Отражения

В доме, где Амелия жила до того, как умер ее отец, недостатка в огне не было никогда.

Лорд Дамиан знал тайну Амелии, поэтому сразу понял, кто из сестер старшая. Он подошел к ним обеим ближе, поцеловал протянутую руку Кармиль, льстиво признавшись, что очарован второй принцессой. Он не ждал, сказал он, увидеть столь волшебный цветок, и ее светлость, видимо, не зря прячет сей сад от чужих глаз, ведь через несколько лет немало несчастных погибнут во имя этой красоты, пытаясь пробраться сквозь увитую терниями ограду. Кармиль покраснела, совсем немного, и Амелия заметила, как одна из дам, сопровождавших лорда Дамиана – та, которая была в ярко-синем платье, – прикрыла рот ладонью, пряча за нею смех, и что-то прошептала второй леди – та хмурилась, строгая и прямая, с узкими, сухими губами, в платье, похожем на то, которое носила Эдит.

У Эдит, правда, не было таких золотых колец и веера, прикрепленного к поясу золотой цепочкой.

– А это Амелия, – лорд Дамиан остановился перед ней и посмотрел сверху вниз. Амелии показалось, что он сейчас протянет руку и возьмет ее за подбородок, чтобы получше разглядеть метку. – Амелия Джорджина Элизабет д'Альвело, принцесса крови, старшая из трех, – почти пропел он. – Я рад знакомству, леди Амелия.

Она спрятала руки за спиной сразу же, как он отошел от нее в сторону.

Никто из взрослых не предложил им с Кармиль присесть.

Было ясно, что их обеих позвали лишь затем, чтобы показать этим троим – лорду Дамиану и двум его спутницам, и нужно было просто потерпеть немного и, возможно, отвечать на глупые вопросы и согласно кивать. Так уже было – давно, в какой-то прошлой, кажется, жизни, которую Амелия помнила смутно, словно бы видела во сне.

Она и сейчас почти заснула – и в этой полудреме, неглубокой и чуткой, она видела свою прошлую жизнь и того человека, которого было нельзя называть дедушкой. Дедушки в сказках – и в разных историях, которые читала Амелии ее няня, – были теплыми и добрыми, у них можно было сидеть на коленях, при них можно было смеяться. Дедушка Амелии дважды мазнул по ней взглядом – и снисходительно кивнул, когда Амелия, тогда еще маленькая девочка в платье с узором, похожим на переплетение оленьих рогов, присела в неуклюжем реверансе и произнесла, едва не заикаясь от чести, слова благодарности за подарок.

Во сне она была в том же платье и говорила те же слова, только вот голоса у нее не было, поэтому Его Величество – так звали дедушку Амелии – смотрел на нее и хмурился, хмурился, хмурился, и вокруг становилось все тише и тише, и чем тише становилось вокруг, тем страшнее было Амелии, тем старательнее она говорила слова – до тех пор, пока не понята, что на горло ей накинута веревка.

Потом Его Величество вдруг превратился в лорда Дамиана, который рассмеялся своим глухим смехом и потянулся к Амелии.

Его руки превращались в ветки деревьев, Амелия бежала куда-то, путаясь в подоле платья, а потом упала, потому что ее нога провалилась в яму, полную ледяной воды…

…и тут она проснулась.

Во сне одеяла сбились и нога Амелии, та самая, которая подвела ее во сне, высунулась и замерзла. Амелия села в кровати, дрожа и от холода, усилившегося, словно не октябрь был на улице, а середина декабря, или даже февраль, в который здесь, в Эривэ, дули страшные, пронизывающие насквозь ветра. Амелия подтянула ноги к себе и обхватила руками колени, пытаясь успокоиться, а потом стремительно, так, словно бы в углах ее комнаты правда притаились чудовища, набросила верхнее одеяло себе на плечи и выбежала из комнаты, не зажигая огней, босиком, на цыпочках.

Им не разрешалось бродить по ночам. Эдит могла заметить и нажаловаться матери, а та начала бы кривиться и напомнила бы, что хорошим девочкам полагается спать, когда гасят свет, или лежать с закрытыми глазами, если не спится. Но Эдит сама со временем стала по ночам спать глубоко, так, что хоть ты в ладоши у нее над ухом играй, не проснется. А Кармиль научила Амелию ходить так тихо, что мыши и призраки, пожалуй, могли ей позавидовать.

Амелия выскользнула через приоткрытую дверь своей спальни, огромной и полупустой, с глубоким темным зеркалом над камином и расписным потолком, и тихо, представляя себя мышиной королевой, за которой, пританцовывая и придерживая лапками плащи и платья, сотканные из паутины, идет ее крошечная свита, пересекла гостиную – одну на троих. На узком диване прямо посередине спала, завернувшись в плед, Эдит, и Амелия чуть обернулась и приложила палец к губам, словно делала знак всем теням, текущим за ней, и всем мышам, которые были в ее воображении, тоже вести себя тише. В гостиной пахло розовой водой и пудрой, которой пользовалась Эдит, и еще шерстью и пылью от ее платья, брошенного на спинку дивана.

На минуту Амелии показалось, что из спальни Фредерики, дверь в которую была чуть приоткрыта, разнеслось не то покашливание, не то всхлип, и она замерла на месте, вытянувшись в струнку, и зажмурилась, надеясь так отвести от себя беду – и вся мышиная процессия, конечно, тоже застыла в тех позах, в которых была в этот момент. Но если Фредерика и кашляла или собиралась расхныкаться, делала она это во сне – и не стала продолжать, отвлекшись на что-нибудь более приятное, решила Амелия, к примеру, на очередной свой сон о сладостях и котятах – о чем еще могут видеть сны девочки в ее возрасте?

…о феях, вспомнила Амелия и содрогнулась, делая еще один осторожный шаг в сторону комнаты средней сестры. Об острых зубах и оленьих рогах, о болотной воде и пожарах, и еще о чудовищах, которые гонятся за тобой сквозь чащу…

– Ты чего не спишь? – прошипела Кармиль, когда Амелия нырнула к ней в кровать и обвила сестру замерзшими руками, пряча нос у нее в волосах. Пахло молоком и лавандой. – Ноги холодные, как у жабы.

Амелия пробурчала что-то насчет нерадивых слуг, которые, кажется, решили умертвить хозяев простудой.

– Глупости, – отмахнулась Кармиль сонно и поделилась с Амелией своим одеялом. – Эдит будет ругаться.

– Я сбегу раньше.

– Если кое-кто не разбудит ее в пять утра, – Кармиль поправила волосы, взъерошенные сестрой, и зевнула так сладко, как зевают только довольные жизнью люди и сытые кошки. – Опять кошмары?

– Замерзла, – соврала Амелия.

Они лежали лицом к лицу, подложив ладони под щеки, и в темноте смотрели друг на друга. Из-за приоткрытой двери доносилось громкое дыхание Эдит и тиканье часов, за окном выл ветер. От близости сестры Амелия пригрелась и почувствовала, как ее начало клонить в сон, но не успела прикрыть глаза, как Кармиль вдруг сказала – негромко и осторожно, словно боялась спугнуть свою мысль:

– Ты же поняла, к чему все идет?

Амелия покачала головой: «– Нет», – сказала она шепотом, чуть разомкнув губы.

Рука сестры легла ей на плечо – и погладила сквозь одеяла.

– Мы уедем отсюда. Я думаю, к зиме.

– Нет.

Амелия сама удивилась тому, как твердо это прозвучало.

– Уедем, – настойчиво сказала Кармиль. – Лорд Дамиан сказал нашей матушке, что ей не следует скрывать нас в глуши, что мы должны уже выйти в свет, ведь держать траур столько лет – это неуважение, – она зашептала быстро и едва ли не громко, так, что даже спохватилась и прикрыла рот, испугавшись не то сорвавшихся слов, не то самого звука своего голоса. Эдит в соседней комнате все так же спала.

– Ты подслушивала.

Это был не вопрос – утверждение, и Амелия даже не осуждала сестру.

– Конечно, глупая, ведь в отличие от тебя я не хочу зачахнуть здесь от простуды или старости, – хмыкнула Кармиль и заерзала. – Только не думай, что я тебе прямо сейчас все выложу, мне самой не терпится, но нужно подумать… Послушай, Амелия, этот дом – тюрьма, мы живем здесь, словно впавшие в немилость к его величеству, хотя это не так, неужели не понимаешь? – горячо зашептала она. – Ты же сама говоришь, что Эривэ – домик злой ведьмы, похитившей принцесс, ну! И вот лорд Дамиан пришел спасти нас! Как прекрасный принц.

– А злая ведьма – это наша матушка? – спросила Амелия, подумав, что в ее сне лорд Дамиан был совсем не принцем. – Или леди Алексиана?

– Фу на тебя, – Кармиль отвернулась, перетянув на себя одеяло. – Как хочешь, Амелия, – сказала она степенно, тоном настоящей светской дамы – именно так они обе говорили, когда хотели посмеяться над леди Алексианой, только вот сейчас, кажется, Кармиль была серьезна. – Я помню, что я – принцесса, и мне полагается выезд, платья и десяток фрейлин, а не старое поместье в глуши, где из всех друзей у меня есть только свое отражение, потому что с дочками фермеров таким, как мы, играть не следует.

– А я? – выдохнула Амелия.

– А ты – моя сестра, – Кармиль сменила гнев на милость и повернулась к ней, ласково погладила Амелию по волосам и добавила: – Это куда больше, чем дружба, понимаешь? Неужели тебе самой не скучно здесь?

Амелия прикусила губу и помотала головой.

Скучно ей было только если заставляли сидеть на одном месте и вести себя прилично, и то со временем Амелия научилась сбегать в воображаемый мир, который с каждым годом становился все больше и интереснее. Так что нет, скучно ей не было.

– Ты странная, сестренка, – заявила Кармиль и двинулась чуть вперед, чтобы поцеловать Амелию в лоб. – Странная, но хорошая. И вот увидишь, скоро все изменится… Тихо, – вдруг скомандовала она и замерла, потому что со стороны гостиной послышался кашель.

Госпожа Эдит заворочалась, закашлялась, сказала что-то неразборчиво, полушепотом, и продолжила спать.

– Слышишь? – зло прошептала Кармиль. – Как страшный призрачный пес на службе у ведьмы, стережет пленниц!

И хихикнула, радуясь своей шутке.

Амелия спрятала лицо в складке одеяла и подумала, что, наверное, Кармиль права: раз чужаки вдруг появились в Эривэ, наверное, что-то изменилось в их матери, в леди Катарине, в том, как она смотрела на мир и что от этого мира хотела. И, наверное, Кармиль и правда хотела вернуться в тот, другой мир, который она – они обе – не успели толком рассмотреть, в мир, которым пахло от леди Алексианы, который жил и сиял далеко-далеко отсюда, за лесом, окружавшим Эривэ, и за дорогами, мостами, реками и болотами. Он представлялся Кармиль сказочной страной, полной света и смеха, сладостей и нарядов, блестящих драгоценностей и музыки, тогда как Амелия помнила лишь тишину, скуку и усталость от постоянных запретов и строгих взглядов. Сладости, драгоценности, музыка – все это было тоже, но Амелии не разрешалось касаться их, как не разрешалось трогать фарфоровые статуэтки или разные интересные вещи на мамином столике с зеркалом.

Для Амелии, собственно, мало что поменялось, когда они уехали в Эривэ.

Разве что здесь, в этом доме злой ведьмы, она иногда казалась себе свободнее, чем была там, в детстве, в другом мире, куда Кармиль так хотела попасть.

***

 Мы просидели у Шамаса до темноты и вышли не в белый, самую малость морозный день, а в сизые сумерки. Сейчас мороз окреп. Воздух стал прозрачен и тих. Снег, который я видела из окна, прекратился, рыхлый и легкий, он лежал тонким слоем на земле и крышах и совсем не таял. За спиной, в просвете домов, я видела кораллово-красные облака на горизонте – солнце садилось.

Ренар нес фонарь с кристаллом, а я шла рядом, сунув руки в карманы и прижав локтем книгу, чтобы не уронить ее. Было холодно и свежо, и после захламленного, пусть и уютного жилища Шамаса эта свежесть казалась мне глотком чистой воды в жаркий день. Я словно впитала в себя весь жар очага и все запахи – кофе, специй и пыли, табака и виски, трав и чего-то маслянисто-металлического, чем пахло от закрытой двери кабинета. И сейчас, на этом холодном воздухе, пока мы идем от почти самого сердца города к его окраине, запахи выветрятся из волос и складок платья, а жар внутри меня остынет. Вот о чем я старалась думать, но мысли раз за разом возвращались к Амелии.

Казалось бы, думала я, пиная попавший под ногу камушек, принцесса, мало ли тут принцесс и принцев, куда ни плюнь – аристократия, голубая кровь, точеные скулы и взгляды всех оттенков презрения. Принцесса, дочь того, кто должен был стать королем, но умер – и не сложилось. И все пошло не так.

В этом «не так» мы с ней, пожалуй, были похожи.

И если Шамас прав, и леди Амелия такая, как он о ней рассказывал, то мы, возможно, найдем общий язык.

А если он не прав, и за те несколько лет, которые прошли с того момента, как он разговаривал с кем-то, кто был лично знаком с вдовствующей герцогиней д'Альвело, Амелия изменилась и из мечтательной тихой девочки превратилась в самую обыкновенную капризную аристократку?

Хотя сколько капризных аристократок ты здесь уже встретила, леди Лидделл? Ну, кроме Феликса, который явно играл на публику?

Правильно. Ни одной.

– О чем задумалась? – спросил Ренар, не останавливаясь.

Мы вышли на крошечную площадь, посреди которой в каменной чаше из-под снега выглядывали кристаллы. Их света было не больше, чем от обычных свечей, но, в отличие от свечей, кристаллы не гасли от дождя или снега, только от того, что магия внутри них высыхала, истончалась, выветривалась – это я уже выучила. Ставни домов были раскрыты, я видела, как там, за шторами, двигались силуэты людей. Сама площадь была почти пуста – только стражник, прошедший мимо, мазнул по нам внимательным взглядом и приложил руку к своей шляпе в знак приветствия.

Я кивнула ему в ответ.

– Об Амелии, – призналась я Ренару. И еще о том, что Шамас – единственный, кто дал мне хоть сколько-то полезную информацию. В отличие от всех остальных. – И о том, что я не хочу никуда уезжать.

– Ну, – он задумчиво посмотрел вдаль. – Здесь у тебя нет выбора.

Я промолчала, потому что выбора у меня здесь, кажется, вообще никогда не было.

Следующая улица забиралась на холм, огибала его, оставляя пустым от домов и прочих строений, деревьев или клумб с цветами, словно этот невысокий холм был чем-то неприкосновенным, запретной территорией. Снег на нем белел, не тронутый ничьими следами.

– Ты странная девушка, Мари, – сказал Ренар у следующего поворота, словно бы все то время, пока мы шли вверх по улице, огибающей холм, эта мысль тяготила его, и он думал, как ее выразить, не обидев меня. – Книги и компания двух скучных дам, которые старше тебя на целую жизнь, привлекают тебя куда больше, чем музыка, балы и прочие развлечения. И это, поверь мне, не попытка тебе польстить, скорее беспокойство.

Я поморщилась.

– У меня нет настроения веселиться, знаешь ли.

– Да брось, – он шутливо толкнул меня локтем. Фонарь качнулся, заставив тени броситься врассыпную. – Ты заразилась старушечьей вредностью и прячешься от мира, как болотные огоньки – от солнца. Этот дом даже на меня наводит жуть, – признался он и остановился, подняв руку с фонарем. Впереди виднелась ограда, окружающая дом дель Эйве. – В Замке было не так… тоскливо.

Это было сказано так, словно бы Ренар сам только что понял, насколько ему не так.

– В Замке все было честно, – я пожала плечами. – Простые правила: не гуляй ночью, не подглядывай за боггартами, не беси Сильвию и в случае чего громко зови господина мага. А тут все в чужих секретах, куда ни ступи – наткнешься на тайну, о которой тебе знать не положено. И господин маг, кажется, решил, что у него есть дела поважнее, чем капризы всяких дурных девиц, – я запнулась и нервно сглотнула, понимая, что сказала это слишком зло, слишком явно проявила свое недовольство.

Ренар чуть повернул голову и посмотрел на меня. В полутьме я не могла разобрать выражение его лица, но мне почему-то показалось, что это было что-то вроде понимания.

Я вздохнула и подошла ближе, ткнулась лбом в его плечо, сама поражаясь своей смелости сейчас. Мне то ли хотелось спрятаться от стыда, то ли просто почувствовать рядом живого человека. Настоящего. Ренар взял фонарь в другую руку и обнял меня, сжав пальцы на рукаве пальто. Запах морозного воздуха смешивался с запахом вишневого табака и кофе, и мне на минуту стало почти спокойно, настолько, что я, поправив книгу под мышкой, задрала голову – и посмотрела наверх.

Так же, как недавно смотрела на другое небо этого мира – над хребтом Бергрензе, ледники которого серебрились в свете двух полных лун. Более глубокое, чем здесь, над холмами.

Небо заполнялось звездами, постепенно, с темного востока – к блекло-лиловому западу, чуть затянутому облаками. Луны уже взошли, одна из них висела высоко, прямо над крышей Гнезда, прямо над садом, вторая тянулась к ней от самого горизонта, и обе они были – два острых, тонких серпа, очень яркие, бело-желтые, как кость или воск для свечей, со светящимся от мороза ореолом. Поля и холмы вокруг, крыши домов, черные ветки кустов и деревьев, ограда, все в этом мире сейчас стало серебристо-серым, полным теней и отблесков, и я подумала, что мы вдвоем, замершие здесь, на дороге от города к большому дому, открыты всем ветрам и всем глазам, которые могут скрываться в этой зимней тьме.

Там, где темнота была гуще всего, рядом со второй луной – вечно отстающей луной Изнанки – сияла очень яркая и колючая звезда. Я поймала ее взглядом и не могла понять, мерещится ли мне ее мерцание, похожее на переливы света, а она притягивала к себе, слишком яркая и в то же время зыбкая. Эта звезда, казалось, была отдельно от остальных: то ли вокруг нее не было других звезд, то ли их время еще не пришло, я не знала. Названия – тоже, потому что, хотя карты созвездий моего Зазеркалья и попадались мне среди прочих карт во всех библиотеках, где я пряталась от мира и людей, я ни разу не решилась изучить их достаточно хорошо.

Так же хорошо, как однажды, в детстве, изучила карту созвездий своего мира – а потом искала в небе кусочки знакомых фигур. Тогда звезды были ярче, и свет большого города еще не гасил их для меня.

На этом небе не было ни знакомого ковша, ни зигзага Кассиопеи, ни раскинувшего крылья лебедя.

Пальцы Ренара разжались – только чтобы перехватить книгу, выскользнувшую, хотя я, казалось бы, крепко прижимала ее к себе.

– Пойдем, а то замерзнешь, – сказал он и провел рукой по обложке, словно пытался стряхнуть с нее снег или капли воды, или что-то еще, чего на ней точно не было. – Или Присцилла и правда станет нас искать и больше мне тебя не доверит.

***

Присцилла не искала нас. Нас, кажется, вообще никто не искал, только Ахо выскочил на крыльцо из теней и демонстративно махнул хвостом, убегая в темный коридор. Я не знала, следил ли он за нами в городе или его разрешение на перемещения распространялись только на территорию поместья. Дом встретил нас тишиной и полумраком – как всегда, и лишь в малой гостиной, в той, которая была на первом этаже рядом со столовой, сидела леди Тересия.

Я не знаю, ждала ли она нас, или выбор комнаты – одной из многих пустых комнат этого дома – был случайным. Тересия часто вела себя как кошка при очень любящих хозяевах: у нее были любимые места, любимые кресла и диванчики, любимые комнаты и углы в этих комнатах, где часто обнаруживалась либо она сама, либо какая-то ее вещь – шпилька, спицы, шаль или книга. Это можно было бы списать на рассеянность, но Тересия всегда хорошо помнила, где что оставила.

Чужое пространство, впрочем, она никогда не нарушала. В отличие от Присциллы, имеющей привычку иногда дожидаться меня прямо в моей комнате. К счастью, кроме того случая с «Франческой», мои вещи она больше не трогала.

Сейчас Тересия что-то читала, держа книгу рядом с красивой и яркой лампой, внутри у которой было целых три кристалла. Обложка книги была аккуратно обернута плотной узорчатой бумагой, то ли ради сохранности, то ли потому, что Тересия, как выяснилось, предпочитала читать то, что Присцилла любила издевательски комментировать.

Я бы тоже на всякий случай оборачивала книги газеткой, живи я в компании кого-то вроде Прис.

Тересия оторвалась от чтения и посмотрела на нас, рассеянно моргая и щурясь.

– О… вы вернулись… – только и сказала она.

– Я же обещал вам партию в карты, леди Тересия, – Ренар расплылся в улыбке и сделал пару шагов вперед, к двери, ведущей в столовую. – Но перед этим, с вашего позволения, я наведаюсь в кухню, раз мы с леди Лидделл бессовестно пропустили обед сегодня. Леди Лидделл составит мне компанию? – уточнил он, глядя на меня.

– А? Да, точно, – я ожила и поняла, чего от меня хотят. – Доброго вечера, леди Тересия, – кивнула я пожилой леди, проходя мимо. Та по-прежнему ласково улыбалась. – Если хотите, я почитаю вам вечером, – добавила я чуть тише, тоном заговорщика.

– Это будет мило с вашей стороны, Мари, – Тересия прикрыла книгу, оставив палец между страниц там, где она закончила читать. – Присцилла в лаборатории и просила сказать вам, чтобы вы подошли к ней, сразу, как вернетесь.

Я замерла в двух шагах от Ренара и двери. Ренар вопросительно поднял брови, я развела руками в стороны.

– …но, Мари, не переживайте, – добавила Тересия, снова утыкаясь в книгу. – Я не думаю, что чашка чая задержит вас надолго. В этом доме никого не заставляют работать на пустой желудок. Я запомнила ваше обещание, милая, – бросила она мне, когда я уже почти проскользнула в столовую. – И твое тоже, мой хороший.

Я заметила, как Ренар по-доброму усмехнулся, закрывая за мной дверь.

***

– Добрый вечер, леди Лидделл.

– Добрый вечер, леди Присцилла, – я коротко присела в знак приветствия, хотя Присцилла лишь махнула мне рукой, не подняв взгляда от металлической чаши, в которой смешивала содержимое многочисленных скляночек, окружавших ее.