- Что дома осталось, то другу досталось. - Матрос будто пропел эти слова, а меня они кольнули. - Все это чепуха, - убедительно и как-то отрешенно добавил он, и лицо его так погрустнело, что сразу стало меньше веснушек. - Была у меня любовь... С седьмого класса дразнили нас "тили-тили тесто, жених и невеста". На флот провожала - клялась: "Буду ждать, как Пенелопа, плыви, мой Одиссей..." А письма какие писала поэмы! А потом перестала писать. И концы в воду, как будто адрес забыла. Спасибо соседу - ввел меня в курс дела. Сообщил: "Любовь твоя уже тачку возит, друг любезный! Вышла замуж". Так что, - Валерий насмешливо взглянул мне в глаза, - это только по радио: "Вы служите, мы вас подождем..."

Странный парень. Сначала помог - обрадовал, а потом - невидимую мою рану разбередил.

- Да ты не смотри простоквашей, - хлопнул меня по плечу Валерий. Подумаешь, ну и не дождется твоя Пенелопа. На танцах - все девчонки наши, вот увидишь... А вообще тебе не повезло. И крепко не повезло... Вот я, когда выходил в первый раз, сразу нарвался на нарушителя.

Валерий на корабле человек уважаемый. Он считается заправским акустиком. "Из гармонистов всегда получаются талантливые акустики", сказал как-то командир. И эту его фразу Валерий носит с тех пор, как медаль.

- Да, полнейшая, кореш, невезуха. Вот мы в прошлый раз...

Слова "в прошлый раз" я слышал и от Афанасьева, который вступительной этой фразой поведал о случае годичной давности, и от штурманского электрика, рассказавшего историю не первой свежести. Но вот что сразу бросалось в глаза: никто из рассказчиков не выпячивал себя. В любом случае в центре эпизода оказывался Алексей Иванович.

- Так вот, - говорит Валерий, - в прошлый раз, перед твоим приходом на корабль, Афанасьев обнаружил на экране цель, и мы пошли на сближение. Сначала увидели на горизонте дым, а потом уже корабль - им оказался иностранный сейнер. Попал сразу в две неприятности. Первая: якобы случайно зашел в наши воды, а другая - пожар. Смотрим: из дверей и иллюминаторов бьет пламя. Рыбаки столпились на корме, по-своему что-то кричат. И без переводчика ясно: "Караул!" Перетащили мы их к себе на борт. Командир построил нас на палубе и спрашивает: "Кто пойдет на сейнер - шаг вперед!" Шагнули, разумеется, все. Но капитан-лейтенант взял с собой только двоих. Запустили выносной пожарный насос. Те наши трое то и дело выскакивали из отсеков, бушлаты друг на друге гасят - задымились уже. Видим, троим не управиться. Тогда командир разрешил другим добровольцам. Спасли судно... После собрал нас командир в кубрике. "Вот, - говорит, - система: вы спасли сейнер, жизнями рисковали, а капитан недоволен, страховку теперь не получит. И вообще не поймешь, кто у них за начальника". Командир сразу обратил внимание, что капитан перед одним из своих матросов в струнку вытягивается. Может, переодетый шеф разведки. Зоркий у нас командир.

- Тимошин, к командиру! - пробасил вдруг динамик.

Через минуту я был в знакомой каюте. Командир выглядел озабоченным.

- Вот что, Тимошин, - сказал он, - у нас тут прихворнул сигнальщик, подмените его на наблюдательной вахте.

Оказывается, кок затемпературил. Тот, который еще и сигнальщик. Недомогал в базе, но скрыл, не хотел оставаться на берегу.

"Очередной смене приготовиться на вахту!" Это и для нас с Валерием. Только он будет "смотреть" сквозь воду, слушать свой горизонт. А мне на мостик. "Подыши там и на мою долю", - попросил Афанасьев.

И вот я наверху. И признаться, не в восторге. Что такое наблюдатель правого борта? Древнеморской способ: сиди с биноклем и пяль глаза на воду. То ли дело экран локатора. Современность. Ни туман, ни темень не скроют нарушителя. Или вахта акустика: сидишь в наушниках в рубке, "видишь горизонт на много миль вокруг". Невидимые импульсы прошивают насквозь морскую толщу и, как посыльные, возвращаются на корабль. "Горизонт чист", - словно докладывают они, если ничего не встретили на своем пути. Но если наткнулись на корабль или подводную лодку, так "запоют", что опытному акустику ясно, кто и каким курсом торопится к нам в гости. В общем, сплошная наука и техника. А тут - бинокль, жалкий потомок подзорной трубы Колумба. Бинокль старый, в царапинах. Черная краска, когда-то лаково блестевшая на его корпусе, пооблезла, захватанная многими руками. Наверное, нарочно утиль дали: чего доброго, уронит, мол, салажонок в море. Но, приложив окуляры к глазам, я увидел, что ошибся. Сначала туманно, а потом стоило лишь чуть крутнуть на резкость, и волны, казалось, брызнули в стекла. Далекий для простого глаза горизонт теперь качнулся рядом, море как бы растеклось шире.

Мой сектор обзора оказался не так уж мал, как я представлял себе сначала. Угол в девяносто градусов - от форштевня до меня и перепендикуляром к правому борту - выглядел космически гигантским по сравнению с тем, что приводят в учебниках геометрии. Каждая сторона этого прямого угла определялась дальностью видимости моих глаз и окуляров бинокля, то есть в пять-шесть миль. На этом расстоянии мимо моего взора не имел право проскользнуть незамеченным ни один предмет: от корабля до бревна.

Пусть Афанасьев сидит и смотрит на экран локатора, с наслаждением думал я, то и дело прикладывая к глазам бинокль. Ведь если разобраться, он мне и полвахты не дал самостоятельно подежурить - торчал рядом и подстраховывал. А здесь не чей-нибудь, а мой горизонт, за который я в ответе перед командиром и всем кораблем.

Море было не больше двух баллов. Это я уже научился определять: на легком ветру как бы нехотя полоскался флаг и силился вытянуться вымпел. Зеленоватые волны бежали ровной чередой, не обгоняя и не опрокидывая друг друга. Дальше, к горизонту, они сливались в сплошную синеву, на которой изредка вспыхивали белопенные барашки.

Интересно, как выглядело море, когда со "Стремительного" заметили торпеду? Конечно, ее выдал след в воде, который бежал к борту такой маленькой смертоносной стрелой.

А эти барашки на волнах паслись мирно. Правда, бывает, напарываются корабли на мины, еще с той войны оставшиеся в море. Сорвалась когда-то в шторм такая тротиловая дура с минрепа и блуждает по морям, по волнам. Встреча с ней приятного не сулит. Хорошо, если впередсмотрящий вовремя заметит. Сколько их расстреляли из пулеметов и пушек, этих рогатых шаров смерти! Читал я и в книгах, и в кино видел. И тут мне пришла мысль, что, в общем-то, было бы даже здорово, если бы и мне попался сейчас на глаза обросший водорослями шар. "Справа по борту мина!" - крикнул бы я что есть мочи. Все выскочили бы на палубу, а она, косматая, уже возле борта. И расстреливать ее поздно. И тут командир сказал бы: "Матрос Тимошин, в воду! Отвести мину на безопасное расстояние!" Нет, командир не успел бы этого сказать. Я прыгнул бы сам и оттолкнул рогатое чудовище в сторону.

Если бы да кабы... Нет мин, их выловили другие моряки, те, что служили до нас. И здесь теперь тишь да гладь да божья благодать.

Я приставил бинокль и медленно повел взором по воображаемой дорожке - от волны к волне, от барашка к барашку, пядь за пядью просматривая свой сектор. И вдруг мне показалось, да, сначала только показалось, как в распаде волн мелькнул какой-то непонятный предмет. То ли веха, то ли торчком плывущее бревно. Плавник? Но, судя по бороздке, пенящейся следом, незнакомый предмет не просто плыл по волнам, а двигался самостоятельно.

"Справа десять перископ!" - хотел крикнуть я, но тут же одернул себя. Вот оконфузишься, засмеют. Ты что, скажут, не мог разглядеть бревно? Обернувшись, я увидел командира, который навел бинокль в том же направлении. И через секунду раздался его жесткий, властный голос:

- Справа пятнадцать! Перископ подводной лодки! Боевая тревога!

"Зевнул, - с ужасом подумал я. - Сейчас снимет с вахты - и позор!" Афанасьев рассказывал, что командир не прощает ни малейшей оплошности.

- Матрос Тимошин! - услышал я. - Усилить наблюдение.

Я приставил к глазам бинокль и от волнения долго не мог настроить резкость. Перед глазами туманно мельтешили волны.

А по трапу уже загремели каблуки. Посты докладывали о готовности:

- Первый боевой пост к бою готов!

- Второй боевой пост к бою готов!

Но почему боевая тревога? Почему "к бою"? Ведь подводная лодка, наверно, наша, советская.

И в этот момент послышались ровные, будто метрономом отчеканенные, фразы:

- На постах! Говорит командир. Вдоль границы наших территориальных вод следует подводная лодка НАТО. Боевая готовность...

Боевая готовность! Значит, в любую секунду можно услышать команду "Пли!". Значит, в любое мгновение сам ожидай удара. Я заметил, как командир сжал руками поручни.

Сейчас каждый маховичок, каждый рычаг управления на корабле был крепко стиснут десятками матросских рук. Десятки глаз впились в приборы, ожидая командирского слова.

Я представил, как напрягались сейчас и Афанасьев и Валерий, который должен держать подводную лодку в "контакте".

Чья все-таки лодка? По перископу не узнаешь. Вот так же когда-то смотрели на перископ командир и сигнальщик "Стремительного".

Под грозным взором перископа я вдруг ощутил себя шестикратно увеличенным и потому беспомощным и беззащитным. "Самое неприятное, вспомнились чьи-то слова, - увидеть рядом перископ. Ты видишь только эту чертову трубку, а она всего тебя от пяток до макушки. И может, в эту самую минуту тебе в бок уже выпущена торпеда".

- Дистанция? Пеленг? - поминутно запрашивал командир штурмана.

Подводная лодка шла вдоль пограничной линии, не меняя курса. Но стоило ей пересечь эту невидимую запретную черту...

"А вообще-то... - думал я, и от этой мысли у меня шевельнулись волосы под бескозыркой. - Вообще-то ей раз плюнуть, чтобы потопить наш сторожевик. Выпустит торпеду, и напрасно старушка ждет сына домой, ни за понюх табаку пойдешь ко дну. Вот "Стремительный" - другое дело. Тот хоть заслонил теплоход.

Да, ты можешь погибнуть, - заговорил, как бы вступая в спор, другой внутренний голос. - Не ты первый, не ты последний. Но с антенны твоего корабля уже слетели в эфир сигналы опасности. И по всему флоту, охраняющему эти воды, объявлена боевая готовность. Десятки наблюдательных станций ни на одну секунду не сводят сейчас глаз с подводной лодки, что акулой метнулась к нашей границе. Но первое "Пли!" произнесешь все же ты, дозорный моря".

- Пеленг, дистанция... - повторял штурман, не выпуская перископ из пеленгатора.

Наш корабль и подводная лодка шли строго параллельными курсами. И если бы не борозды от форштевня и не бурун за перископом, можно было подумать, что мы стоим на месте.

- Цель отклоняется, - произнес штурман.

Теперь уже и я увидел, как перископ повернул вправо в сторону нейтральных вод. И вдруг скрылся.

- Держать контакт с целью! - Это командир уже только гидроакустикам. Теперь лишь они способны следить за лодкой.

Много звуков у моря, но шорох крадущейся лодки они различат сразу. И еще долго будут слушать удаляющиеся "шаги" чужой субмарины.

Командир вытер взмокший лоб и сказал как-то очень буднично:

- Восвояси пошла, нахалка.

Когда я передавал вахту другому матросу, он взял бинокль и удивленно поднял брови:

- Ишь горячий какой! Ты его, случайно, не за пазухой держал?

В кубрике возле боевого листка - и кто только успел выпустить! - уже торчало несколько матросов. Я подошел и сразу увидел свою фамилию. "Поздравляем с отличным несением вахты матросов Тимошина и Рязайкина". Рязайкин - это гидроакустик Валерий, с которым мы одновременно начали сегодня вахту. "А за что меня-то? - удивился я. - Ведь по всем правилам мне полагался фитиль".

- А ты молодой, да ранний! - хлопнул меня по плечу незнакомый матрос с лоснящимся от пота лицом. По мазутным подтекам под глазами и на щеках я догадался, что это машинист из БЧ-5. Откуда ему-то знать про мою вахту наверху?

Наверное, я покраснел, потому что почувствовал себя так, словно стою на трибуне и меня разглядывают сотни глаз. Такое чувство неловкости я испытал однажды, когда сгоряча решился выступить на Комсомольском собрании. Пока сидел в предпоследнем ряду, накипели вроде бы складные слова, а вышел - и язык проглотил.

В таком состоянии - как будто со всеми вместе, как все, и в то же время поминутно на виду у всех - я пребываю с тех пор, как ступил по трапу на корабль. А сейчас ощутил это особенно.

Незнакомый матрос нацедил из бачка кружку воды и, выпив залпом, подставил ее снова. Он стоял ко мне боком, и я видел, как ходуном ходил на шее кадык, когда матрос пил. Что-то знакомое почудилось мне в повороте головы, в надорванном разрезе тельняшки, в темных, закрученных на концах колечками лентах бескозырки, ниспадающих на широкую спину. Вспомнил! Картинка из книжки про морскую пехоту. Впервые за все время с тех пор, как надел морскую тельняшку и подпоясался широким черным ремнем с золотистой бляхой, я вдруг увидел себя матросом. Человеком, состоящим с морской братией в кровном родстве.

И далекими и мелкими, как в перевернутый бинокль, показались мне споры с Борькой у старой траншеи. Интересно, что он делает сейчас? Вообще, чем он занимался в ту минуту, в тот час,

когда матрос из БЧ-5 задыхался в африканской жаре машинного отделения, оглохший от неистового перестука двигателей;

когда впередсмотрящий, продрогший и промокший до костей, прирос к палубе и до рези в глазах вглядывался в перекаты волн;

когда Афанасьев в каморке радиорубки до боли тер виски, чтобы не задремать на вахте, которая была бессменной почти сутки;

когда весь наш корабль после бессонной ночи снова выходил на линию дозора.

Интересно, что делал Борька в ту минуту, когда матросы услышали сигнал боевой тревоги? А ведь они и Борька - ровесники, считай, близнецы у матери-Родины. Одновременно крикнули "уа-уа", переступили порожек детсада, школы. А потом вот перед самой казармой Борис взял и отвернул в сторону, чтобы срезать угол в жизни, в биографии. А почему же на головы его ровесников должно упасть больше снега и дождя? И почему на их долю придется больше тревожных, бессонных ночей?

Эти свои соображения я выложил перед Афанасьевым, только в другом, сокращенном виде.

- Как ты думаешь? - спросил я его. - Что выгадывают ребята, которые увильнули от службы?

- Проблемы нет, - добродушно сказал Афанасьев, - таких у нас раз-два и обчелся.

- Ну, а те, из этих "раз-два"?

Афанасьев задумался и ответил вопросом:

- Что такое локсодромия, знаешь?

По основам навигации, азы которой мы освоили еще на берегу, я знал, что локсодромия - это линия на земной поверхности, пересекающая все меридианы под одним и тем же углом.

- При чем тут локсодромия? - спросил я.

- А при том, - пояснил Афанасьев, - что на карте, составленной в специальной проекции, эта самая локсодромия изображается прямой линией. А Земля-то круглая... Смекаешь? Вот тем самым, которых "раз-два", кажется, что в жизни, чтобы достичь цели, они дуют по прямой, а на самом деле истинное расстояние куда больше. На самом деле - по кривой получается...

8.

Наш корабль возвращался в базу. Здесь, в своих водах, море как-то подомашнело. Мы с Валерием стояли на верхней палубе и смотрели на горизонт. Нет, поговорка не права, не море красиво с берега, берег красив с моря. Особенно если долгое время лишь волны да ветер вокруг.

Море... Море... Море... "Всюду, куда только достанет взгляд, живая, пенящаяся равнина". Так пишут в книгах. Нет, море не широкое, оно - круглое. С палубы отчетливо видишь, как поката наша Земля. Был бы не острым киль, так и покатились бы, заскользили в сторону, словно на санях по разъезженной дороге. Сколько отсюда до Москвы, если добираться до нее водным путем на нашем эскаэре? В шлюзы вошли бы запросто. И по Москве-реке до Парка культуры. Или отшвартовались бы у Каменного моста. Оттуда до старого здания МГУ рукой подать. Здравия желаю, товарищ декан! Так, мол, и так - прибыл доложить, что за время нашего дозора никаких особых происшествий не случилось, можете спокойно учить будущих журналистов. А мы постоим на вахте. И за некоторых других постоим - под ветром, под дождем, не сахарные, не размокнем.

Декан, конечно, меня не вспомнит. Мало ли неудачников было выставлено за старинные ворота. Подумаешь, моряк - золотые якоря. Вот так, может быть, через пяток лет, глядишь, и космонавт объявится - из тех, кто схватил "пару", будучи абитуриентом факультета журналистики. "А я ведь как в воду смотрел, - ядовито улыбнется декан, - ваше призвание космонавтика. Скажите спасибо, что вовремя остановил вас от неверного шага".

Да что и говорить - мало ли нас, стоявших тогда перед списком отчисленных, как перед приговором, пройдет когда-нибудь мимо заветных ворот, улыбаясь наивности детских лет. Я не знаю, вернусь ли я к пенатам с чувством десятиклассника, хватающего за хвост уже изрядно общипанную жар-птицу, - не знаю, но сейчас на корабле мне хочется одного - набело написать сочинение, из-за которого не попал в МГУ. Так после школьных каникул старательно укладываешь портфель, истосковавшись по учебникам и тетрадям. С каким тщанием выводишь первую строчку на чистой, незапятнанной странице! И на душе - солнечный первосентябрьский день, еще не омраченный плохой отметкой в дневнике или придиркой учителя.

Очутиться бы сейчас в строгой тишине университетской аудитории, сесть за стол налегке, без шпаргалок, и написать просто так, на вольную тему. И назвать сочинение, допустим, "Мое море". Да, именно "мое!".

А начал бы я так.

Привет вам, всем любящим море! Вам, томящимся в душной очереди у окошка железнодорожной или авиакассы. Вам, терпеливо сидящим в купейных или плацкартных вагонах, вам, бесстрашно взирающим из самолетных иллюминаторов на белоснежье расстеленных внизу облаков. Пункт назначения - море. Через сутки, через час оно встретит синим увлажненным взглядом, дохнет ласковым бризом, обнимет живительной свежестью. И в минуту долгожданного свидания (один раз в году!) человек наконец-то ощутит себя человеком.

В шортах, джинсах, в чем мать родила - марш, марш к пляжу! Грузчики и кандидаты наук, доярки и балерины, уборщицы и директора - вы все здесь, как перед богом, равны перед морем. Топчаны, шезлонги, зонтики, спасательные пояса и надувные матрасы разбросаны по берегу так, словно потерпел крушение гигантский "Титаник" или того больше - "Ноев ковчег". И всех таких одинаковых, различных только по цвету плавок и оттенкам загара выбросило на берег штормовой волной.

Привет вам, "дикари", цивилизованные потомки Робинзона, за рубль-два обеспечившие себе койкокрышу, и пышнотелые, медлительные обладатели курортных люксов!

Едва рассветный луч, как спичкой, чиркнет по шершавому горизонту, вы уже стоите шумным биваком на прохладной, отсыревшей за ночь и потому кажущейся драгоценными камнями гальке... А если пляж песчаный, то его так и называют "Золотые пески"...

Постой-постой... Это чье же море? Я его уже где-то видел. Ах да, это море Бориса, его "огромная, наполненная искристым шампанским чаша залива, оправленная в малахитовые берега". Бездумное лежанье на песке, прекрасная казнь солнца, дымок шашлыков, горьковатый квасок молодого вина...

Было бы здорово и туристской коммуной студентов, глядя на дальний парус, спеть под гитару о том, что сбудется или не сбудется...

Но права поговорка, ей-ей, как права: красиво море с берега, а корабль на картинке.

Дымка романтики... Вот ее сдунуло, и совсем иной ракурс, другой поворот.

С чего бы теперь начать сочинение?

С уютной тесноты матросского кубрика, в котором мы, словно Гвидоны, засыпаем после вахты мальчишками, а просыпаемся морскими, в тельняшках витязями? Наверное, излишне красиво сказано. Надо просто в синем дежурном свете взглянуть на Афанасьева, спящего на своей койке так крепко, что не чувствует, как свесившаяся рука маятником покачивается в такт убаюкивающих нас волн. Или втиснуться в рубку акустика, попросить на минутку вторые наушники и услышать невидимое, то самое, что настороженностью отражается на его лице и скатывается по щеке капелькой пота, которую некогда даже смахнуть...

Братва, братишки... Нет, не зря этим словом общаются, я бы даже сказал, обнимаются именно моряки.

А это что на экране локатора, припорошенное как бы снежком? Берег? Тот самый, теперь уже призрачный, как на школьной контурной карте, берег Бориса?

Раскаленное солнце шипя погружается в волны. Схлынул людской говорливый поток. Над недавним пристанищем "дикарей" кружат, промышляя на ужин, чайки. На пляже дворники по штату не положены. И чайки будут наведываться сюда до тех пор, пока шторм не вымоет берег до каждого камушка, до каждой песчинки.

А пока берег такой, каким его оставили любители моря. И море, большое море, - смотрите, каким оно стало маленьким. Под неоновым светом луны море сейчас похоже на медузу, выброшенную на песок.

Да, таким море выглядит с берега в отпускную, безмятежную ночь. Может быть, и не таким - не спорю, ведь у каждого море свое. Но когда курортный городок сомкнет усталые веки - спите сладко, отпускники! - с темной скалистой гряды ночь рассекут пограничные прожекторы. Голубые мечи ударят по воде, по буям, погруженным в дрему. Помните, эти красные шары ограждали дневную ярмарку - там, за ними, другое море, другая глубина. Там - мое море. Я хочу вам о нем рассказать.

Это море начинается не с золотого пляжа, не с кружевной бахромы прибоя. Это море начинается с флага. И не голосом вахтенного офицера голосом пробудившихся волн по утрам звучит над всеми четырьмя флотами:

- На флаг, смирно!

Смирно, Краснознаменный Тихоокеанский! Смирно, Краснознаменный Северный! Смирно, дважды Краснознаменный Балтийский! Смирно, Краснознаменный Черноморский! Четыре флота - четыре части света... И как снежные взрывы, взметнулись чайки - над таежными сопками Приморья, над льдистыми скалами Заполярья, над сосновыми дюнами Балтики, над солнечным взгорьем Севастополя.

- Флаг поднять!

Белый, как облако, с синей каймой, словно только что коснулся моря, с красной звездой, серпом и молотом - медленно солнцу вослед поднимается на гафеле военно-морской флаг.

С добрым утром, море!

Вздохнет пробужденно, взовьется гребнем волна и прильнет к родному стальному борту. А наверху, на палубе вдоль лееров, как по нитке, бушлат к бушлату, плечо к плечу, даже черные ленты, переплелись в один крепчайший узел, лицом к флагу стоят мои друзья.

С добрым утром, флот!