Помоги проекту - поделись книгой:
С борта «Фрези Грант» раздался голос Фахнерта:
— Что там, ребята?
— Кажется — опий. И куча трупов! — скорее всего это был какой-то наркотик на основании опия, в этих дебрях я не разбирался, да и не хотел разбираться — знал только об опиумных курильнях на Сипанге — из газет, да о морфине, который использовали как болеутоляющее на фронте.
Заковыристые ругательства были мне откликом.
Открывая один за одним ящики и отодвигая шуфлядки я нашел то, что искал. Сопроводительные документы — целых два экземпляра. Первый из них — на болты и гайки — нашелся там где и положено — в несгораемом шкафу, ключ от которого лежал тут же, на письменном столе. Он был честь по чести оформлен на Металлургическом заводе братьев Оушен, и предназначался этот груз некому коммивояжеру Уго Ниньо из Гель-Гью. А второй — на таинственную «фармакологическую продукцию» — должен был быть передан представителям Тропической торговой компании, которой кировали лаймы, конечно же.
Ее сестра-близнец здорово развернулась в подконтрольных лоялистам землях на Севере в свое время… Вес был приведен в фунтах, характеристики таинственного вещества — на жутком медицинском жаргоне, но сомнения не оставалось — судно перевозило контрабандные опиаты. Только какая-то чересчур наглая контрабанда получалась… Хотя — лаймы это умеют. Учитывая их влияние в Колонии, им-то и скрываться особенно было не нужно. Так, сохранить видимость благовоспитанности и уважения к нормам международного права…
Я сходил за фотокамерой, отснял оба документа и вернул их на место. Сфотографировал я и трупы, и эти чудные болты. Всего тут было тринадцать мертвых тел, хотя списочный состав экипажа включал в себя пятнадцать позиций. Куда делись двое? Выпали за борт? И где этот Эрроу?
В корабельную кассу кто-то уже заглянул до меня — наличность отсутствовала. Пошарили неизвестные и в матросских рундуках — вещи в кубрике были вывалены на пол в беспорядке.
— Тут должен был быть ялик, мистер! — сказал Андреас Фахнерт как будто в ответ моим мыслям, когда я вернулся на палубу. — Нет ялика, шлюпбалки пустые!
Это многое объясняло. Как и отсутствие пяти ящиков с болтами — из сорока, записанных в документах. Я дотошно пересчитал содержимое трюма — и обнаружил недостачу, даже с учетом одного вскрытого ящика и разбросанного повсюду содержимого.
— Масса, что тут всё-таки случилось? — спросил Тес, когда я закончил.
— Кто-то надоумил капитана и экипаж попробовать зелье. Они подмешали его в ром — и сошли с ума, по крайней мере некоторые из них. Злоумышленники воспользовались тем, что большая часть команды не представляет угрозы — и, расправившись с остальными, погрузили на ялик часть груза и уплыли восвояси. А может — всё обстояло по другому. Может матросы перебили друг друга под воздействием вещества, а выжившие скрылись, не желая попадаться властям и давать объяснение… Дело грязное и темное, Тес.
— Грязное и темное, масса…
— Что вы собираетесь в связи с этим предпринять, сэр? — спросил Фахнерт встав в полный рост на палубе яхты. — Если кто-то узнает о том, что мы были здесь — то наверняка захочет узнать подробности, а то и обвинит нас во всех смертных грехах. Да и оставлять этот яд в свободном плавании — настоящее преступление. А мертвых мы не вернем, да…
— И что вы предлагаете? — воззрился я на старого капитана.
Мы с абиссинцем подошли к фальшборту «Безумной танцовщицы», и наблюдали за тем, как Андреас Фахнерт ковыряется в рундуке, который был установлен на носу яхты. Мои брови поползли вверх, когда на свет Божий появились динамитная шашка и моток бикфордова шнура:
— Я иногда занимаюсь рыбалкой… — сказал он.
А я имел представление о взрывных работах. Мы поняли друг друга с полуслова.
Луна плясала в кружеве из облаков, ночь вступила в свои права. Яхта «Фрези Грант» на всех парусах покидала место трагедии.
Глухо грохнул взрыв в трюме «Безумной танцовщицы», и шхуна со скрипом и стоном стала стремительно погружаться под воду. На лунной дорожке еще некоторое время виднелись водовороты над вершинами мачт, но через каких-то полчаса только мелкие обломки и мусор на поверхности воды свидетельствовали о произошедшем.
XI ИСКАТЕЛИ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
— Вот ты говоришь — приключения… — я, вообще-то, ничего не говорил, но Андреас Фахнерт поймал походящее настроение, затянулся трубочкой, облокотившись на фальшборт, и решил вещать, — А я говорю — мы сами их к себе притягиваем. Любят во всяких книжонках писать — «искатели приключений». Я. когда на такое определение натыкался, сильно злился. Ну, что значит — искатели приключений? Ходит парень, мордой во все стороны воротит и думает — где бы мне их, эти приключения-то, найти? Не-е-е-ет, он работу ищет, деньги, может — любовь или место свое в мире. А приключения они так — побоку. Сопутствующие обстоятельства.
Тесфайе молча прошлепал мимо нас босыми ногами по палубе «Фрези Грант» с гарпуном в руках, высматривая какую-то неведомую добычу за бортом.
— Не перебивай! — прикрикнул на него капитан и снова вдохнул табачного дыма, — Я говорю — сердился я на этих писак, когда читал про искателей приключений. А когда женился, семью завел — тогда и понял, о чем они говорили. У меня ведь жизнь другая началась! Приключения — и добрые, и злые — обходили меня стороной, потому как я как раз и перестал мордой своей во все стороны водить. Ну, как приключение прилепится к человеку, который и так облеплен с одной стороны баулами, с другой — детьми, а с третьей — любимой женой? Бежит такой человек по улице, торопится в лавку молочника за сливками для младшенького, и все приключения сразу в стороны разбегаются. Мол не-е-ет, он и так занят. Клянусь треской, пока жива была моя супруга — всякие авантюры меня за кабельтов обходили, если я дома находился, конечно. Когда в рейсе — тут с акулами бодался, здесь с тевтонами подрался, тогда кок дряни какой-то намешал в макароны, и я дристал пять дней, как брандспойт! А дома, в Сан-Риоле — тишь да гладь, да Божья благодать. Досочку к крыльцу приладить, из церкви жену встретить, с детьми на рыбалку сходить — вот и все приключения…
Тес сделал молниеносное движение гарпуном и вытащил из воды пробитого насквозь тунца.
— Ужин! — сказал он.
— Я и говорю — на рыбалку сходить! — дым устремился к небу колечками, и Фахнерт продолжил мысль: — А нынче — супруга преставилась, дочерей замуж выдал, и что? Только я в Дагонском порту пришвартовался, и тут вы — молодые-красивые, мордами водите. Оно же видно — на большую дорогу вышли! Приключений ищете, сами того не осознавая — вот они к вам и липнут, и ко мне за компанию тоже! Найти брошенный корабль, набитый опием — это что? Это — фантастика!
Я задумался. Действительно — за три года моей работы в гимназии самым серьезным переживанием было объяснение Лизоньки Валевской. Ладно — и нокаут от тренера по боксу в городской спортивной школе. А тут — и месяца не прошло, а я уже по уши в приключениях. Тесфайе, видимо, тоже размышлял над такой постановкой вопроса, а потом лицо его просветлело:
— Джа нас любит! Всех нас, троих! Джа посылает каждому то, что он может вынести. И чем больше, и чем тяжелее испытания — тем больше эта любовь! Джа знает, что наш дух крепок, а наши тела — мощные! Мы могучие люди, масса! — и он стал на колени, раскинул руки в стороны и, глядя на небо, принялся молиться Богу — на своем языке, не скрывая веселья и радости.
Мне очень захотелось побывать в Абиссинии на обратном пути в Империю, даже если для этого придется пересечь Южный континент пешком. Уж больно любопытный народ там живет.
— Зурбаган прямо по курсу! — вскричал Фахнерт и принялся выбивать трубку за борт, — Взгляните!
Вдали в прибрежной дымке виднелось некое синее марево — и постепенно оно проявлялось в очертания огромного портового города.
Синий Зурбаган — так его называли. Действительно, все оттенки голубого, лазурного, фиолетового, ультрамаринового преобладали в расцветке стен, крыш и заборчиков, и флагов над мачтами — лесом из мачт в тесной гавани. Моя рука потянулась за револьвером, а сердце забилось чаще, разгоняя по венам полную адреналина кровь — слишком уж долго синий цвет означал кровь, стрельбу и зарево пожаров.
Мне уже не нравился этот прекрасный город. Он и вправду был великолепен: такое чудное переплетение милой антикварной старины, романтики зари колониальной эпохи и механистических элементов вроде парящего над городом аэростата, линий электропередач, подъемных кранов и лязга паровых двигателей. И я уже ненавидел его всей душой, только разглядев огромный синий транспарант, растянутый поперек широкой улицы, которая упиралась прямо в мощеную камнем набережную: «Liberty, Equality, Fraternity» — вот что было на нем написано.
Здесь жили мои враги.
— Папаша, продай корыто! — заорали вдруг совсем рядом.
Целая толпа молодых парней подгребла к нам на баркасе и принялись осыпать насмешками Фахнерта. Кто-то из них швырнул в яхту банановую кожуру, следом за этим снарядом полетели еще какие-то огрызки и ошметки. Свобода!
— Здесь так принято, или это тоже — искатели приключений? — уточнил я у капитана, сбрасывая с плеча пахнущий йодом комок водорослей.
— Это обычные кретины! Я с полгода назад уже швартовался тут и не позволил тогда каким-то полудуркам из портовой швали использовать мою «Фрези» в качестве плавучего борделя. Клянусь треской, если бы они вели себя поприличнее, а их дамы были хоть капельку посимпатичне — я был бы совсем не против пирушки на борту, но… Вы же видите — это настоящие свиньи! Даже лиц не помню — те или не те… Всякий раз в Зурбагане норовят мне сделать подлость, так что я уже привык… Давайте, высажу вас где-нибудь и отправлюсь дальше, что уж тут…
— Нет, масса! — сказал Тесфайе и ухватил за хвост недоеденного тунца, — Так дело не пойдет. Совсем не пойдет, масса! Война — значит война!
Он раскрутил рыбий скелет с налипшими ошметками мяса над головой и запустил им в сторону баркаса. Кажется, он умел швырять подобные снаряды, о чем возвестили возмущенные и испуганные вопли с вражеского судна.
— Смотрите, смотрите, старый хрыч-таки сдал свою посудину грязномордой образине!
Равенство.
— На абордаж! — заорали молодчики, — Искупаем их в дерьме!
Я не сразу понял, причем здесь дерьмо, пока не глянул за борт — бухта была удивительно грязной, полной стоками со всего города. Купаться мне здесь совершенно не хотелось, а потому я поднял с палубы какую-то тряпку, крепко обмотал ею правую ладонь и крикнул Тесу:
— Вперед! — и, надеясь, что он меня понял, прыгнул на вражеский баркас, как только он приблизился на подходящее расстояние.
Этого они точно не ожидали. Да и я, если честно, тоже. Банальный мордобой — не мой конек. Последний раз я участвовал в грубой драке, наверное, года четыре назад, когда притворялся пьяным пограничником с целью попадания под стражу. Но зато практиковался в секции бокса и значительно улучшил технику, а потому мой защищенный грязным куском ткани кулак, соприкоснувшись с ухом одного из молодчиков, произвел ожидаемый эффект — противник вылетел за борт!
Ощущая под ногами шатающуюся палубу баркаса, я атаковал сразу двоих и тут же получил пару мощных ударов в корпус и пинок по бедру. Для меня одного шестеро — это было слишком много, тем более, хулиганы уже опомнились и были настроены весьма решительно — до того самого момента, покуда суденышко не качнулось из стороны в сторону, принимая на корму огромного мавра.
— Джа-а-а-а! — заорал он, ухватил первого, кто попался под руки, за шею и бросил за борт, — Я иду, масса!
Воспользовавшись замешательством, я ударил под коленку ражему парню в красной рубахе и добавил апперкот в подбородок— этого хватило. Тес плечом вперед влетел в толпу наших противников, от чего они разлетелись во все стороны и не думали возвращаться в драку, предпочитая кинуться за борт и искупаться в том самом дерьме. Слишком уж страшен был абиссинец!
— Парни, не бросайте меня, не бросайте! — взвыл краснорубашечник в ужасе, когда над ним склонился Тесфайе, жутко оскалившись.
Но парни только живее наяривали в сторону берега. Братство!
По причалу бегали полицейские, их блестящие хромированные свистки разрывались от заполошных трелей, раздавались резкие выкрики, призывающие нас немедленно причалить и сдаться.
Фахнерт показал им неприличный жест, продемонстрировав согнутую в руку и хлопнув другой рукой по локтевому суставу.
— Мы найдем местечко, где причалить без такого навязчивого внимания, джентльмены! Возвращайтесь на борт!
Капитан держал курс прямо на маяк, который уже горел, разгоняя вечернюю мглу ярким лучом новомодного электрического прожектора.
Мы спрыгнули прямо в прибой, Фахнерт тут же раскрыл парус, и «Фрези Грант», оставляя на песчаном дне след киля, сорвалась с места. Капитан махнул нам рукой и заорал во всю глотку:
— Клянусь треской, будь у меня еще хотя бы неделя — я сделал бы из вас настоящих моряков!
Он зажег фонарь на корме, а потом, наверное, откупорил бутылку, потому что секунд семь, пока мы выбирались на пляж, его голос не звучал.
Йо-хо-хо и бутылка рому! — голос Фахнерта удалялся, и скорлупка яхты, и лепесток паруса постепенно терялись в сумерках.
— Он хороший человек, масса. Джа его любит, — сказал Тес, пытаясь отдышаться после борьбы с морем.
Мавр вымок до нитки, но мешок с вещами, которыми обзавелся, держал высоко над головой — как и я. На мне были те самые сапоги — яловые, замечательные, в них даже вода не попала. Не зря я их с мертвеца снимал… Бр-р-р-р.
— Этот хороший человек высадил нас прямо в море и оставил себе все крепкие напитки… — сказал я, — Теперь у меня зуб на зуб не попадает, и ночь впереди — длинная. Я понятия не имею, куда идти!
Тесфайе по своей привычке принюхался, ноздри мавра раздувались.
— Идти нужно туда, где пахнет костром и мясом, масса! Вот куда надо идти! — и он решительно зашагал в сторону маяка, по щиколотки босых ног утопая в песке.
Мне ничего не оставалось, как последовать за товарищем, тем более — нотки жаркого в морском свежем воздухе становились всё явственнее.
Жаровня стояла у самого подножия маяка, упираясь четырьмя литыми чугунными ногами на каменную плиту. Над угольями плясали языки пламени, облизывая старую утятницу, погруженную в их самую середину.
— Части тушек молодых животных, содержащие много воды — например, поросят или ягнят, рекомендуется жарить, дабы их мясо имело больше консистенции. Жаркое не советуют солить до окончания жарки, потому что соль, попавшая на мясо, извлекает из него сок, а задача хорошего жаренья состоит в сохранении сока в жарком, — раздался какой-то смутно знакомый голос, — Жаркое теряет в весе около трети. Жирное мясо теряет в весе еще больше…
Вся эта тирада явно не предназначалась нам. Это были мысли вслух, разговор с самим собой — человек у маяка и понятия не имел, что его слушают. Его лицо я узнал бы из миллиона. Я видел этот профиль множество раз — на плакатах, фотокарточках, в газетах. Чаще всего — на синем фоне, но один раз — вживую. Он даже не потрудился сбрить свою чертову козлиную бородку!
Пламя жаровни отражалось в круглых очках, ястребиный нос четко выделялся на фоне светлой стены маяка…
— У тебя такое лицо, масса, как будто ты увидел дьявола! — в самое ухо прошептал мне Тес.
Наивный абиссинец и не представлял себе, насколько был близок к истине. Я шагнул вперед — в круг света, и спросил:
— Есть какая-то причина, по которой я не должен убивать вас?
Эмиссар Новодворский отложил в сторону блокнот, в который записывал, видимо, свои комментарии о приготовлении жаркого, и ответил:
— Целых две. Сгорит мясо и погаснет маяк — мы ведь не можем этого допустить? — его спокойствие вызывало уважение, и потому я слегка ослабил палец на спусковом крючке револьвера, который лежал у меня в кармане.
Вождь и духовный лидер Республики Ассамблей снял очки и сунул их в нагрудный карман. Ему пришлось прищуриться, чтобы сфокусировать взгляд на наших лицах. Глядя на мавра, он покачал головой:
— Вас я точно не знаю…Но это ни о чем не говорит! — а потом перевел глаза на меня: — А вас знаю. Клён, верно? Поручик, который с одной ротой разоружил целый гарнизон, и взял меня в плен, размахивая кружевными панталонами. Чудовищно.
Что тут скрывать — мне это было как бальзам на душу. Хотя от упоминания панталон лицо мое непроизвольно скривилось.
— Давайте я добавлю дров в топку генератора а потом сниму с углей жаркое. Вы можете продолжать в меня тыкать из кармана вашим оружием, но, пожалуйста — если решите убивать, то сделайте это семью минутами и сорока секундами позже. Тогда, по крайней мере, вы сможете насладиться моим мясом…
— Мы не кушаем человека! — заявил Тес, — Если масса убьет тебя — мы оставим твое тело на поживу птицам.
— Что ж, приятно иметь дело с разумными людьми… — с видимым трудом Новодворский встал с кресла и, чуть прихрамывая, отправился в сторону гудящего генератора.
Я последовал за ним. Убить его хотелось неимоверно. Насколько я знал, он принципиально не брал в руки оружие. Всю грязную работу делали его приспешники… По самым скромным подсчетам от синего террора и далее — в результате гражданской войны от рук лоялистов погибло от семисот тысяч до полутора миллионов человек, не считая жертв спровоцированного их политикой голода, разрухи, эпидемий.
— Не переживайте, я не убегу. Знаете, вы ведь находитесь на самой южной оконечности Южного материка. Дальше некуда бежать — это край света. Как я понимаю — вы попали сюда случайно… Или всё-таки его высочество послал по мою душу?
— Случайно. Его высочество послал — но не по вашу душу, — ответил я, — Бог с вами — давайте сначала поговорим, а потом я решу, что делать.
В конце концов — такой шанс предоставляется раз в жизни! Поговорить с человеком, которого проклинал или боготворил каждый житель Империи — еще пять лет назад. И почти никто не вспоминал — теперь.
Я даже помог ему забросать поленца в топку. Если бы Новодворский готовил какую-то каверзу и попытался прикончить меня — Тесфайе нашел бы его даже под землей. Тем более, все движения бывшего лидера говорили о каком-то страшном недуге, жуткой надломленности организма. Он едва передвигал ноги, голова его подергивалась, а дыхание вырывалось из легких тяжело, надсадно.
— Под лестницей есть еще кресла. У меня редко бывают гости, я предпочитаю уединенный образ жизни. Мальчик из Зурбагана приезжает раз в три дня на велосипеде — привезти продуктов и убедиться, что я еще не подох. Хотя если я сыграю в ящик — в порту об этом узнают следующим вечером, потому что погаснет маяк. Мальчик обрадуется — его старший брат метит на мое место. Он такой, с придурью, знаете? Собирает модели кораблей производства фабрик Грэя. Всё заставил этими моделями, всю хибару родителей. Мечтает перебраться на маяк, чтобы увешать ими стены вдоль винтовой лестницы. Ну, и получать денежку малую за непыльную работенку… Даже за это место на краю света — конкуренция. Как там говорят тевтоны — воля к жизни? Жизненное пространство? — Новодворский надел на руку толстую матерчатую рукавицу и приподнял крышку утятницы, — Пожалуй, готово. Хотя по моим расчетам должно пройти еще полторы минуты… Так что, господин офицер — убивать меня сейчас будете?
— Сейчас не буду, — сказал я.
Я уже всё понял. Понял, что необходимости стрелять нет. Его вены на локтевых сгибах были исколоты инъекциями, а под лестницей я приметил ампулы из-под морфина. Этот нестарый еще человек, который разменял что-то около полувека, был смертельно болен и держался только на обезбаливающих. Опухоль, чахотка, лепра? Бог его знает. Он уже получил свое, и только силой мощного интеллекта и непоколебимого духа находился в сознании.
— Тогда мы сможем насладиться жарким, и, если пожелаете — откупорьте бутылку вина, вон там, в ящике. Я воздержусь, с меня довольно будет и мяса. И мы сможем побеседовать, да…
Это был очень странный ужин. Мы с Тесом развесили верхнюю одежду сушиться вокруг жаровни и сидели в одном исподнем у легкого раскладного столика, под светом молодой луны, и пили вино, и ели мясо, приготовленное самым ужасным из всех тиранов, которых породил наш кровавый век…
XII СУБЪЕКТИВНОЕ МНЕНИЕ
Слушать Новодворского было странно. Он нашел свободные уши и буквально исповедался, изливая душу. Самый влиятельный эмиссар Республики Ассамблей по большому счету не делал скидку на то, с кем говорит. Он произносил речь, автобиографический монолог — в воздух, точно так же, как комментировал приготовление жаркого. Сложно было разделить реальные истории из его жизни и достоверные факты с бредом морфиниста и прихотливыми завихрениями воспаленного сознания. Это была История Революции от одного из ее главных адептов.
Карандаш в моих пальцах едва успевал делать пометки.
По его словам выходило — побывав в плену у имперцев и будучи выменянным на три с половиной тысячи «бывших», которых держали в заложниках в Ямбурге, Новодворский многое понял и переосмыслил. И самым главным выводом было то, что и он сам, и его соратники из «профессиональных» революционеров ратовали ровно за то же самое, за что сражалась Новая Имперская армия и Его Высочество Регент.
Поделиться книгой: