Отражения

Видимо, сейчас этому терпению пришел конец.

– Ты думаешь, что теперь все знаешь, да? – тем же тоном спросил Кондор. Он схватил меня за плечи и встряхнул. – Или что тебе все обязаны, только попроси? Нет, милая. Ты здесь чужая! И никогда не станешь своей, заплати ты хоть за все тайны этого мира!

– Я не платила! – крикнула я, пытаясь оттолкнуть его. – И ты сам меня сюда притащил!

– И обязательно верну, откуда взял, как только появится эта возможность! – Кондор отпустил меня.

Я заметила, что он сжал кулаки и дышал очень глубоко, словно пытался вернуть себе самоконтроль.

– Шамас не рассказал бы мне ничего, что повредило бы кому-то из вас! – мой голос сейчас звучал почти на грани истерики.

– С Шамасом я потом сам поговорю!

– О чем ты поговоришь с Шамасом? – прозвучал спокойный голос откуда-то рядом.

Мы совершенно синхронно обернулись в ту сторону.

Ренар стоял рядом со стеной, прислонившись к ней плечом, и задумчиво смотрел на нас, держа руки в карманах куртки. Его волосы были спрятаны под видавшую виды темную шляпу, совершенно мне не знакомую, а на плечи был наброшен тяжелый плащ с капюшоном.

Выглядел он так, словно собирался идти куда-то далеко, намного дальше, чем мы обычно заходили в наших прогулках по холмам.

– Я как раз собирался к Шамасу, – Ренар легко шагнул к нам, не обращая внимания ни на снегопад, ни на то, что мы оба, кажется, выглядели не слишком дружелюбно. – Но увидел что-то поинтереснее. Например, двух дураков, которые решили выяснить отношения и поорать друг на друга посреди дороги, стоя под снегопадом. Замечательное представление, – он довольно улыбнулся. – Я все ждал, что вы броситесь друг другу в объятия, но, видимо, не сегодня.

Кондор снова закатил глаза.

Я покраснела.

– Так что за дело у тебя к Шамасу? – повторил вопрос Ренар. – А то можем пойти вместе.

– А у тебя что за дело к нему? – Кондор снова говорил спокойно, словно не было только что этой вспышки эмоций.

– Как – «какое дело»? – хитро усмехнулся Ренар и протянул руку, чтобы ласково погладить меня по голове. – Думал спросить, не нужен ли ему помощник, раз у леди Лидделл вот-вот начнется новая жизнь, в которой нет места для кого-то вроде меня.

– Ренар! – возмутилась я.

Кондор промолчал. Я обернулась к нему, пытаясь найти поддержку, и прочитала в его глазах какую-то странную растерянность.

– Ты можешь остаться, – медленно проговорил волшебник, словно сам не был уверен в своих словах. – И дальше быть моим гостем.

– Мне кажется странным быть гостем в доме, где гостей не слишком любят, – Ренар покачал головой. – Прости за честность, Птица, но тебя в этом доме тоже скоро не будет, а я не из тех персон, которым рады предложить задержаться подольше. Так что, – он поправил шляпу. – Договорюсь с Шамасом.

– Подожди, – я схватила его за рукав, и Ренар обернулся, посмотрев мне в глаза:

– Да, сердце мое? – спросил он с улыбкой.

Что я могла сказать? Попросить его не оставлять меня одну рядом с растерявшимся и потерявшимся волшебником? Одну в этом доме и в том, другом доме, в который я перееду на днях? Спросить его, хочет ли он остаться, или это решение – из тех, которые принимают не из-за сложившихся обстоятельств, а потому что действительно пора что-то менять? Попросить его остаться рядом, потому что он был нужен мне, и попытаться ответить на вопрос – зачем он мне нужен?

– Ты мне нужен, – сказала я.

– Охотно верю, – Ренар покосился на Кондора, все так же хитро улыбаясь, – что не только тебе. Если у тебя… или у вас обоих будут предложения получше, я готов их выслушать, а пока, – он коснулся фибулы, скрепляющей плащ, проверяя, крепко ли она держится. – Советую уйти уже греться. Будет обидно, если вы начихаете на короля, леди Лидделл!

Я фыркнула.

– До вечера, Кондор, – Ренар легонько ударил мага по плечу.

Кондор моргнул, словно очнулся.

– Ты же не…

– Я устал от порядка и условностей и планирую выпить в хорошей компании, – ответил Ренар. – А у тебя, думаю, есть дела на остаток дня, – он кивнул в мою сторону. – До вечера!

Махнув рукой на прощание, Ренар исчез в снегопаде.

– Хорошо, – сказал Кондор после короткого молчания. – Стоило поступить иначе.

– Ты хочешь сказать, что ты не прав? – я повернула голову в его сторону.

– Я хочу сказать, что нам действительно лучше спокойно поговорить, – Кондор покосился на меня. – Я не должен был повышать на тебя голос.

– Можешь считать, что извинения приняты, – я поджала губы. – А я не должна была делать что-то без твоего ведома.

– Нет, – он усмехнулся. – Тебе не стоило так… бесцеремонно лезть в дела моей семьи. Есть вещи, леди Лидделл, которых неприятно касаться и о которых не хочется вспоминать, – Кондор снова казался спокойным, но я думала, что вижу, как сквозь это спокойствие проступает что-то очень настоящее и очень личное. Что-то, похожее на печаль. – Я и так подпустил тебя слишком близко, но вот здесь, пожалуйста, остановись.

Я моргнула, потому что крупная снежинка попала на ресницы.

– Ты сам расскажешь, когда решишь, что мне нужно что-то знать.

– Если решу, – поправил он меня и с удивлением посмотрел на протянутую руку. – Вы предлагаете сделку, леди Лидделл?

– Я предлагаю помириться, – сказала я. – И прекрати мне выкать, мне кажется, что ты сейчас опять на меня накричишь!

Он хмыкнул и осторожно коснулся моих пальцев, словно боялся, что из рукава пальто высунется ядовитая змея и ужалит его. Или сумасшедшая мышь, вроде той, которая закопошилась у меня в капюшоне.

– Прости, – сказал Кондор. – И пусть это останется между нами, – добавил он, глядя мне в глаза. – Я не хочу, чтобы там, – он кивнул в сторону дома, – знали, что ты сделала. Пойдем, а то действительно простынешь.

Он неуловимым почти движением поднял капюшон моего пальто, набросил его мне на голову и, подхватив меня за руку, потянул за собой в сторону дома.

Наверное, если бы Кондор хотел наказать меня, он бы не смог придумать ничего более жестокого, чем оставить меня один на один с мыслями о том, что мой поступок сделает с другими людьми. С теми, чьей памяти он непосредственно касался и чьих призраков тревожил.

***

У Амелии не было гувернанток.

Точнее, они были когда-то давно, в той, другой жизни, вместе с фрейлинами матушки и свитой отца. А потом гувернанток не стало.

Была госпожа Эдит – что-то среднее между надсмотрщицей и няней.

Была леди Алексиана, которая не забывала напоминать девочкам о том, кто они есть по крови и сути.

Были часы в классной комнате вместе с матушкой, когда леди Катарина объясняла старшим дочерям, как устроен мир, государство и жизнь в целом.

В остальном Амелия была предоставлена сама себе, а библиотека Эривэ была в ее полном распоряжении.

Поэтому, когда красивая рыжеволосая девушка в некрасивом сером платье положила перед Амелией листок с заданием, Амелия в первый момент испугалась – но быстро поняла, что сможет ответить на все вопросы. Легко. Так легко, что перо едва успевало за ее мыслью.

Кармиль сидела напротив Амелии за большим круглым столом в гостиной леди Алексианы. Она вертелась и недовольно кривила рот, всем своим видом демонстрируя, что считает эту проверку знаний лишней, более того – оскорбляющей ее, Кармиль д’Альвело, до глубины души. Она перехватила блуждающий взгляд сестры, надула губы, капризно закатив глаза, и тут же скромно опустила ресницы, покосившись в сторону.

Там, в кресле с высокой спинкой, сидел молчаливый лорд Дамиан.

Зачем – Амелия не знала.

Его присутствие не то чтобы мешало ей, оно заставляло напрягаться. Амелия не знала, что этому человеку нужно от них всех, и за его любезностью ей мерещилось что-то другое. То, что она видела во сне, темное и опасное, неясное, как тень, затаившаяся в углу. Здесь, в Альбе, не было леса, только сады и парки, особняки вроде того, в котором они все сейчас жили, парадные двери с витражами и коваными фонариками в руках мраморных статуй, стоящих на страже у крыльца. Лорд Дамиан с его горделивой осанкой, блестящей вышивкой на рукавах сюртука, тростью, которая ему совершенно не была нужна, ведь он не хромал, – о, в этом мире лорд Дамиан был совершенно своим. Таким же, как леди Алексиана, таким же, как, наверное, хотела бы быть Кармиль.

Рыжеволосая девушка в сером стояла так, чтобы между ней и лордом Дамианом было расстояние в стол и еще пару шагов, – ей, как показалось Амелии, он тоже не нравился. При его появлении леди Бронкль – так звали гувернантку – начала запинаться, хотя до этого общалась с девочками очень легко. Она покраснела – очень быстро и ярко, этого нельзя было не заметить, и сейчас теребила манжеты платья, словно кожа под ними чесалась.

Амелия кашлянула, привлекая к себе внимание, встала с места, осторожно подвинув стул, и, на всякий случай подув на строки, отдала свой лист с заданием леди Бронкль.

– Так быстро, миледи? – спросила та, чуть дернув тонкими бровями. – Вы уверены, что не хотите еще подумать?

Амелии показалось, что темные глаза лорда, который зачем-то наблюдал за этим крошечным экзаменом, впились в ее спину, как птичьи когти – в добычу.

– Я уверена, – мягко ответила она. Кармиль снова скорчила гримасу – в этот раз изображая поддельное восхищение сестрой. – Простите, леди Бронкль, я выйду подышать.

– Конечно, – растерянная девушка осторожно положила лист перед собой на стол. – Конечно, идите. Мы ждем вас, леди Амелия.

Когда Амелия вышла из комнаты, ощущение, что сбоку, на самой границе зрения притаилась темная, похожая на бесформенную кляксу тень, наконец исчезло.

***

За окном сгущались зимние сумерки и горели сотни огней.

Вот оно, главное отличие Альбы от Эривэ, – огни. Там, среди леса, огней было мало, и мир вокруг представлялся густой, глубокой темнотой. Только фонарь матушки иногда двигался вдоль подъездной аллеи, трепещущий, как болотный огонек.

В Альбе огни были везде.

Желтым светом горели окна в домах, переливались кристаллы в руках у статуй в саду, горели фонари на улицах – на богатых улицах того города, той Альбы, в которой стоял дом леди Алексианы. Огни отражались, качаясь, в темной воде каналов, в отполированных дверцах экипажей, в темных окнах соборов, где закончился вечерний ритуал.

Огни расцветали в темных небесах – это называлось фейерверком и означало праздник.

Двенадцатую ночь, например.

Амелия вернулась с улицы, раскрасневшаяся и напуганная громким грохотом небесных огней, шумом толпы, веселым смехом вокруг и тем, кем она вдруг стала.

Зеркала в доме леди Алексианы показывали другую девочку, не ту, которая жила в зеркалах Эривэ. Та Амелия была пуглива и тиха, и никто не требовал от нее иного. Никому были не нужны многочисленные косы, перевитые шнурами с жемчугом и чем-то еще, нарядные платья, в которых было зябко и неуютно, тонкие туфельки, расшитые серебром, цветок, приколотый к лифу, – настоящая, живая гортензия, откуда она в январе?

Амелия тяжело дышала, словно только что убегала от кого-то через темный лес.

Ее щека касалась прохладного оконного стекла, глаза были закрыты – но перед внутренним взором мелькали огни Альбы.

Слышался смех, музыка и голоса, поющие гимны.

Слышались хлопки в ладоши – компания переместилась с улицы в большую гостиную, к камину, к нарядной зеленой елке, украшенной хрустальными подвесками, к чаше с пуншем и подаркам.

Там шли игры, правил которых Амелия не знала или забыла, потому что для этих игр нужно было больше, чем трое или четверо.

Там, в Эривэ, они с сестрой не получали столько подарков зимой. И гостей столько там не было, поэтому в нарядах не было нужды.

Тонкий серебряный обруч, лежащий на голове Амелии, не был тяжелым, но ей казалось, что он клонит ее голову к земле, давит на лоб и мешает. Обруч подарила мама – принесла бархатный футляр в тот момент, когда Амелия, в одной нижней рубашке, тонкой, как паутинка, стояла посреди комнаты, раскинув в стороны руки, чтобы служанки – целых три! – могли одеть ее в платье. Обруч означал, что крошка Амелия со всеми ее кудряшками, юбками и нелюбовью смотреть собеседнику в глаза, Амелия и ее странная метка, от которой стайка светских барышень, приглашенных леди Алексианой на праздник, едва не охнула, синхронно прикрыв веерами очаровательные рты, в общем – вся Амелия, от золотистой макушки до носков шелковых туфелек, действительно принадлежала чему-то очень большому и сильному.

Обруч Кармиль был скромнее – тонкая полоска серебра, без россыпи мелких голубоватых камешков, без серпа луны, рожками вверх, который оказывался прямо над серединой лба. Фредерике украшений пока не полагалось, она вообще осталась в детских покоях, на попечении трех нянюшек и той самой рыжеволосой дамы, которую наняли как одну из гувернанток для принцесс.

Для принцесс.

Принцессы, думала Амелия, это существа из сказок. Их похищают и запирают в башнях коварные злые колдуны, их приносят в жертву огнедышащим драконам, они спят крепко, словно умерли, после того, как коснулись зачарованного веретена или шипа отравленной розы, но прекрасные принцы могут одолеть и колдунов, и драконов, и злые чары.

У принцесс тонкие руки и смех похож на серебряный колокольчик, как смех Кармиль, – звонкий, чудесный, он долетал до Амелии через полуоткрытые двери и длинный коридор.

В коридоре висели гобелены, изображающие диковинных зверей, пикники и охоту.

Откуда-то тянуло затхлым запахом – запахом застоя, запертых комнат, вечно холодных, с затаившейся по углам плесенью. Плесень могла жить под гобеленами – Амелия не раз видела такое в Эривэ и не удивилась бы, обнаружив и здесь.

Так же, как не удивилась бы притаившейся где-нибудь тайной двери, ведущей в междустенье, в тайные коридоры, в крысиные ходы. В больших домах таких ходов много, и Амелия не сомневалась, что дом леди Алексианы – не исключение.

Голоса и смех стали громче, всего на пару мгновений, но тут же утихли: скрипнула и с легким стуком закрылась дверь, отделявшая коридор от зала, в котором сидели гости. Амелия вздрогнула и спряталась за колонной, сделав вид, что рассматривает сцену Королевской охоты на Белую Лань.

Кто-то шел по коридору, неспешно и легко. Кто-то, чья тень была не больше тени самой Амелии.

Юноша, один из тех, кто пришел сегодня по приглашению леди Алексианы, дитя благородной семьи из Альбы, – жаль, не вспомнить, которой именно, потому что имена и фамилии перепутались в голове Амелии, и она перестала запоминать их, зная, что очередное лицо мелькнет – и исчезнет в блеске огней.

Юноша остановился, увидев Амелию, и поклонился, улыбаясь искренне и открыто. У него были темные кудри и светлый, расшитый скромным узором камзол. Амелия неловко улыбнулась в ответ и кивнула, принимая любезность.

Ровно так, как учила ее рыжеволосая леди Бронкль.

Из-за деревьев на гобелене, из переплетения нитей за ними следили чужие, нечеловеческие глаза.

– Доброго вечера моей принцессе, – сказал юноша весело. – Простите, если нарушил ваше одиночество. Я не осмелился бы на подобную дерзость, знай я, что моя принцесса прячется здесь.

Он снова поклонился.

Слова звучали лукаво – добрая шутка, придуманная для того, чтобы к смущенной собеседнице вернулось самообладание.