Помоги проекту - поделись книгой:
Итальянское оружие очутилось в Бродовских лесах.
Уже перед самым освобождением Львова гестаповцы с помощью провокаторов напали на след некоторых руководителей Народной Гвардии.
На рассвете постучали к Дацюкам. Дверь открыла Христина — сестра Андрея. На пороге стоял Янош Фодор. Сдерживая волнение, шепнул:
— Гестапо! Ищут Дацюка!
И скрылся.
Схватив телогрейку, Андрей бросился в подвал. Гестаповцы перерыли в квартире все, но, ничего не обнаружив, как будто ушли. Придя в себя, жена Дацюка быстро сняла со спинки стула забытый пиджак мужа и забросила на шкаф. Тем временем гестаповцы внизу допрашивали соседку.
— Он, наверное, в подвале, на улицу ведь не выходил, — сообщила соседка, отводя от себя подозрения.
Гестаповцы вернулись в квартиру. Они обратили внимание на то, что пиджак исчез со спинки стула. Кинулись в подвал.
Через несколько минут Андрей был в машине. Его отправили в гестапо. К Мошколам вбежала бледная как стена сестра Дацюка:
— Андрей арестован! Надо уходить!..
Все они — Мошкола, Фодор и Шипош — сразу перебрались на другую квартиру. Друзья лихорадочно искали пути освобождения Андрея. Фодору как-то удалось договориться с надзирателем тюрьмы. Тот согласился организовать побег за огромную сумму — 20 тысяч марок. Мошкола начал собирать деньги. Распродали весь дефицитный материал, продукты из «спецмагазина». Подключили к делу Горняка. И всё было готово к побегу. Но надзиратель передал, что поздно: Дацюк был опознан одним из провокаторов, его расстреляли.
Фронт гремел все ближе. Гитлеровцы поспешно эвакуировались. Отправлялась на запад и железнодорожная венгерская часть. Горняк и Брон пришли к Моншоле. Они просились к партизанам. Мошкола покачал головой:
— Нет, есть ещё серьёзное задание. Это передали наши товарищи. Отправляйтесь с частью. Вы будете помогать советским войскам у себя на родине.
В июльские дни 1944 года Красная Армия вошла во Львов. Освобождённый город ликовал. Через день на главной площади собрались горожане от мала до велика, чтобы приветствовать освободителей. Людская волна повлекла в центр Мошколу, Фодора и Шипоша. Здесь они встретили многих своих друзей, пришедших разделить великую радость.
…По-разному сложились их судьбы. Дьёрдя Мошколу мы разыскали в городе Берегове Закарпатской области. После войны он был на партийной и советской работе, трудился на различных предприятиях. Сейчас Дьёрдь— Юрий Васильевич Мошкола — пенсионер, но продолжает активно участвовать в общественной жизни родного города.
С помощью наших коллег — венгерских журналистов — удалось установить, что Янош Фодор жив. Мы позвонили в Будапешт по телефону. Фодор был очень взволнован, узнав, что мы собираем материал о деятельности интернационалистов в годы оккупации во Львове. Он рассказал, что вскоре после прихода Красной Армии встретился во Львове с Белой Иллешем[4]. Они вместе выехали в освобождённую Венгрию, где начиналась новая, свободная жизнь. Сейчас Фодор — редактор одного из отделов будапештского издательства имени Кошута.
С помощью Фодора мы узнали адрес Иштвана Шипоша. Разговор с ним тоже был волнующим. Он вспоминал боевых друзей и сам расспрашивал о них. Поведал также о себе: в том же 1944 году вместе с группой военных разведчиков был заброшен в тыл гитлеровских войск и продолжал воевать в партизанском отряде. Сейчас проживает в Будапеште, работает в государственном объединении, производящем оборудование для угольной промышленности.
Фодор и Шипош переписывались с Мошколой и другими народогвардейцами.
Пока неизвестна судьба серба Александра Горняка и венгра Дьёрдя Брона, которые в последние месяцы войны действовали в партизанских отрядах на границе Венгрии и Югославии.
Мы не окончили рассказ о Михаиле Веклюке, с которого начали свой очерк о народогвардейцах-закарпатцах. Остановились в тот момент, когда он вступил в боевую группу, начавшую действовать в предместье.
Группой этой командовал Иван Курилович, член Военного совета «Народной гвардии». У Куриловича, по кличке «товарищ Ришард», за плечами были уже годы подпольной борьбы с пилсудчиками, он воевал в Испании, боролся против буржуазных националистов. Боевую группу создали для связи с партизанским соединением Наумова. Чтобы пробиться к партизанам, Курилович замыслил вначале создать в Бродовских лесах опорную базу, «пощипать» фашистов, хорошо вооружиться, а уж потом двинуться в поход. В этой операции Веклюк и получил настоящее боевое крещение…
На рассвете у окраины села Сидинивцы полицаи остановили сани, набитые битком разношерстно одетыми людьми:
— Куда вас чёрт несёт? Не видите — «Запретная зона»?!
С передка соскочил длинноносый человек в латаном кожушке, весело оборвал:
— А ты не шуми! Нас сам пан Хидик ожидает.
— Таких оборвышей он ещё не видал! — проворчал старший охраны и направился в будку звонить начальству.
Через полчаса в центре села, в хате под железом, прибывших принимал Болеслав Хидик — «сам» заместитель коменданта «форстшутц», как называли немцы созданную ими из предателей лесную охрану по борьбе с партизанами. У команды были большие полномочия: фашисты предпочитали не соваться в густые леса и возложили на «форстшутц» охрану мостов и железных дорог, проходящих через лесные массивы, а также формирование обозов с продовольствием.
— А где магарыч? — грозно спросил Хидик человека в кожушке, который первым вошёл в хату.
— Все есть, пан комендант, — ответил Курилович и дал знак своим хлопцам. Те мигом притащили из саней бутыль с мутным самогоном, сало, лук.
— Оце дило! — оживлённо потёр руки Хидик. — Ну, ты садись, — кивнул тому, что в кожушке, — остальные пускай погуляют, пока мы с тобой в кадрах будем разбираться…
Операция по «внедрению» подпольщиков в лесную охрану была проведена точно по расписанию: выбрав момент, когда комендант Бауэр целый день отсутствовал, Курилович доставил свою группу к Хидику — таков был псевдоним подпольщика Цыбульского, ещё раньше внедрившегося в полевую полицию.
Договорились о .дальнейших действиях.
— Ну, а новые «кадры» я у Бауэра быстро проведу с помощью «горючего», — подмигнул Болеслав. — Давайте поскорее на дальний участок. Бауэр дальше этой хаты носа не сует. Пусть знакомится по списку. Давай-ка понаписываем для твоих ребят происхождение получше.
— Как тебя понимать?
— Один, мол, сидел за групповой грабёж, другой — сын репрессированного. Бауэр и поверит. Мне он доверяет. Ведь как-никак я числюсь дальним отпрыском графов Цыбульских…
Подпольщики по-своему, конечно, «охраняли» Бродовские леса. Михайло Веклюк с наиболее крепкими ребятами выходил на «вахту»: взрывали мосты, пускали под откос эшелоны с техникой, боеприпасами, собирали исподволь оружие и прятали в лесных тайниках.
Так два месяца действовала группа Куриловича.
В синих сумерках 14 января подпольщики, захватив большой немецкий обоз с продовольствием и уничтожив «фортшутц», ушли к партизанам Наумова…
Впрочем, о дальнейшей судьбе народогвардейца придётся рассказывать в следующем очерке: военные судьбы закарпатского Икара и львовянина Михаила Веклюка удивительно переплелись…
ИКАР, В КОТОРОГО СТРЕЛЯЛИ
«Дорогой незнакомый Икар!
Вы воскресли из мёртвых, вызвав у всех честных людей восхищение своим подвигом. На вашем примере должны учиться наши дети быть верными своей Родине.
«Дорогой товарищ Пичкарь!
Только что видел Вас по телевизору на «Огоньке».
Ваша жизнь в тылу врага была соткана из приключений.
Своей опасной работой Вы приближали светлый день Победы.
Подвиги разведчиков не забываются.
Крепко жму Вашу мужественную руку!
I
Икар приподнялся, и сразу какие-то раскалённые клещи впились в его затылок. Боль опрокинула навзничь, красной паутиной затянуло глаза. Он пытался смахнуть эту паутину и удивился, почему она тёплая и липкая. Но тут по рукам резонуло пилой, нестерпимо сдавило грудь — будто легла поперёк неё подпиленная ель. Почудился запах хвои…
Лязгнула дверь. Он приоткрыл веки, увидел мундир и сразу всё вспомнил.
Надзиратель поставил на пол жестяную кружку:
— Можешь пить!
Мгновенное воспоминание обожгло Икара, он попытался сесть и опустил на цемент ещё ощутимую правую ногу.
— Кофе! — нарочно громко сказал надзиратель и покосился на открытую дверь. — Пей! А пообедаешь уже на том свете. После полудня. Понимаешь?
По спине пробежал холодок: «Значит, казнь. Значит, ничего им не сказал, ничего! Если бы хоть что-нибудь узнали — тянули бы из меня жилы дальше. Как из того лондонского радиста, о котором прошёл слух в подполье: не выдержал, сдался — потом немцы включили его в радиоигру, пока под Шумавой не выловили десантников. Тогда того радиста кинули к ним же в камеру…»
И вновь обожгла мысль: «А если в беспамятстве я простучал для них настоящие свои позывные, а не сигнал тревоги, и теперь они сами выходят в эфир? Нет, нужен мой почерк, без почерка игра не пойдёт…»
В первый раз внимательно взглянул на надзирателя. Спросил, сам удивившись незнакомому охрипшему голосу:
— Какой сегодня день?
Долговязый стоял у двери, побрякивая ключами. Перехватив взгляд узника, он опять же громко, словно глухому, крикнул:
— Дни нечего считать — ты часы по пальцам пересчитывай. Недолго тебе, москвичок, осталось. — И вдруг бросил чуть слышно:— Пятое мая. Держись…
Выглянул в коридор, вышел, захлопнул дверь.
«Всё же они считают меня русским, — подумал Икар, потянувшись к кружке. — А почему он сказал: „Держись?“ Что тогда означает — „недолго осталось?“ Интересный этот надзиратель. Очень интересный. А если провокатор? Но тогда зачем столько предупреждающей информации?»
Мысли путались, он никак не мог найти надёжного ответа. Тогда себя заставил не думать о том, что произойдёт после полудня. Закрыл глаза, pi воспоминания — пронзительно острые, от которых даже перехватывало дыхание, — нахлынули на него, как горный поток. Казалось, снова чувствует запах смерек и видит бурлящий в половодье Шипот. Наверное, правда, что в момент перед казнью у человека перед глазами проходит вся жизнь. Что же было в ней, в его жизни, что?
…Глухо ворчит израненный лес. Белые пни просеки захламлены хворостом — ни проехать, ни пройти. Но по Деревянному жёлобу-ризе — беспрепятственно летят с горы колоды. Посредине склона, у изгиба ризы, стоит он, Дмитрий Пичкарь — ловко орудует цапиной[5], подгоняя колоды.
— Гей-гов, Илько, лови!
Бревна мчат почти впритык. Нужны ловкие руки, чтобы успеть вовремя подправить колоду и не дать ей выскочить из ризы. И надо быть крепким, как дуб, чтобы вот так, не разгибая спины, до вечера выстоять у желоба. А когда непогода — застонет лес, взъярится Шипот, затянет прореку низенькими тучами — каково лесорубу?
И мелькают в памяти картинки босоногого детства, как короткие просветы в тёмных облаках. Сколько лет было ему, когда пошёл по хазяевам — пас чужих коров? Семь, наверное, не больше. Четверо детей в хате, он самый младший был, да и то послали зарабатывать на хлеб. А сколько лет минуло ему, когда начал рубить лес для «Сольвы»? Кажется, восемнадцать. Вот он поднимается раньше петухов, одевает серак и, прихватив торбинку, бежит за село, вскакивает в вагон узкоколейки. С лязгом тащится порожняк наверх, а он с хлопцами поёт. Ведь молодой, здоровый.
Дни были похожими, как в лесу деревья. И когда лесорубы садились пообедать, им уже не пелось — слышался печальный, неторопливый разговор. А разговор шёл один и тот же: и раньше здесь была нужда, и нынче — нужда. Вечная она, что ли, как эти горы?..
Шла лютая, голодная зима 1932 года.
Коммунисты организовали «голодный поход». Ранним утром толпа верховинцев вышла из Турьи Быстрой и направилась к Перечину. По дороге присоединялись безработные из Турьих Ремет, Симерок. Несли красные знамёна, лозунги: «Хлеба!», «Работы!», «Земли!». Дмитро шагал со всеми. Ветер кидал в лицо колючий снег, цепенели от холода руки. Но люди шли…
Перед Перечином, у моста через Уж, шествие голодающих преградили жандармы. Офицер-поручик крикнул:
— Это беспорядок! Разойдись!
Колонна продолжала двигаться вперёд.
— Взвод, в штыки! — скомандовал поручик. Дмитро понял — надо обхитрить жандармов, перекрывших мост. И крикнул товарищам:
— Наверное, лёд крепкий. Пойдём врассыпную прямо через Уж.
Жандармы били демонстрантов резиновыми дубинками. Дмитро схватил булыжник, но досталось и ему: привезли в село на санях.
Хозяин фирмы выгнал Пичкаря с работы. А в хате — ни хлеба, ни картофеля.
Организаторы похода приметили парня… В те дни на Свалявском лесохимическом заводе объявили стачку. Потухли реторты. Хозяин «Сольвы»—немец Шпиц—спешно набрал штрейкбрехеров. Стачечный комитет собрал в ответ надёжных людей. На берегу Латорицы, у заводских заборов, горели костры: здесь дневали и ночевали пикетчики, посменно охраняя проходные.
Впервые стал на боевой пост и Дмитрий Пичкарь.
Вот-вот жандарм хлестнёт по лицу. Он рванулся, чтобы отвести голову от удара, но опять тупая боль привела его в себя. Открыл глаза. Потолок качался. Сквозь узкое окно, затянутое решёткой, по-прежнему струилось майское утро. Оглядел камеру и, чтобы отвлечься, стал мысленно измерять её: от двери до окна — шагов семь — не больше, три шага будет в ширину. Заметил стол. Даже полка есть. Полотенце. Горько усмехнулся: «Все удобства для смертников». Перевёл взгляд на стенку у нар. Совсем низко было нацарапано: «Правда витези!»[6], «Аве, Мария»[7] «Виват СССР!», «Смерть фашистам!» чуть повыше — пятиконечная звезда. Икар посмотрел на опухшие пальцы. Расписаться бы: «Оттакар Вашал». А что? Хорошая идея — подтвердить «легенду»…
Но скрипнул засов на смотровом окошке. Мелькнуло лицо старшего надзирателя. Этот скрип раздавался время от времени: охрана была обязана внимательно следить за приговорёнными к казни. Откуда-то слева, приглушённый стенами, донёсся страшный крик.
Икар попытался опять привести в порядок свои мысли. Допрашивали не здесь — это он запомнил. Тащили по коридору, потом по двору, потом везли в машине. Там, где его допрашивали, было душно и темно. Только над зубоврачебным креслом, к которому пристёгивали узников, мерцала слабенькая лампочка. И ещё там были деревянные тиски… для ног. Ещё делали «маникюр» — загоняли под ногти раскалённые иглы. Это была «Печкарня» — здание гестапо, где пытали. Здесь — тюрьма. Камера-одиночка. Значит, Панкрац. Значит, все понятно — надзиратель его не стращал, когда сказал, что скоро казнят.
Снова открылась дверь.
«Пришли за мной? Но вроде бы рано. Разве уже после обеда?»
Надзиратель молча вытянулся у входа. В дверном проёме показалось узкое лицо.
«Тот самый лейтенант, который стрелял в меня на Михельской улице. А кто это с ним?»
Вместе с лейтенантом вошёл штатский — он тоже брал его на вилле. А тот, в тёмном плаще? Круглое красное лицо… Где же я его встречал?..»
Лейтенант раскрыл папку. Штатский сказал по-чешски:
— Нам все о вас известно, пан Вашал… Никакой вы не Вашал. Пани Ружена во всём призналась: вы готовили диверсию на вокзале. Иозеф арестован. Позывные у нас. Вот они: вы — «Рак». Выйдете на связь — гарантируем жизнь.
«Вот оно что: всё же им нужна моя рука, мой почерк для игры, — узник отвернулся: пусть считают, что переживает. — Черта, лысого им что-нибудь известно. Они нашли взрывчатку и придумали сами насчёт диверсии. Я этот тол в кровати впервые в жизни видел. Ружена — и та, знай она, что каждую ночь спит на взрывчатке, со страху бы умерла. „Рак“ — сигнал тревоги. Неужели они такие идиоты? Нет, просто им некогда, они очень спешат…»
— Который час? — приподнялся неожиданно Икар.
— Сколько тебе надо на размышление? Минуту, две? Времени ведь у тебя в обрез.
— И у вас тоже…
— Ты, свинья! — гестаповец в штатском выругался по-русски и со всего размаха ударил по раненой ноге. Падая, Вашел услыхал, как круглолицый, похожий на доктора и неуловимо чем-то ему знакомый, сказал по-немецки:
— Он будет молчать. Возможно, это русский, возможно, и чех. Они все одинаковы. В конце концов, «Рак» он или «Щука» — это сейчас не имеет большого значения, Закрывайте дело…
Как во сне, увидел у койки священника. И тут же сознание начало медленно меркнуть. Уловил раскаты грома, которые ворвались в камеру снаружи. «Весенний гром — это хорошо!.. Пойдут тёплые дожди», — последнее, что подумал он и все вокруг исчезло, словно в тумане…
II
…Сентябрь 1938-го. Пичкарь служил в Судетах, на границе…
В небе заунывно гудел самолёт. Потом рокот раздался поближе — казалось, над самой звонницей костёла святого Якуба, вонзившейся в тёмное небо. Двое пограничников, приехавших сюда, в Железный Брод, на воскресный день по увольнительной, остановились на площади у дверей «Белого петуха». Задрав головы, вслушивались.
— Опять «Хейнкель».
Поделиться книгой: