Чужая тень

Иванов. Начинаю забывать. По милости вашего родителя, который уже третий год не пускает меня в экспедиции. Он превратил меня из охотника за микробами в шеф-повара на своей дьявольской кухне.

Трубников. Можно подумать, что он действительно стоит в колпаке у плиты. У него теперь одних лаборантов пятнадцать!

Иванов. Это не меняет дела. Я только и занят тем, что день и ночь варю и выращиваю ему микробов для его бесконечных опытов. Хоть бы они скорей кончились!

Трубников. И что дальше?

Иванов. А дальше я, наконец, опять уеду в свои пески и пустыни и буду ежедневно вместо вас видеть сусликов и песчанок, что для меня несравненно приятнее.

Трубников. Не выйдет. Когда я закончу свой последний опыт, ваши суслики и песчанки с их чумными микробами станут безопасными, как кузнечики, и вам незачем будет скитаться по вашим обожаемым пустыням.

Иванов (Лене). Если бы ваш отец с каждым годом не подходил все ближе к замечательному, на мой взгляд, открытию, я бы давно ушел от него, потому что, к сожалению, с каждым годом люблю его все меньше. (Выходит и тотчас же снова приотворяет дверь.) Имейте в виду: только по письменному распоряжению. (Скрывается.)

Ольга Александровна. О чем это он?

Трубников. Да тут с посещением Окунева… Обычные его заскоки… (Обняв за плечи Ольгу Александровну и Лену.) Ну, милые мои, наконец-то опять все вместе, а? (Лене.) Почему ты в военном?

Лена. Мне захотелось в первый раз после войны прийти сюда, откуда я уходила на войну, вот так, в военном. Один раз в военном, а потом уже все равно. Тетя Оля, ты понимаешь это?

Ольга Александровна. Я никогда не была военной.

Лена. Ну просто как женщина.

Ольга Александровна. Как женщина понимаю: тебе это идет!

Лена. Я даже не заметила, как уснула вчера.

Трубников. Как сурок, в два счета.

Ольга Александровна. Отец поднял тебя с дивана и на руках отнес в спальню.

Лена. Правда? Значит, ты все еще такой же сильный?

Ольга Александровна. Все по-старому: каждое утро гимнастика, каждое воскресенье на весь день уходит с Федором Федоровичем на лыжах.

Лена. Ходите весь день на лыжах и бранитесь?

Трубников. На лыжах — нет: на лоне природы он смягчается.

Лена. По-моему, раньше он был добрее.

Трубников. Раньше он был моложе. А сейчас нам с ним по пятьдесят четыре, а он хотя уже и профессор, но, в сущности, все еще только превосходный, но ординарный исполнитель моих идей. Ему начинает казаться, что жизнь, такая, какой она была задумана, не удалась. А это портит характер.

Ольга Александровна. Потому, что ты не стесняешься и постоянно даешь ему это чувствовать.

Трубников. Ну, конечно, если бы он работал в твоем отделе, то при помощи твоих реверансов всем, вплоть до уборщиц, — «наш отдел, наш опыт, наша идея, наш успех», — ты бы ему позолотила пилюлю.

Ольга Александровна. Я никому не золочу пилюль. Я просто считаю…

Трубников. Оставим этот спор, он утомительно повторяется.

Лена. Вот как! Вы стали спорить? Это новость.

Трубников. О, у нас новостей хоть отбавляй! В особенности с тех пор, как Ольга Александровна стала молодым кандидатом партии…

Ольга Александровна. Не смей говорить об этом в ироническом тоне!

Трубников. Какая уж тут ирония! Я говорю об этом с трепетом. (Лене.) Твоя тетка недавно публично «проработала» меня на партийном собрании.

Лена. И ты, я вижу, сердишься?

Трубников. Нет, я просто считаю, что значительно проще было бы обменяться нам с ней мнениями дома, за утренним чаем.

Лена. Пока что сегодня я пила чай одна, вы оба уже удрали в институт. Честно говоря, могли бы разбудить или подождать. Все-таки я не была дома четыре года.

Трубников. Ничего не поделаешь! Привычка — вторая натура. Двадцать лет каждый день в десять я здесь, за этим столом.

Лена. Не считая трех лет эвакуации.

Трубников. Почему? Только другой город, другая комната и другой стол. Я оставался самим собой. (Телефонный звонок. Снимает трубку.) Да. Здравствуйте, Виктор Борисович! Вы внизу?.. Нет, не раздевайтесь, я сам спущусь. Мы пойдем в лабораторию, это надо через двор. (Кладет трубку.) Приехал Окунев. Я похожу с ним по институту и вернусь. Вы будете здесь?

Ольга Александровна. Если ты недолго. В одиннадцать у меня будут готовы свинки для прививок, тогда я уведу Лену к себе.

Трубников. Ну, если не дождетесь, то до обеда. (Выходит.)

Лена (садясь за письменный стол). Вот здесь он сидит и работает… Все, как раньше: нож для бумаги прямо, закладки слева, карандаши справа… Что это? Очки? Разве он их носит?

Ольга Александровна. Только когда работает.

Лена. Все равно. Бедный папа, он всегда так гордился своими глазами охотника!..

Ольга Александровна. Он удивительно много работал эти годы.

Лена. А ты, как всегда, — только о его работе и ничего о своей, ничего о себе.

Ольга Александровна. А что мне сказать о себе, кроме того, что я двадцать шесть лет рядом с ним!

Лена. Старая песня! Двадцать шесть лет назад ты была четырнадцатилетней девочкой, которая мыла ему пробирки. А теперь ты его заместитель по научной части.

Ольга Александровна. Вот к этому я как раз еще и не привыкла.

Лена. За три года?

Ольга Александровна. Да. Когда ему намекнули, что неудобно одному занимать две должности, он, не колеблясь, оставил за собой директорскую, а заместителем по научной части провел меня, просто для того, чтобы ему не назначили кого-нибудь другого. По существу, я заведую своим отделом — и все. Когда же надо представлять институт в целом, он все берет на себя.

Лена. А ты для него по-прежнему только девочка, которая моет ему пробирки?

Ольга Александровна. Нам с ним уже поздно ссориться. Я привыкла к нему ровно настолько, чтобы все замечать и уже ни на что не сердиться.

Лена. А я, кажется, отвыкла настолько, чтобы и замечать, и сердиться. Я буду работать здесь у вас и ссориться с вами. (Пауза.) Если бы ты знала, как я соскучилась по этому неуютному, милому дому с его длинными окнами, нудными коридорами и запахом вареных микробов! Как часто я вспоминала о нем в армии!

Ольга Александровна. Значит, врачебная практика не выветрила из тебя фамильной страсти к микробиологии?

Лена. Нет. Чем больше я лечила болезней, тем больше мне хотелось, чтобы их вообще не было.

Ольга Александровна. Кажется, мы наконец близки к этому.

Лена. К тому, что не будет болезней?

Ольга Александровна. Нет. Пока хотя бы к тому, что многие из них будут практически не страшны после наших прививок. Наш институт на пороге большого открытия. То есть, вернее, оно в принципе уже наметилось, и нам осталось только поочередно подтверждать его на разных болезнях. На это уйдут, конечно, еще годы и годы, но…

Лена. Ты не писала мне.

Ольга Александровна. Я писала тебе, что мы работаем. Что же еще писать, пока все не кончено? Ты помнишь, как отец еще лет десять назад выдвинул предположение, что должен существовать один общий метод, по которому можно почти безгранично изменять заразную силу любых микробов, ослаблять и усиливать, гонять ее, как ртуть в термометре, и вниз и вверх от нуля.

Лена. Я прекрасно помню, но на моей памяти все это оставалось еще только теорией…

Ольга Александровна. Первое подтверждение мы получили три года назад. Пользуясь одним и тем же общим методом, мы добились громадного усиления заразности самых разных микробов.

Лена. Да, но что это вам дало? Чтобы получить прививки, нужно же, наоборот, громадное ослабление заразности микробов. Или я в своих госпиталях совершенно все перезабыла?

Ольга Александровна. Перезабыла. Здесь важен общий принцип. Раз мы сумели поднять ртуть вверх, рано или поздно мы должны были научиться сбрасывать ее вниз. Год назад мы ослабили заразность первого микроба, полгода назад — второго, шесть недель назад — третьего. Наш метод еще нуждается в поправках: то тут, то там он еще дает осечки. Но одно несомненно: это уже метод. Скоро мы уже не будем, как раньше, десятками лет бродить наугад, в потемках, чтобы, наконец, раз в полстолетие найти одну, вполне надежную прививку. У нас будет в руках метод, при помощи которого мы рано или поздно обезопасим все болезни. Ты смело можешь гордиться своим отцом, несмотря на его скверный характер.

Лена. С чего вы начали?

Ольга Александровна. С самого тяжелого, с чумы. И сейчас, после тысячи опытов на животных, мы неделю назад приняли на ученом совете решение, что имеем право испытать это на человеке, сделать ему нашу прививку, а вслед за этим заразить его чумой.

Лена. И все-таки это страшно!

Ольга Александровна. И все-таки через это надо перешагнуть!

Лена. А скажи, пожалуйста…

Трубников (входя и придерживая за собой дверь). Прошу сюда!

Вслед за ним входит Виктор Борисович Окунев, видный сорокапятилетний человек, очень уверенно держащийся. Он близорук, но не носит очков, и от этого у него привычка щурить глаза, отчего лицо его часто принимает насмешливое выражение.

Окунев. Здравствуйте, Ольга Александровна! Богатой быть: я вас в первую секунду не узнал.

Ольга Александровна. Не мудрено. Вы меня не видели двадцать лет.

Окунев. Девятнадцать. (Внимательно разглядывает ее.) Вот вы какая стали! Живете затворницей, в Москву ни ногой. Летом приезжал сюда, а вы в отпуск укатили. Где же вас увидишь?

Трубников (беря за локоть Лену). Познакомьтесь, Виктор Борисович, моя дочь!

Окунев. Очень приятно. То есть что приятно? Не только вас видеть, но и то, что вы так похожи на Ольгу Александровну в юности, когда я был в здешнем университете студентом четвертого курса, а она только еще поступала на первый. Да, да, представьте себе, этот немолодой грузный мужчина был когда-то студентом четвертого курса. Странно, но так. (Ольге Александровне.) Вспоминаете молодые годы?

Ольга Александровна. Нет. Вспоминать молодые годы — это привилегия старости. А я пока еще ее не чувствую.

Окунев. Женщина, женщина! Прежде всего женщина!

Ольга Александровна. Конечно. А как бы вы думали?

Окунев. Я вас спросил, как ученого, вспоминаете ли вы наши студенческие годы?

Ольга Александровна. А вы в следующий раз предупреждайте, что спрашиваете меня как ученого. Как ученый вспоминаю.

Окунев (глядя на Лену). Как похожа! Молодой врач? Демобилизовались?

Лена. Да.

Окунев. Где будете устраиваться? Здесь или в Москве? Если в Москве (Трубникову), все, что в моей власти…

Лена. Нет, я здесь, в институте. Меня ведь только война на время сделала практикующим врачом.

Ольга Александровна (взглянув на часы). Увы, мне пора в лабораторию. (Окуневу.) Может быть, пообедаем у нас дома?

Окунев. Спасибо большое, но уезжаю сегодня с семичасовым. Дела! Пять должностей! Целых. Не считая половинок.

Ольга Александровна. По какой же из пяти вы пожаловали к нам?

Окунев. На этот раз по службе в ученом совете. То есть по службе-то, собственно, только в университете, а к вам, честно говоря, просто из любопытства, ну, и, конечно, из-за желания повидать вас обоих, Сергей Александрович свидетель: вчера я рвался увидеть вас!

Ольга Александровна. Я работала в боксе с прививкой особо опасных инфекций. Если бы вас пустили ко мне туда, вам пришлось бы десять дней не выезжать из города, что вас едва ли бы устроило.

Окунев. Да, да, вспоминаю эти правила. Их, помнится, ввели после одного печального происшествия.

Трубников. Совершенно верно. Тогда раз и навсегда решили, что в случае заражения кого-нибудь из нас — круг опасности должен быть замкнут в одном городе.

Окунев. И у вас, бедняг, после каждого лабораторного опыта десять дней, утром и вечером, градусник подмышкой и ни шагу из города? Надоедает?

Трубников. Иногда. Особенно когда москвичи забывают об особенностях нашей работы и присылают тебе вызов на какой-нибудь съезд или конференцию за два дня до начала. А ты только что «оскоромился» своими микробами и не можешь выехать раньше чем через неделю.

Ольга Александровна. Ну, я все-таки двинулась, а то Марья Трофимовна будет распекать меня за опоздание.

Окунев. Кто это Марья Трофимовна?

Ольга Александровна. Моя лаборантка.

Окунев. Строгая?

Ольга Александровна. Очень. Уже девятнадцать лет держит меня в страхе Божием. До свидания.

Окунев. Всего доброго.

Ольга Александровна и Лена выходят. Трубников жестом приглашает Окунева занять одно из мягких кресел у стола и сам опускается в другое. Оба с минуту молчат.

Ну что ж, теперь о главном?