Отражения

– Бедняжка, – сказала она. – Попросить слуг принести вам чай или что-то еще?

– Нет, спасибо, – я осторожно помотала головой. – Я сама. Наверное. Хочу пройтись, – почти пропищала я, пересекая комнату быстрыми мелкими шагами. – Скоро вернусь.

Соврала, конечно.

И вместо того, чтобы вернуться и доставить Тересии удовольствие наблюдать за тем, как я послушно читаю вслух разные истории, пока она вывязывает петли кружевной салфетки, я попросила служанку передать, что головная боль меня совсем одолела.

Врать Тересии было неприятно – почти как врать ребенку, верящему тебе до последнего и ждущему от тебя самого хорошего, но в тот момент мне вдруг расхотелось произносить любые слова. Я не то позорно сбежала, спихнув это вранье на другого человека, не то отступила, решив, что сбегу через тайные коридоры дома и спрячусь в своей комнате, под одеялом. Пока же я сидела одна за большим, рассчитанным на целую семью столом, пила чай, который, по заверениям Моул, старшей горничной, должен был помочь мне от головной боли – пусть и выдуманной, – и пыталась понять, что произошло.

Я не услышала, как открылась дверь, и очнулась только, когда Ренар сел напротив меня, очень серьезный, и сложил руки на столе, подперев ладонью подбородок.

– Леди Присцилла отпустила тебя живой, – сказал он. – Как обычно. Но что-то в этот раз, кажется, пошло не так.

Я сделала еще глоток чая, пытаясь решить для себя, можно ли рассказывать некоторые подробности Ренару. Ренару, который и так знал куда больше, чем я сама.

– Давай, рассказывай, – под столом он вроде бы случайно задел меня ногой.

– Леди Присцилла, – сказала я, – попросила меня погасить свечу с помощью магии.

– И ты справилась?

В этом было больше утверждения, чем вопроса.

– Я, по словам леди Присциллы, решила задачу нетривиально, – кивнула я.

– И как же? – он чуть приподнял брови, улыбаясь.

– Она просила не разглашать подробности, но, скажем, я подумала, что темнота может сгуститься так сильно, что у огня просто не будет возможности продолжать гореть, – я говорила тихо и быстро, боясь, что в столовую зайдет кто-то из слуг или сама Тересия, которой вздумается еще раз уточнить, как у меня дела. – Ну и… оно получилось. Внезапно. У меня получилось колдовать, но я чувствую себя так, словно вляпалась в очередную неприятность.

Моя рука сначала взметнулась вверх, очертила круг в воздухе, и снова опустилась на скатерть – ладонью вниз, пальцы сложены лодочкой, словно я пытаюсь спрятать что-то живое, шевелящееся рядом с кожей, жука, бабочку – или огонь.

Ренар вздохнул, явно не собираясь впечатляться моими успехами, и протянул руку, чтобы погладить мои пальцы.

– Иди спать, – все так же серьезно сказал он. – Слишком много всего для тебя одной сегодня.

Я задумчиво смотрела на его пальцы поверх моих пальцев и пыталась поймать за хвост ускользающую мысль. Мысль была не очень приятной. Я сдвинула брови, хмурясь, и почувствовала, что выдуманная головная боль начала становиться вполне реальной.

– Я опять сделала что-то не так, – сказала я.

– Ну, сделала и сделала, – Ренар пожал плечами. – Я вон сегодня чуть не попался, когда Тересия заметила исчезновение дамы шпаг. А ты неплохо справилась с тем, чему тебя, замечу, никто раньше не учил.

Я улыбнулась, почти просияла.

– Спасибо.

***

Я проснулась и села в кровати быстрее, чем Ахо успел поднять голову и посмотреть на меня, чуть щуря светящиеся глаза. Резкое движение, видимо, прогнало сон окончательно, и мы с котом-фэйри уставились друг на друга, не зная, что делать дальше.

– Снятся кошмары, человечье дитя? – раздалось рядом.

Я промолчала в ответ. Мне правда снился неприятный сон – про темноту, которая поселилась в библиотеке, между полок, на них и внутри них, потому что одна девочка имела неосторожность призвать эту тьму снаружи, из-за окна, ведущего в сад – и еще черт знает куда. Это был просто сон, жутковатый и яркий, от него хотелось выпить чаю или поговорить с кем-нибудь, чтобы картинка из головы поблекла и исчезла. Не один из тех снов, о которых я должна была рассказывать, потому что они могли означать опасность.

Ну, я на то надеялась.

– Спи, – сказал Ахо.

Когтистая лапа вытянулась вперед, зацепив ткань покрывала.

Я замотала головой и отбросила в сторону одеяло. Стало холодно до омерзения, но чары, если это были действительно чары, меня не коснулись. На мгновение я подумала, что очень хотела бы взять кота за шкирку и выставить за дверь, в коридор, где, возможно, притаилась черная птица, гоняющая Ахо по всему дому просто от своей птичьей скуки. Но что-то мне подсказывало, что за подобную бесцеремонность я могу ждать любой мелкой пакости – в пределах нашего мирового соглашения.

В камине уже давно остались только тлеющие угли, и я подошла ближе, по дороге нашаривая домашнюю обувь там, где ее оставила (конечно же, не на месте), и натыкаясь на мебель.

– Не спится, – сказала я, не поворачивая головы. – Пойду прогуляюсь.

И я стащила со спинки кресла халат. Он слегка пах вербеновым мылом, которым я пользовалась, и казался мне теплее, чем воздух вокруг.

Ахо, растекшийся темным пятном по кровати, передвинулся – видимо, поднялся на четыре лапы и потянулся, продолжая наблюдать за мной. Я же нашла на комоде простой подсвечник, оставленный здесь на всякий случай, и свою зажигалку.

Скупой оранжевый свет от единственной свечи сделал мир вокруг чуть более ясным. При желании я могла бы додумать силуэт заснувшего в кресле незнакомца или принять собственное платье за чью-то тень.

Тени следовали за каждым движением моей руки, и я подумала, что первым делом, когда разберусь с магией, нужно будет научиться создавать эти, как их… светлячки? пульсары?

Как тут вообще называется эта светящаяся штука из магии, которую можно повесить над своим плечом?

– Уйди, – шикнула я на Ахо, когда тот попытался встать между дверью и мной. Отталкивать его ногой я не рискнула. – А если мне просто до уборной?

Кот презрительно чихнул и заявил, что подождет меня в паре шагов от двери.

Снаружи была темнота и задернутые плотные шторы на окнах.

Я поплотнее запахнула халат на груди и постаралась понять, как удобнее держать подсвечник за металлическую петлю, чтобы воск, капающий со свечи, не попадал на пальцы.

Помнится, у леди Бланки подобные прогулки не заканчивались ничем хорошим для героини.

***

Дом дель Эйве с его серыми каменными стенами и парой высящихся над садом башенок напоминал маленький, почти игрушечный замок, уменьшенную версию крепости, в которой люди жили, а не прятались от врагов. Здесь были огромные окна и балкончики, световые фонари и застекленная витражами оранжерея на третьем этаже, с самой солнечной, насколько вообще можно было говорить о солнце в Галендоре, стороны. Первый этаж предназначался для посетителей, на втором жили хозяева и, отдельно от них, в предназначенных для этого комнатах, гости, по статусу своему хозяевам равные. Третий этаж предназначался для разного рода вещей. Именно там, на третьем этаже, была оранжерея и, как я выяснила, маленькая, не такая богатая, как в Замке, оружейная. И там же были комнаты для старших слуг и для гостей иного рода, чем я, – менее знатных, менее значимых, менее прихотливых, тех, кому не предназначались обитые тканью стены и мягкие ковры на полу, высокие потолки с лепниной и удобная кровать.

Пожалуй, будь я более романтично настроена, подобная несправедливость меня бы возмутила до глубины души, и я бы, топая ножкой и грозя именем своей небесной покровительницы, попыталась бы рассказать заносчивой знати, что такое демократия. Но за несколько недель жизни в чужом мире, обитатели которого – за редким исключением – чтили законы гостеприимства, я научилась принимать все эти правила и порядки как должное и даже увидела в них некоторую логику.

Дель Эйве отличались свободомыслием, – думала я, осторожно выходя из галереи, ведущей к моей комнате, – поэтому Присцилла, хоть и смотрит на Ренара с презрением, принимает тот факт, что ее племянник считает этого человека – или не человека, я еще не поняла, – своим другом. Поэтому Парсиваль так легко общается с Шамасом, который принадлежит совсем к другому слою общества и которому, наверное, кто-нибудь из блистательных придворных или из тех серьезных волшебников, которых я видела в Академии, когда была там, не подал бы руки – не говоря о том, чтобы сидеть с ним у камина и болтать за бутылкой виски.

Ахо скользнул из дверей темной тенью, бросился мне под ноги, и я чуть не споткнулась. Огонек свечи замигал, пара капель воска попала на мне на палец, и я зашипела.

– Черт тебя дери!

И тут же получила мягкий удар лапой по голой лодыжке.

Когтей чертов фэйри не выпустил, но мог бы.

– Не позволяет ли человеческое дитя себе слишком много вольностей? – спросил он, продолжая тереться у моих ног так, что я застыла, понимая, что если опять попытаюсь идти вперед – опять споткнусь. О кота.

Я фыркнула, отколупывая с кожи застывший воск.

– Ну так пожалуйся Кондору, что я шляюсь по его дому по ночам, потому что мне осточертело… Ай!

В этот раз кошачьи когти ощутимо меня царапнули – так, немного, даже не до крови.

– И чем леди недовольна? – кот отошел на пару шагов вперед, будто бы опасался, что я его все-таки пну.

Я прижала одну руку к животу.

– Леди, скажем, перенервничала, – сказала я спокойным шепотом, потому что здесь, рядом с выходом на парадную лестницу, невдалеке от дверей, ведущих в хозяйские покои, мне вдруг стало не по себе – а вдруг кто-то услышит?

Чертова птица, например?

От которой шума куда больше, чем от фэйри-кота, и с которой, при всей ее симпатии ко мне, договориться куда сложнее.

Если Ахо еще как-то признавал за мной право на собственную волю, то Корвин, кажется, считал, что леди Мари Лидделл – это что-то среднее между домашним животным и маленьким ребенком, существо неразумное и беззащитное, поэтому в случае, если она вдруг решала подвергнуть себя реальной или мнимой опасности – например, разговору с подозрительными друзьями семьи – он, Корвин, непременно должен находиться рядом и строго щелкать клювом рядом с чьим-нибудь ухом.

– Только и всего? – кот моргнул.

Я хмуро свела брови:

– Конечно, такая мелочь, – буркнула я и сделала шаг вперед, игнорируя Ахо. – Я все-таки хочу походить туда-сюда по коридорам. Или посижу здесь на ступеньках. Смена обстановки успокаивает, знаешь ли. И да, – мы, наконец, дошли до лестницы, и я, подобрав полы халата и ночной рубашки, действительно села на верхнюю ступеньку, поставив свечу рядом. – Кажется, мне никто этого не запрещал.

– Не запрещал, – Ахо подошел и сел парой ступеней ниже, став, кажется, чуть больше, чем был обычно. Он вытянулся, как статуэтка, и дернул ушами. – Если, конечно, вы не задумали какую-нибудь злую шалость или глупость. За пределы дома я, на вашем месте, не выходил бы.

– Всегда мечтала прогуляться по морозу в ночной рубашке и тапочках, – сказала я и вздрогнула, потому что прогулка по морозу в ночной рубашке со мной однажды случилась. Повторять не хотелось. – Я никуда не сбегу и ничего не украду, – добавила я уже спокойнее. – Просто, правда… Такое чувство, что я – заводная кукла, которую можно доставать из шкафа по вечерам и играть с ней…

– А потом прятать обратно в шкаф?

Кажется, фэйри проявил необычайное для его характера сочувствие.

Он даже ткнулся лобастой головой мне в ногу – несильно, почти ласково.

– Ночные прогулки по дому – это лишь побег из шкафа, человеческое дитя. Но не способ снова стать живой девочкой, – сказал Ахо и, чуть подумав, добавил: – Более того, мне кажется, что вы, леди Лидделл, именно вы, а не чужая воля, создали эту куклу.

– Разрешив таскать себя за руки в разные стороны? – спросила я.

– Нет, – Ахо снова сел, обернув хвостом лапы. – Запретив себе говорить и договариваться.

Я молча уставилась на уходящие в темноту ступени. Лестница вела вниз, красивая и широкая, с ворсистым ковром на ступенях и зимними букетами из сухоцветов на сгибах перил. Где-то сбоку был проход в покои хозяев, и там, в одной из комнат, в которой я никогда не бывала, жила Присцилла.

Если я сейчас возьму и заявлюсь к ней, прихватив по дороге один из канделябров, и попрошу защиты, потому что мне приснился нехороший сон, боюсь, строгая леди дель Эйве возьмет меня за ручку и лично отведет в библиотеку. Разбираться с тем, что я натворила, если я действительно что-то натворила. А потом, пожалуй, заставит остаться там на ночь и написать двадцать страниц реферата на смежную тему. Для общего развития, тренировки концентрации, усидчивости и твердости руки.

Нет, пожалуй.

Я фыркнула, и моргнула, и вытянула ноги вперед.

За моей спиной, за несколькими декоративными колоннами, в стене, украшенной картинами, я знала, была еще одна дверь – скромная, почти потайная, вписанная в узор лепнины так, что если не знаешь, что она там есть, то найдешь, лишь случайно открыв – или если она сама откроется, пропуская кого-то, не слишком подходящего этому миру скромной, сдержанной роскоши.

– Ну что же, леди Лидделл, выбрали, куда мы пойдем?

– Мы? – я приподняла одну бровь.

– Я следую за вами тенью, – напомнил фэйри. – По договору и приказу моего хозяина. Это часть нашего с вами сотрудничества, леди Лидделл, – напомнил он и зевнул, показывая зубы, как делал всякий раз, если я начинала его раздражать. – Взаимовыгодного сотрудничества, полезного и приятного для обеих сторон. Вдруг вы упадете с лестницы или провалитесь в очередное зеркало, леди Лидделл? Мой хозяин очень расстроится, – мне показалось, что фэйри начал язвить. – Сломанных игрушек в его жизни было предостаточно, а вы, думаю, несколько отличаетесь от какой-нибудь нарядной куклы, починить которую просила его сестра.

Я отмахнулась от него, встала и сделала пару шагов в сторону от лестницы, туда, где пряталась дверь.

– Я надеялся, что вы пойдете в библиотеку, – Ахо нырнул через тени и оказался передо мной. Он задрал голову вверх, рассматривая одно темное, чуть блестящее зеркало, затесавшееся среди нескольких портретов и пейзажа с пустошами.

– Только не библиотека, – я содрогнулась, разглядывая то место, где прятался вход на черную лестницу.

– Не бойтесь, я пойду с вами, – в голоске Ахо, раздававшемся, как всегда, откуда-то со стороны кота, морда которого оставалась почти неподвижной, прорезался странный энтузиазм.

Еще лучше!

– Только учти, что мне совсем не нравится твоя компания, – раздраженно сказала я. – Даже когда ты пытаешься мурлыкать или гоняться за лентами, я помню, что ты только притворяешься котом. Эта маленькая ложь несколько снижает степень доверия, знаешь ли.

В ответ мне, кажется, раздалось приглушенное урчание – совсем не кошачье.

Потайная ручка, наконец, нашлась, и я попала на еще одну лестницу – более темную, без окон, деревянную и узкую. Единственным ее украшением были добротные перила с резным узором. Ступени, как ни странно, не скрипели, а в воздухе пахло не затхлостью и пылью, а деревом и еще немного – дымом. Куда уютнее, чем там, в парадной части. Потолок здесь был заметно ниже и без украшений.

– Покажи мне, где живет Ренар, – попросила я у Ахо, не опуская взгляд. Мне очень не хотелось споткнуться и уронить свечу, потому что окна здесь были закрыты, кажется, ставнями, и без свечи я тут ноги переломаю. Кот вдруг лег так, что мне пришлось его перешагивать. – Это что, попытка высказать осуждение?

– Не думаю, что это хорошая идея, леди Лидделл…

– Потому что любая другая леди так бы не поступила?

Я остановилась, глядя на кота. В окружающем мраке его глаза отражали огонь свечи особенно ярко, бликовали, огромные, чуть влажные, чуть светящиеся сами по себе. В остальном Ахо сам напоминал пушистый сгусток тьмы.

– Местные леди поступают и не так, просто не попадаются, – очень тихо сказал он и прошел чуть вперед, следя, чтобы я не отставала. – Но, думаю, ваша цель несколько отличается от тех, которые преследовала бы какая-нибудь другая леди, решившая среди ночи навестить мужчину, гостящего в одной с ней доме. Просто время, леди Лидделл, вы выбрали не совсем подходящее, – Ахо принюхался и замер у одной из дверей – самой обыкновенной, деревянной, плотной.

И замолчал, горделиво щурясь.

Я запоздало поняла, что Ренар вполне может быть уже не один – это, на мой взгляд, было вполне в его духе, и почувствовала, как краснею.

Спрашивать было уже поздно – меня могли услышать, как поздно было думать, что вместо халата можно было бы надеть одно из простых платьев – то, которое не требовало посторонней помощи, и я собралась было развернуться, чтобы позорно сбежать, как свеча замигала. Она почти оплыла, растаявший воск заполнил всю выемку в металлической чаше подсвечника, и, кажется, даже если я смогу спуститься вниз, я рискую оказаться в полной темноте.

Нужно было выпросить себе фонарь с кристаллом, подумала я, досадливо стиснув зубы.