Помоги проекту - поделись книгой:
Альбомы оказались большими, тяжелыми книгами с гравюрами и литографией. Амелии было разрешено листать их и задавать вопросы, но касаться страниц только чистыми пальцами.
На служанку, которая принесла поднос с чаем и кусочками оставшегося с вечера зимнего кекса – совершенно невероятного, с орехами и цукатами, – леди Бронкль покосилась неодобрительно и, не скрывая раздражения, попросила ту поставить поднос подальше от драгоценных книг.
В том, что они были драгоценными, можно было и не сомневаться. Амелия не знала, сколько стоили эти сокровища, но догадывалась, что бархатный переплет, плотная бумага и золотое тиснение на корешке не могут продаваться за бесценок.
На титульном листе одного из альбомов обнаружилась надпись, трогательное пожелание любимой дочери, которое Амелия прочитала украдкой и случайно, просто взгляд зацепился. Это было похоже на подглядывание в окно или дверь, но совсем не то, чем промышляли они с Кармиль в Эривэ и пытались повторить здесь. От их игры Амелии никогда не было стыдно. А сейчас, прикоснувшись к чужому посланию, Амелия почувствовала, как в груди что-то сжалось и заныло. Не от стыда, впрочем, нет, скорее, от чувства странной утраты того, чего у тебя никогда не было.
Она перелистнула эту страницу быстрее, чем леди Бронкль могла бы заметить, что Амелия прочитала надпись.
В Эривэ у Амелии была целая библиотека, которой она могла пользоваться сколько угодно и как угодно – и даже когда угодно – с молчаливого позволения матушки. Строгая Эдит, конечно, следила, чтобы девочки вовремя ложились спать, достаточно гуляли в парке и вовремя появлялись, если их позвала к себе их мать, но никто и никогда не упрекнул бы Амелию тем, что она проводила свободные часы в библиотеке – читала, рассматривала карты и картинки в книгах, которые читать было скучно, или, увлекшись историей, сидела в полумраке с чуть прикрытыми глазами и сама додумывала ее продолжение.
В том числе поэтому, как сказала леди Бронкль, когда их беседа соскользнула с обсуждения живописи прошлых веков на вещи более личные, вроде библиотек, вересковых пустошей Кимри, экзамена, на котором Амелия показала себя блестяще, в том числе поэтому знания у Амелии были отличные, но, к сожалению, не во всем достаточные.
Леди Алексиана, время от времени беседовавшая с дочерьми своей подруги о разных вещах и явлениях внешнего мира, неплохо разбиралась в этикете, политике, в тонких связях, пронизывающих, как невидимые нити, все общество, в географии и, конечно, в истории, но вопросов искусства, в том числе – поэтического, а также алгебры, ботаники и права она не касалась. Не потому что не знала, заметила леди Бронкль, когда Амелия рассказала ей это, скорее, потому что не считала нужным говорить с девицами д’Альвело о таких вещах.
– Понимаете ли, ваше высочество, – леди Бронкль замялась, когда Амелия спросила у нее, почему так. – Алгебра и право – науки, несомненно, полезные, но считается, что женскому уму не стоит слишком в них погружаться. Увлечение ботаникой, равно как любой иной областью биологии, чуть более глубокое, чем интерес к составлению гербария, зарисовкам с натуры и флористике, может завести леди в чащу леса или болото, – леди Бронкль, кажется, снова усмехнулась. – Или на вершину холма, где она будет открыта всем злым ветрам. А это дурно скажется на ее здоровье. Искусство же – вещь почти бесполезная, но занятия им сверх меры, положенной нашему полу, тоже вредны для здоровья. И – иногда – для репутации, – она понизила голос. – Но обсуждать с вами подобные вещи без позволения вашей матушки я не решусь.
В этой беседе за чаем она вдруг показалась Амелии моложе, чем раньше, кем-то не из мира взрослых, важных, занятых, к кому страшно подойти. Леди Бронкль давно убрала непослушный локон в прическу, закрепила его шпилькой, но сейчас что-то такое в ее характере выбилось, как эта прядь, и спрятать его было куда сложнее.
Тем более, Амелия теперь знала, что оно есть.
Точно так же, как есть два дорогих альбома, подаренные кем-то любимой дочери, когда та еще не была гувернанткой. И, подумала Амелия, переворачивая тонкую, полупрозрачную бумагу, которая отделяла страницу с иллюстрацией от остальных страниц, возможно, даже не знала, что однажды будет учить кого-то алгебре, праву и истории искусств.
С картинок в альбоме на Амелию смотрели знакомые герои.
Она узнавала сюжеты на гравюрах, называла их быстрее, чем замечала названия, мелкий шрифт внизу страницы. Это стало игрой – и леди Бронкль поддержала ее, улыбаясь на каждый верный ответ своей ученицы.
За окном шел снег, чай почти остыл, в классной комнате было прохладно и очень светло, и Амелия подумала, что это и правда чудесное утро.
А в комнате ее ждало письмо.
Точнее, писем и карточек было много: серебряный поднос с ними стоял на чайном столике у кровати Амелии. Люди, имена и лица которых уже почти стерлись из памяти, слишком уж быстрым был их круговорот, выражали Амелии свою радость быть знакомыми с ней, желали ей здоровья и сил после почти двух недель ежедневных балов и приемов, поздравляли с удачным дебютом и прочая, прочая, прочая. Среди вежливых, формальных посланий попалась парочка поэтических упражнений – столь же неуклюжих, сколь пылкими были чувства тех, кто их писал. Амелия покраснела от стыда, хотя ни в одной строке не содержалось ничего неприличного.
А если и содержалось, то Амелия не увидела.
В плотном конверте с печатью – белый линдворм на красном щите – пряталось письмо, от которого у Амелии слегка перехватило дыхание.
Она слишком хорошо знала геральдику, чтобы не понять, от кого было это послание.
«Я искренне сожалению, что грубо нарушил ваше одиночество вчера, – писал Ивейн Вортигерн. – И еще больше жалею, что не нашел в себе сил и красноречия, чтобы исправить свою ошибку сразу же, а также смелости и такта, чтобы найти вас в зале, в толпе, и удостовериться, что вы не так грустны, как показалось мне в галерее у гобелена. Смею верить и успокаивать себя тем, что это было лишь следствие игры света и тени, а также усталость, которую я понимаю, ибо, как верно заметил друг вашей матери, лорд Дамиан (фамилию которого я не имею чести знать), обязанность общаться – и быть веселым – и правда утомляет тех, кто не привык к ней. Потому я не буду навязывать вам свое общество, как это сделают десятки других, я не сомневаюсь, лишь выражу скромную надежду, что в Альбе этой зимой я вас снова встречу – и в этот раз поведу себя достойно своего имени».
Амелия перечитала письмо дважды и, воровато оглядываясь, бросила его в зажженный камин.
Потому что само письмо жгло ей руку не хуже огня, и Амелии очень, очень хотелось избавиться от него прежде, чем Кармиль или матушка, одна из сестринского бесцеремонного любопытства, вторая – из искренней родительской заботы, успеют его прочитать.
Если его уже не успел прочитать кто-то еще.
Платье, которое я должна была надеть на первую встречу с высшим светом этого мира, лежало в коробке, коробка стояла у стены.
Оно нервировало меня и, чем дальше, тем сильнее.
Перед сном я приподняла крышку и расправила шелестящую ткань, в которую было завернуто само платье. Пчелы и жимолость на рукавах, вышитые золотыми нитями, тускло блестели в свете кристалла. Очень красиво.
Очень… странно.
Если бы кто-то сейчас попытался упрекнуть меня в том, что я, подобно героиням романов из того, моего мира, ворочу нос от оказанной мне чести, я бы ни за что не признала его правоту. Мне нравилось платье – ровно как все остальные платья, которые у меня появились.
Мне не нравилось то, для чего оно было предназначено.
Еще одна роль, еще один обман, еще несколько часов на публике, в этот раз – на самом верху, перед глазами тех, кто владеет этим миром. Побыть куклой наследника – наследников – с той разницей, что нет никакой борьбы, никакой высокой цели, которая оправдывала бы вранье, только туманные пророчества, странная связь между мной и этим миром и таинственный заговор, частью которого я стала.
Там, в своем прошлом, в своем родном мире, я привыкла думать, что никогда не буду врать и обманывать, потому что все книги, на которых я росла, учили меня, что врать и обманывать – плохо. В детстве я, конечно, врала в мелочах, неумело и неловко, и меня раскрывали тут же – и наказывали. Потом я больше молчала, чем лгала: о друзьях, об учебе, о том, где я так задержалась, что приехала домой после полуночи. Мне всегда казалось, что сказанная ложь не просто однажды обнаружится, она повлечет за собой последствия – ужасные кары, самая главная и страшная из которых – твоя вина за все, что случилось.
Здесь, в этом мире, за один месяц существования в нем я наврала больше, чем, наверное, за последние пять лет своей жизни.
При других обстоятельствах, пожалуй, моя совесть не дала бы мне спать, но то, что было добавлено в чай, успокоило и совесть, и меня саму.
Я заснула быстро, как только пригрелась, удобно устроившись под одеялом, и успела разве что удивиться тому, что Ахо, который обычно прыгал на кровать и сворачивался кренделем у меня в ногах, куда-то запропастился.
Мне снился дом леди Рендалл, красивый и пустой, нежилой – он превратился в музей, и я бродила по его парадным залам в окружении говорливых теней, со школьной сумкой наперевес. Зеркала отражали меня – другую меня, ту, от которой я уже почти отвыкла, в джинсах и кедах, в короткой черной куртке, с отросшими волосами, забранными в хвост. За окнами был туманный город, и я не знала – Арли это или нет.
Анфилады комнат, мраморные лестницы, картины на стенах, двери, к которым нельзя прикасаться, огороженная красным шнуром роскошная мебель, деревянные панели и гобелены, пустые камины, пустые канделябры, яркий электрический свет – мой мир словно решил догнать меня хотя бы во сне, напомнить о себе, вплетаясь в череду дневных впечатлений.
Мне снилось, что я вернулась в него, поняла я, стоя у одного из зеркал.
Я не смотрела на себя, словно боялась столкнуться с чужим лицом, лишь цеплялась краем глаза за свое отражение. Я наблюдала за тенями: силуэты людей, детей и взрослых, в зеркале обретали четкость. Никто из них не обращал на меня внимания, их куда больше интересовали все эти картины, лепнина и узоры на стенах. Никто – кроме одного.
Кроме кого-то, кто следил за мной, именно за мной, прячась среди этих силуэтов. Его высокая фигура казалась мне темным пятном на периферии зрения, тенью от колонны или шелохнувшейся шторой – ровно до тех пор, пока я не поймала его отражение в зеркале.
Слишком далекое, чтобы разобрать черты лица.
Достаточно четкое, чтобы увидеть: он понял, что я его разглядела, и приложил руку к груди – знакомый жест, сердечное приветствие, которым встречают важных гостей и добрых друзей.
Я попыталась обернуться, но не успела – что-то ударило меня в грудь, навалилось, мешая дышать, и я проснулась.
Ахо стоял у меня на груди, тяжелый и очень недобрый, и обнюхивал мое лицо с хмурой деловитостью. Кристалл в фонаре у окна тускло светился.
– Ты охренел?! – прошипела я и попыталась снять с себя кота.
Тот вывернулся, почти вытек из моих рук, и тяжело спрыгнул на пол.
– Человечье дитя опять забыло про благодарность, – прошипел он в ответ, вылизывая лапу, к которой я посмела прикоснуться. – Я сторожу ее сны, чтобы в них не проникло ничто, чему в снах леди не место, а она бесцеремонно меня пинает.
– Ты меня напугал, между прочим! – проворчала я.
Сколько вообще времени?
– Я тебя разбудил! – фыркнул он. – Избавил от сомнительной радости видеть кошмар, между прочим, – пушистый хвост дернулся из стороны в сторону. – Мой господин просил передать, что если леди не спится или нужна компания для разговоров, то они ждут леди на прежнем месте.
– Кто – они?
Я моргнула, прогоняя остатки сна.
Неприятного, но не кошмарного.
Впрочем, кто знает, во что он превратился бы, успей я обернуться к тому… К кому? Кроме приветственного жеста в этом ком-то не было ничего знакомого. Или было? Уж не появилась ли у господина волшебника дурная привычка шляться по чужим снам?
– Они оба у Ренара, – фыркнул Ахо, явно возмущенный моей непонятливостью. – И в этот раз сами предлагают тебе присоединиться к их позднему чаепитию… Если, конечно, ты не планируешь досматривать сон… К слову, он правда становился кошмаром, – фэйри, кажется, ухмылялся. – Жаль, что у меня приказ не позволять вам видеть дурные сны. У кошмаров прекрасный привкус.
Он моргнул – два светящихся глаза на секунду исчезли в тенях.
– Так что? – спросил Ахо. – Мне передать господину, что леди предпочла здоровый сон сомнительному счастью гулять ночью по коридорам или проводить вас, как в прошлый раз?
Я вздохнула и опустила ноги на пол.
ГЛАВА 4: Зелень и золото
Тонкие металлические невидимки удерживали мои волосы так, чтобы это походило на прическу, и чтобы венок из дубовых листьев, золотых во всех смыслах, оставался на голове. Он все еще был тяжелым, и я подумала, что к концу вечера буду мечтать его снять.
– Вот, – сказала Элси, отходя на шаг. – Вы очень красивая.
Мне оставалось лишь признать, что она права, а в стратегию лжи от Аниты Рендалл, кажется, закралась ошибка.
На несчастную родственницу из провинции я точно не была похожа.
Зеркало отлично мне об этом говорило. Очень ясно так говорило.
Родственниц из провинции не показывают королям, думала я, пока Элси поправляла на мне платье – последние штрихи перед тем, как выпустить меня из круглой примерочной, где мы были вдвоем, если не считать отражений. Родственницам из провинции не снимают роскошные особняки. Вряд ли их будут задаривать платьями просто так и проталкивать во фрейлины к юной принцессе. В конце концов, золотые обручи – они тоже не для бедных родственниц, ведь так? Хотя, конечно, много ли я знала об обычаях родства в этом мире?
Можно ли назвать мою связь с дель Эйве родственной?
Может ли девушка из подобной семьи быть кем-то особенным в глазах местного общества, где бы она ни провела часть своей жизни, из какой бы глуши ни явилась?
Кондор сказал, что да, может. Придуманной Анитой лжи он не сопротивлялся, в отличие от решения своего отца стать моим патроном.
Возможно, эта ложь просто не значила для него ничего. Или он искал среди своих родственников тех, с кем у него не было связи по волшебству в крови, лишь по закону людей, и кому-нибудь из них меня в итоге и припишут. Совершенно безболезненно для чародейского самолюбия.
Или, если что-то пойдет не так, леди Анита придумает новую ложь, которую мне протянут, как блюдо с зефиром.
Но это все – потом, а пока я стояла перед зеркалом в платье из зеленого бархата, с тяжелыми от вышивки рукавами и подолом, и чувствовала холодок на обнаженной шее. У моего отражения была бледная кожа и зеленые глаза. То ли свет так падал, то ли оттенок ткани, выбранный Феликсом, действительно пробуждал в моих глазах зелень и делал их ярче.
Из-за приподнятых волос шея казалась тонкой, а плечи хрупкими.
Я осторожно развернулась, стараясь держать голову прямо, и не без помощи Элси спустилась с постамента.
В двух длинных юбках, одна из которых была из плотного бархата, ходить было не очень удобно: платье делало меня медленной, заставляло рассчитывать шаги. По чьей-то милосердной задумке оно было лишено шлейфа, и уже за это я была благодарна. Новые туфли из мягкой кожи, которые любезно предоставила мне госпожа Фонс-Флорал, потому что его высочество так и не прислал ту пару, которую хотел, к счастью, оказались удобными. Я могла лишь надеяться, что они останутся удобными до конца.
И еще – что я не упаду в обморок от голода, потому что с самого утра я совершенно не хотела есть.
От страха.
От этого же страха я почти не замечала ничего вокруг. Мир превратился в череду ярких пятен – преимущественно зеленых, потому что большую часть утра я провела наедине с Элси и платьем, – в поток каких-то малопонятных мне фраз, куда менее содержательных, чем вчерашняя беседа с Присциллой, которая, по мнению Присциллы, видимо, должна была меня поддержать, но лишь больше добавила паники. И уж точно менее значимых, чем разговор, на котором присутствовали все дель Эйве, исключая Тересию: обсуждали стратегии вранья, жизнь в Арли и последующую жизнь в Альбе – и, да, платье.
Кажется, мой собственный отец уделял мне внимания меньше, чем лорд Парсиваль вчера.
Мой собственный отец не интересовался, во что я одета, пока не застал однажды в сетчатых колготках в подъезде – я шла на сейшн и, как можно догадаться, не дошла.
Интересно, что бы сказал мой отец, узнав, что его непутевое дитя оказалось так близко к вершине мира? Гордился бы? Удивлялся бы? Пытался бы найти в этом изъян?
Впрочем, он все равно не узнает.
– Глубоко же ты задумалась.
Прохладный голос Кондора вытащил меня в реальность.
– А?
Волшебник рассмеялся над моей растерянностью.
Он стоял напротив, лениво привалившись к стене рядом с зеркалом, снова в черном сюртуке и светлых брюках, совсем не похожий на заспанного и усталого Кондора, который пару часов назад притащил одну глупую леди и коробку с ее платьем в салон госпожи Фонс-Флорал.
– Я всего лишь сказал, что ты чудесно выглядишь, – голос волшебника смягчился. – И отпустил несчастную девочку отдыхать.
Кондор рассматривал меня, чуть вздернув подбородок, его взгляд был внимательным и спокойным. Та метаморфоза, которая произошла со мной, не вызывала у него ни восторга, ни изумления, но, кажется, Кондор был доволен тем, что видит. От этого я почувствовала себя увереннее.
– Последний штрих, – сказал он и подошёл ближе, сделав еле заметное движение рукой, словно набросив на меня полотно.
Магия, невидимая глазу, коснулась меня лёгкой щекоткой. Морок скрыл выглядывающий из-под ткани кусочек татуировки и поменял цвет цепочки, на которой висел мой амулет, с серебряного на бледно-золотой.
Поделиться книгой: