Империя желания

Гвинет делает шаг в сторону комнаты отца, но ноги её не держат, и она шатается. Я ловлю ее за плечо, прежде чем она упадет, моя рука обхватывает ее плечи, чтобы поддержать.

— Все хорошо, — голос у нее низкий, даже вялый.

Я отпускаю ее, как только у нее получается удержать равновесие. Последнее, что я хочу сделать, это прикоснуться к ней.

Или быть рядом.

Но ее состояние ненормальное и требует наблюдения. Можно с уверенностью сказать, что Кингсли был… есть… ее мир, а не только отец. Он ее мать, брат и лучший друг, так что нет, я ни на секунду не верю, что с ней все в порядке.

Шаги Гвинет тяжелые и неестественные, пока она идет в комнату. Она стоит перед стеклом и замирает, даже не моргает и не дышит нормально. Ее грудь странным образом поднимается и опускается, и она почти задыхается.

Я подхожу к ней и наблюдаю за сценой, которая повлияла на ее реакцию.

Вид на больничную койку такой же зловещий, как жидкость, которая медленно течет в его вены из капельницы.

Рука Кинга в гипсе, а грудь забинтована, но это еще не самое худшее: узоры синего, фиолетового и розового цветов, покрывающая его лицо и виски; порезы на лбу и на шее. Ужасающая сцена выделяет мельчайшие уродливые детали на фоне белизны простыней и бинтов.

— Папа… — подбородок Гвинет дрожит, и она стучит обеими руками по стеклу. — Эй, просыпайся. Ты сказал, что завтра мы вместе пообедаем. Я даже выбрала себе наряд на день. Знаешь, это заняло у меня много времени, так что ты не можешь просто бросить меня.

Я отступаю, не желая прерывать этот момент, но все еще слышу ее голос. Боль в нем, отчаяние, скрывающееся за этим, отрицание, сковывающее её.

Все.

— Папа… перестань притворяться спящим. Ты жаворонок, помнишь? Ты ненавидишь слишком много спать, — она впивается ногтями в стекло. — Папа… ты обещал никогда не оставлять меня. Ты сказал, что ты не она, верно? Ты не безответственный, как мама, не жесток, как она, или бессердечен. Ты… ты мой отец. Мой лучший друг и все такое. Лучшие друзья не ложатся спать без предупреждения, так что просыпайтесь! Проснись, папа!

Она бьет кулаками по стеклу с нарастающей силой, отчего ее стройные плечи трясутся.

Чем дольше она зовет Кинга, тем больше её голос становится хриплым и горьким. Отрицание проявляется в каждом крике и ударе.

Я подхожу к ней и протягиваю руку, но затем останавливаюсь. Я не должен прикасаться к Гвинет. Ни по какой причине.

Но если я не остановлю ее, она сломает руки или упадет в яму, в которой ее никто не найдет.

Вот что она делает, когда ошеломлена. Она прячется. И делает это так хорошо, что до нее невозможно дозвониться, если только она не позволит найти себя.

Я не думаю о лишних мыслях, когда хватаю ее за плечо.

— Тебе нужно остановиться, Гвинет.

— Отпусти меня. Все хорошо. — она разворачивает плечо, пытаясь ослабить мою хватку, но я только сжимаю ее.

— Твой отец в коме. Ты не может быть в порядке.

— Он не в коме. Он проснется, — она снова стучит ладонью по окну. — Проснись, папа. Это неправда. Проснись!

Она начинает размахивать руками, и я узнаю признаки панической атаки, когда они медленно проявляются у неё. Одышка, капли пота на лбу и дрожание губ. Она, вероятно, даже не осознает, что ее психика висит на грани.

Я хватаю ее за другое плечо и разворачиваю к себе лицом.

— Гвинет, стой.

Она вздрагивает, все ее тело дрожит. Я, наверное, не должен был быть таким суровым, но это сработало.

Ее руки опускаются по бокам, но тряска не прекращается. Во всяком случае, это всё подсознательно и без каких-либо явных закономерностей. Она смотрит на меня завораживающими серо-голубыми глазами, с вкраплениями зеленого, которое пытается выглянуть наружу.

Чёрт, этот её взгляд

Она смотрит на меня, будто я бог со всеми ответами и решениями. Словно я единственный, кто может все исправить.

И я всегда ненавидел то, как Гвинет смотрит на меня. Поправка, стал ненавидеть с момента вечеринки по поводу ее восемнадцатилетия, когда она разрушила кирпичную стену, разделявшую нас.

Почему она видит во мне бога? Потому что это определенно замаскированный демон.

— Это неправда. Скажи мне, что это неправда, Нейт.

Я должен сделать ей выговор за то, что она не называет меня дядей, как я обычно делаю, но сейчас не время и не место.

— Отрицание тебе не поможет. Чем раньше ты примешь реальность, тем быстрее сможешь с ней справиться.

— Нет, — ей зубы скрипят, затем издает еще одно тревожное: — Нет…

— Отпусти это, Гвинет, — я стараюсь смягчить свой тон, насколько могу, но он все равно остается твердым. Как всегда.

Она снова качает головой, такая кроткая, слабая, будто не может выдержать моих прикосновений. До сих пор я никогда не замечал, какая она маленькая по сравнению со мной.

Какая хрупкая.

Собственно, однажды я сделал это. Когда она прижалась ко мне, оставив поцелуй на моих губах.

Но я не должен об этом думать. Я не должен думать о том, какая дочь моего лучшего друга маленькая или как она себя чувствует в моих объятьях, особенно когда мы стоим перед его больничной палатой.

На моей челюсти сжимается мускул, и я ослабляю хватку на ее плечах, начиная отходить от нее.

Однако я не готов к тому, что она делает.

Полностью застав врасплох.

Прямо как два года назад.

Гвинет бросается на меня и обнимает обеими руками за талию. И, будто этого недостаточно, утыкается своим влажным лицом мне в грудь.

Я чувствую, как влага прилипает к моей рубашке и просачивается на кожу. Но это еще не все, нет. Это похоже на кислоту, растапливающую плоть и кости, и тянущуюся к органу, который, как мне казалось, функционировал только для перекачивания крови.

Если раньше моя челюсть сжималась, теперь я чувствую, что она сломается из-за того, как сильно я стискиваю зубы.

— Гвинет, отпусти меня.

Она вонзает ногти в ткань моей куртки, задевая мою спину, и качает головой.

Она похожа на лист, который вот-вот разнесет ветром и порвется на куски.

— Одну минуту… — шепчет она мне в грудь.

— Гвинет, — предупреждаю я гортанным и сильным голосом, и могу сказать, что она чувствует, что это исходит оттуда, куда уткнулось ее лицо.

— Пожалуйста… у меня нет никого, кроме тебя.

Ее заявление заставляет меня задуматься. Правда, скрывающаяся за ее словами, глубоко поражает меня в том укромном уголке, который она выкапывала для себя с восемнадцати лет.

Блядь. Это так.

После ухода Кингсли у нее нет никого, кроме меня.

Я позволил этой информации проникнуть в суть, вспоминая его последние слова мне по телефону. Тот факт, что я должен заботиться о ней.

Позаботиться о его долбаной дочери.

Я забываю, что должен отталкивать ее, сбрасывать с себя. Поэтому Гвинет интерпретирует мое молчание как одобрение и делает то, что у неё получается лучше всего.

Допускает вольности.

Она прижимается своим телом к ​​моему, дыша прямо в грудь. И запах ванили пронизывает меня до костей. Звук ее плача тихий, тревожный, и я знаю, что не каждый день она показывает эту свою сторону кому-либо. Особенно мне.

Я позволил ей горевать, позволил сбросить лишнюю энергию с ее груди, потому что, если она этого не сделает, то взорвется.

Но я не дотрагиваюсь до неё, не обнимаю в ответ и уж точно не утешаю. Я держу руки по обе стороны от себя, и мое тело окоченело, источая неприятные флюиды.

Либо она не замечает их, либо ей плевать, потому что она обнимает меня ещё крепче. Эта девушка не видит границ.

Я смотрю поверх ее головы, через окно, на неподвижное тело Кингсли и глубоко вздыхаю, но даже это смешивается с ее тихим сопением.

Все запутано ее болезненным голосом, мягким телом и запахом долбанной ванили. Но мое внимание остается на мужчине, лежащем на чем-то вроде смертного одра.

Для такого умного человека ты сделал такую ​​чертову глупость, Кинг. Тебе никогда не следовало доверять ее мне.

Глава 5

Натаниэль

Гвинет засыпает.

После такой долгой борьбы и простоя часами перед комнатой Кингсли она проиграла физическую битву и упала на один из стульев в зоне ожидания.

Я сказал ей, что она может пойти домой, но она яростно покачала головой, прижала колени к груди и закрыла глаза.

Вот почему ещё чуть-чуть и её теле упадет вперед.

Я кладу палец ей на лоб и отталкиваю, чтобы она не упала на землю. Этот легкий контакт, всего лишь проклятый палец, и все же мне кажется, что моя кожа загорелась, и теперь пламя распространяется по всему моему телу.

Оглядываясь назад, я не должен был позволять ей обнять меня. Или мне следовало оттолкнуть ее раньше. Потому что теперь даже простое прикосновение вызывает воспоминания о ее теле, прижатом к моей груди.

Оно у неё стройное, и я не могу перестать думать о том, какая она маленькая по сравнению со мной.

Я сжимаю кулак и закрываю глаза, чтобы прогнать мыли. Не работает. Потому что, несмотря на то, что она вне поля зрения, ее аромат цепляется за меня так же упорно, как и его хозяйка.

Ваниль мне никогда не нравилась — ни в чем. И все же это единственное, что я чувствую.

Убедившись, что она не упадет, я отпускаю ее. Она падает боком на стул, все еще прижимая колени к груди в некотором самоуспокоении.

— Папа… — бормочет она во сне, по ее щеке катится слеза.

После того, как она плакала ранее, можно было подумать, что у нее не осталось слез, но горе действует загадочным образом. Может, она никогда не перестанет плакать. Возможно, это событие изменит ту жизнь, которую она знала до этого момента.

А я чертовски уверен, что это оставит вмятины на моей собственной жизни.

Я снимаю куртку и накидываю на нее. Предполагалось, что это будет единичное движение, но меня застали врасплох. Снова.

Ее рука тянется к моей, и она хватает ее стальным захватом, хотя ее глаза остаются закрытыми.

— Не уходи…

Преследуемый ропот наполнен такой болью и горем. Может, это мольба, а может, это ее просьба, как раньше.

Вот почему мне не нравится видится с Гвинет, и я сделал все, что в моих силах, чтобы как можно больше не пересекаться с ней в течение последних двух лет.

Она больше не тот невинный маленький ребенок, которого я знал всю ее жизнь, хотя невинность все еще сохраняется. Она не тот ребенок, который просил меня скрывать вещи от ее отца, потому что не хотела причинить ему боль.

Все это прекратилось, когда она перестала вести себя как ребенок — по крайней мере, по отношению ко мне.

У нее есть способ втиснуться в любую броню, какой бы прочной и непробиваемой она ни казалась. Она даже не использует грубую силу. Ее методы мягкие, невинные, даже нескоординированные.

Я бы хотел, чтобы это была тактика или лукавость. Я бы понял это и положил этому конец. Самая обреченная часть состоит в том, что это настоящая гребаная решимость.

В этом она похожа на Кинга. Как и он, она не остановится, пока не получит то, что хочет. Неважно, сколько раз я ее отталкиваю, она отряхивается и проскальзывает обратно.

Если я сделаю ее невидимкой для себя, она просто включит выключатель и загорится ярче, чем раньше.

Если я проигнорирую ее, она все равно будет выделяться своим маленьким телом, яркими глазами и чертовым запахом ванили.

Прядь ее огненных волос прилипает ко лбу, почти попадая в глаза. Я протягиваю руку, чтобы убрать её, хотя мне не следовало прикасаться к ней.

Даже если сделать это значит пройти сквозь огонь и точно быть уверенным, что я сгорю.

На мгновение это не имеет значения.

Всего один момент. Одна секунда. Последствия размываются, и мой дикий инстинкт берет верх.

Когда я был моложе, то полагался на этот инстинкт, чтобы набирать клиентов, выигрывать дела и добираться до вершины. Мой инстинкт — один из моих самых ценных активов. Он не лжет и всегда видит наперед, прежде чем мой разум успевает догнать его.