруса, но тогда нам открылось самое страшное — ни одно дуновение ветра больше не беспокоило их. На море царил абсолютный штиль. Сначала я не сильно переживал по этому поводу, ведь продовольствия хватало ещё как минимум на три дня, тогда как назад мы вполне сможем вернуться за два дня. Однако миновали сутки, а поднятые паруса за это время не подхватили даже лёгкого бриза. Тогда поздним вечером мне пришлось отдать приказ налечь на вёсла, так как оставаться там, где прошлую ночь был разбит в щепки корабль, было страшно даже мне.
До наступления сумерек мы уплыли назад ровно настолько, чтобы место вчерашнего крушения исчезло из виду. Да, если ветер так и не поднимется, мы будем вынуждены высадиться на берег и искать пропитания там. За день усиленной работы вёслами команда настолько устала, что никто так и не остался бодрствовать. Да и был ли в этом смысл? Эти воды посещались кораблями так же часто, как земли, прилегающие к ним, людьми. Однако той ночью мы последний раз видели берег, так как на утро всё, что мы могли наблюдать, — ровная водная гладь, простирающаяся вплоть до самого горизонта.
Нельзя сказать, что тогда я стал всерьёз подумывать о нелёгкости своего положения, но складывающиеся обстоятельства стали заботить меня всё больше. Череда неудач, случайных лишь на первый взгляд, продолжалась, не зная конца. Дождавшись сумерек, я, ориентируясь по звёздному небу, попытался определить, где должен находиться берег, который теперь был единственным, что могло спасти нас от гибели. Однако несмотря на то, что команда гребла всю ночь, ничего, кроме водной пустыни, нам так и не встретилось. Чтобы продержаться ещё хотя бы сутки, я приказал сократить рацион и стал ждать следующей ночи, чтобы вновь попытаться найти курс по звёздам.
Теперь я должен был признать, что положение, в которое завела меня судьба и собственная жадность, оказалось незавидным. Я готов был поклясться, что мы гребём в нужном направлении, но то, что мы до сих пор не достигли берега, наталкивало на мысли весьма скверные. Если мы не гребём к цели, значит, мы гребём от неё. Неужели даже звёзды изменили своё положение в гибель нам? О, Один, неужели мы заслужили это? Всемогущий забыл о нас или среди этих вод наши молитвы не доходят до небес? Я смотрел на небо.
Обманчивые звёзды сияли, предательски указывая ложный путь. Я приказал грести в обратную сторону.
Мне самому неприятно было признавать, что всё это время мы плыли не в ту сторону, а уж команда восприняла мой приказ взять курс назад как издёвку сумасшедшего. Мне всё отчётливее было видно, что мои люди начинают роптать. Горе сделало их подозрительными и раздражёнными, превратило в зверей. Я видел, как они дрались между собой, вспыхивая от крошечной обиды, подбрасывая в огонь ссоры груз вины за всё происходящее. Уверен, больше всего они винили меня, но винили молча. И это копило в них негодование, не давая ему выхода. Когда следующая попытка выбраться к берегу провалилась, как и прежние, я больше не мог игнорировать угрозу, исходящую от заговорщиков. Я чувствовал, что уже следующая неудача грозит обратиться бунтом, и у меня уже не оставалось другого выхода.
Собрав верную мне часть команды, я связал всех, кого подозревал в заговоре и велел бросить за борт. Теперь я стал убийцей. О, горе мне! Разве не заслуживаю я теперь той участи, что была уготована мне судьбой? Но я продолжал свои молитвы и чувствовал, что, услышь меня Один, он всё равно оставил бы нас погибать за наши грехи.
Как бы то ни было, оставшегося провианта хватало уже на полные сутки. Однако вскоре я пожалел о том, что выбросил заговорщиков в море, вместо того чтобы просто лишить их пайка, — теперь мне катастрофически не хватало гребцов, и за всю ночь корабль не преодолел ожидаемого пути. Впрочем, это сняло бы с моей души убийство и тут же повесило на неё грех ужаснее.
На следующий день мне пришлось объявить о том, что рацион вновь наполовину урезан. К моему удивлению команда восприняла это почти спокойно. Неужели и они отчаялись? Но кто-то вспомнил про груз, который мы везли из Амастрада. Если там находится что-то съедобное, этого могло хватить ещё на неделю. Как добропорядочный капитан, я отнёсся к этому предложению с презрением, но перед лицом смерти все способы хороши.
Мы спустились в трюм и распечатали один из ящиков. Он был полон песка. Вздохи удивления и разочарования вырвались у большинства ещё питавших надежду матросов. На наших глазах то, что раньше виделось невероятным стечением обстоятельств, стало обретать форму малопонятного расчёта. Открыв остальные ящики, мы убедились, что в них во всех находился лишь обыкновенный речной песок. Всемогущий Один! Значит, нас заманили в ловушку. Но зачем?
В тот день на корабле разразилась лихорадка. Подавленный, лишённый последней надежды, я перенёс все медикаменты и продовольствие в свою каюту. Повергнутая в отчаяние душа уже не боялась запятнать себя ещё одной подлостью. Но что я сделал? Лишь отсрочил свой черёд, лишь продлил полную горя и разочарований жизнь. Однако от одной только мысли о смерти меня бросало в дрожь. Перед глазами тут же вставала картина смерти отца, описанная матросом. Как хорошо, что я не видел это своими глазами.
Я заперся в своей каюте. Команда тут же уличила меня в краже, и мне пришлось долгое время удерживать оборону. К счастью, оружие было только у меня. Вскоре я понял, что лихорадкой от матросов заразиться не успел, однако выходить и предлагать перемирье взамен на лекарства так и не рискнул. Прошло около двух дней, прежде чем я решился выйти из каюты. Весь экипаж, очевидно, был уже мёртв. Да упокоит Один их души. Они были славными матросами.
Теперь я остался совсем один в совершенно безвыходной ситуации. Не знаю, что за мысли управляли тогда мною. Я отправился в трюм, чтобы перерыть ящики с песком. Мне хотелось найти хоть что-то, способное доказать, что незнакомец послал меня на верную смерть непреднамеренно. Но то, что я нашёл на дне одного из ящиков, лишь усилило моё отчаяние, добавив к нему ужас. Это был кожаный мешочек с надписью «Рейен да’Лиен». Внутри был чёрный переливающийся светом камень. Тот камень, что нашли в «Ищущем ветра» многие годы назад, с одним лишь изменением. На гладкой поверхности отпечатались рубцы — следы зуб. Всемогущий Один, это камень моего отца.
Торбейн захлопнул и бросил журнал на стол. Один из матросов обернулся и с удивлением взглянул на капитана.
— Что-то вычитали?
Торбейн смотрел сквозь него.
— Чувствуешь, — произнёс он задумчиво, — здесь витает смрад проклятья. Нам пора уходить.
Поделиться книгой: