Плагиат Хоффмана

— Пустяки, — ответила женщина, приоткрыв дверцу.

— Новостей пока нет. Я еще не успел обследовать весь дом, но теперь уверен, что он не так безобиден, как может показаться случайному гостю. По крайней мере, в доме есть потайные помещения. Хоффман ходил туда вчера поздно вечером, но проследить мне не удалось.

— Где он сейчас?

— Поехал на прием к графу Хеллерупу. Ему также было прислано приглашение от Шоккемолле, но он отказался, я сам писал ответ.

— Да? — удивилась женщина. — Не означает ли это, что он в чемто заподозрил вас и хочет проверить, вызвав на какие-то действия?

— Не думаю. Но учту ваше предположение.

— Это все?

— Все.

— Хорошо. Проследите, куда он ходит по ночам. Но будьте осторожны… — она протянула перетянутый тесьмой кошель, набитый монетами.

— До встречи, — всадник спрятал кошель, вскочил в седло и поскакал назад.

5

У графа Хеллерупа собрался избранный кружок эстетов, меценатов, законодателей литературных мод. Единственным исключением был опустившийся, спившийся критик Лаупгейм. Когда — то известный своими острыми статьями, любимец читающей публики, он растерял всех своих бывших друзей и покровителей, и граф Хеллеруп был одним из последних, чьим расположением Лаупгейм еще пользовался. Оживление, вызванное в начале вечера появлением Августа Хоффмана, к концу сменилось тупой, бессмысленной скукой. Молодой граф нес околесицу о смысле искусства, двое-трое гостей уныло слушали его. Довольно пьяный Лаупгейм с мрачным видом подошел к Хоффману:

— Вы написали прекрасную поэму.

Хоффман кивнул с вялой улыбкой. Он давно уже искал благовидный предлог для того, чтобы уйти. Несколько слов полусумасшедшего критика, кажется, могли помочь ему в этом.

— Выбранная тема, сюжет… — пробурчал Лаупгейм, — все свидетельствует о недюжинном таланте.

Хоффман поклонился и раскрыл было рот, чтобы громко сослаться на головную боль, но следующая фраза старика поразила его.

— Что же касается стиля… То, сдается мне, вы повторяете одного малоизвестного поэта.

— Вот как?

— Да. Монбризона, если вам известно это имя.

— Нет, я не слышал о нем.

— Странно. Его история наделала тогда много шума. Он вызвал на дуэль маркиза Делакура и смертельно ранил его. Маркиз умер на руках короля.

— Я всегда был далек от суеты света… — пробормотал Хоффман.

— Возможно, эта история прошла мимо меня… Я слишком много времени и сил тратил на литературные занятия.

Лаупгейм молчал с прежней мрачностью, но под его пронзительным взглядом Хоффман слегка похолодел.

— Этого поэта, конечно, казнили? — спросил он, торопясь прервать паузу.

— Нет. Ходили слуги, что он то ли отравился, то ли тайно покинул пределы королевства. Его стихи еще долгое время ходили в списках…

Хоффман пробормотал что-то вроде "благодарю за беседу" и хотел откланяться, но появление новых лиц снова задержало его: вошли Лефевр и Марианна Леви.

— Вот и наш гений, Мари! — громко сказал Лефевр, приближаясь. Хоффман почувствовал, что может попасть сейчас в неприятную ситуацию, но отступать было поздно.

— Вы, кажется, о чем-то беседовали? — спросила фаворитка, взглянув на Лаупгейма и — с интересом — на Хоффмана.

— Мы… да, о… — начал было Хоффман.

— Мы вспоминали Монбризона, — заявил Лаупгейм очень некстати: ему, как, впрочем, и Хоффману, было хорошо известно об истинных причинах ссоры между маркизом и Монбризоном. — Представьте себе, нашему мэтру ничего не известно об этой истории.

— Неужели? — Марианна Леви повернулась к Хоффману.

— Увы, — ответил тот. — В то время мне было не до историй, точнее, не до светских ссор, а тем более сплетен.

— Вы неудачно выразились, дорогой мой, — поспешно вставил Лефевр. — Следовало просто сказать: я ничего не знал.

— А я слышала… — проговорила Марианна, глядя Хоффману в глаза, но тут же замолчала, но окончание фразы как бы передалось Хоффману без слов: "…что вы были не только знакомы с Монбирзоном, но даже дружили с ним". К счастью, опять вмешался Лефевр:

— Старая и дурацкая история! Не понимаю, почему вы ее вспомнили.

— Господин Лаупгейм заметил, что стиль моей поэмы напоминает поэзию Монбризона, — натянуто улыбнулся Хоффман.

— Очень напоминает, — мрачно подтвердил старый критик.

— Возможно, — смягчилась Марианна. — Но еще более возможно, и даже очевидно, что наш старый друг Лаупгейм — как это? — "чертовски пьян".

Лефевр воспользовался возникшей разрядкой и сказал Хоффману несколько слов, которые были как бы прелюдией к аудиенции с принцем. Принц прочел поэму. Принц очень доволен. Вольферману пора уступить свое место у трона. Хоффман немного успокоился: на Лаупгейма после слов фаворитки перестали обращать внимание. Хоффман впервые увидел Марианну Леви так близко. Она ему не понравилась. В ней не было утонченной светской красоты, не было, кажется, вообще ничего особенного, кроме, может быть, выражения лица — равнодушного и холодного; губы неуловимо меняли это выражение, придавая лицу то насмешливость, то презрительность, то — и Хоффман заметил это — беззащитность и усталость. Чем дольше Хоффман глядел на нее, тем привлекательнее и недоступнее она казалась. К концу вечера у него закружилась голова — как тогда, в день триумфа, — но не легко и приятно, а почти болезненно. Ради этой женщины, подумал он, Монбризону стоило рисковать головой. В один из моментов Марианна Леви бросила на него такой взгляд, что Хоффман почти поверил в себя, но Лефевр завладел всеобщим вниманием, заговорив о спорных вопросах поэзии. Граф Хеллеруп снова понес чепуху и Хоффман наконец раскланялся.

6

Монбризон уже не считал дни, проведенные в подземелье. Над потолоком еще тремя слоями располагались помещения дворца, и эта мысль приводила его в уныние. Каменные стены глухи и холодны. За дверью хрюкает и копошится Ваб — выродок, которого не умертвили при рождении, а заботливо вскормили и вырастили монахи странного ордена Гроба Господня — прежние хозяева дворца. Монбризон ходит вдоль стен. Хвалебная ода в честь короля — хороша ли она, или плоха — почти закончена. Монбризон не ждет вдохновения. Все, что у него еще осталось — это неугасимый огонь в груди, и только бумага и перо способны хотя бы на несколько часов увести творца из этой каменной темницы…

В коридоре темно и мрачно. Хропп держит лампу, Хоффман идет за ним. Они останавливаются одновременно.

— Итак, ты понял, — говорит Хоффман. — Передашь ему эти книги и несколько минут поговоришь с ним. Безразлично, о чем. Я буду ждать.

Хропп кивает с мрачным, обычным для него, видом, нажимает потайной рычаг и оказывается на лестнице. Огонек лампы обрисовывает его плечи и голову, освещает неровные стены. Стена смыкается, как вода. Хоффман курит сигару, роняя пепел на пол. Снова появляется Хропп.

— Ты говорил?

— Да, хозяин.

— Может быть, ты говорил недостаточно громко?

— Я едва не охрип и перепугал Ваба.

Хоффман усмехается. Монбризон лжет: там ничего не слышно, стены надежны, как Ваб.

— Хропп… Ты не боишься ада?..

Они уходят. Едва затихают звуки шагов, как из другого конца коридора появляется человек. В руках у него — потайной фонарь с задвижкой. Луч фонаря скачет по полу и стенам и замирает там, где только что беседовали Хоффман и Хропп. Человек неуверенной рукой ищет рычаг. Стена внезапно проваливается. Человек входит, добирается до металлической двери и долго осматривает ее. Прислушивается. Потом выходит. Тень его, упругая, как кошка, снова скачет вдоль стены, потом коридор снова погружается в беспросветный мрак.

7

У Марианны Леви узкие руки, тонкие брови, темные глаза. У нее фиолетовые волосы. Марианна Леви знает себе цену: она родилась и выросла в предместье, потеряла родителей, работала служанкой и прачкой, попала в бордель, и там началось ее возвышение. Ее расположения добивались. И она поднималась все выше и выше, пока не стала второй дамой королевства. Первая дама — сама королева. Из-за Марианны Леви дрались на дуэлях студенты и офицеры, поэты и министры, из-за нее стрелялись, бросали жен и детей. Но не было среди них ни одного, кто мог бы похвастаться взаимностью. Единственный человек, которого она почти полюбила

— казнен. Или умер на чужбине. Или заточен в подземелье. Марианна Леви — жестокий ребенок, узнавший правила взрослой игры.

На приеме у принца Хоффман прочел несколько новых стихов. Стихи были хорошими, но отнюдь не гениальными. Впрочем, это позволило Хоффману не сосредоточивать внимание общества и его высочества на своей персоне. Это позволило Марианне Леви быть милостивой с ним.

— Лаупгейма, конечно, можно не слушать, но у него огромный опыт и безошибочное чутье. Конечно, он уже стар и выпивает безо всякой меры…

— С Лаупгеймом можно поспорить: то, что он принял за стиль Монбризона на самом деле является стилем эпохи. Стиль молодых поэтов отличается от стиля стариков. Возможно, Лаупгейм просто отстал от жизни.

— Конечно, это не лишено смысла. Но ведь речь, насколько я понимаю, идет об индивидуальных особенностях письма.

— Вы хотите сказать, что Лаупгейм прав?.. Но это означало бы, что я пользуюсь никому не известными стихами Монбризона. Простите, но для меня это звучит слишком оскорбительно. Разсе мои стихи не публиковались раньше?

— Я не хотела вас обидеть, — Марианна касается рукой руки Хоффмана. — Я просто хотела бы разобраться во всем. Самостоятельно.

Хоффман вздрагивает от прикосновения.

— Следовательно, вы все-таки подозреваете меня в том, что я…

— Нет, — Марианна Леви едва заметно улыбается своими выразительными губами. — Возможно, вы сами себя подозреваете… Скажите, вы действительно не были знакомы с Монбризоном?

— Конечно, мы были знакомы. Но это еще не повод обвинять меня в… в подражательстве.

— Тем не менее, Лаупгейм обвиняет. И делает это вовсеуслышание, везде, где появляется, везде, где находится хотя бы один человек, готовый его слушать.

Принц выражает неудовольствие. Ему не нравится интимный характер их беседы. Ему не нравятся также некоторые вольности в поведении этого выскочик, баловня судьбы. Марианна Леви оставляет Хоффмана на попечение графа Хеллерупа и Лефевра.

— Быть кумиром не так-то просто, дружище, — говорит Лефевр. — Сегодня от вас ожидали большего.

— Я работаю над одой, — отрывисто отвечает Хоффман. — Она дается мне нелегко.

— Желаю удачи. Помните, что угодить королю еще труднее, чем принцу. Все ждут от вас нового шедевра.

Хоффман кланяется, ощущая, как в груди поднимается глухая ненависть. Теперь он куда лучше понимает Монбризона, враждовавшего с высшим светом. Марианна Леви улыбается ему издалека — одними глазами.

8

Хоффман вошел к Монбризону, когда тот, лежа на кровати, в сотый или тысячный раз рассматривал потолок.

— Я хочу поговорить с вами.

— О чем?

— О Марианне Леви.

Монбризон вскочил:

— Какая сейчас погода?

— Что? Погода?.. Ах, да… Дождь.

— Самое подходящее время. Вечер — и дождь. Если бы я был свободен, я знал бы, что нужно делать.

Он помолчал, привычно шагая по комнате.

— Вы были на приеме?

— Пока — только у принца.

— И встретились там с Марианной?

— Да.

— Так. Значит, вы — ее сто первая жертва.

— Ничего подобного. Она, конечно, производит впечатление, но…

Монбризон остановился, взглянул на Хоффмана боком, склонив голову.

— Вам остается лишь тихо страдать… Вам понадобятся новые стихи. Боюсь, что их вы будете писать самостоятельно.

Монбризон постоял, ожидая ответа. Хоффман молчал.

— Может быть, — наконец проскрипел он. — Может быть, и стихи… Послушайте, я помог бы вам бежать уже в ближайшую ночь, но теперь, когда Марианна Леви…

— Да?

— Теперь я думаю, что вы, Монбризон, оказавшись на свободе, первым делом начнете разыскивать ее. И это станет началом конца. Не только вашего, но и моего.

Монбризон покачал головой.

— Я чувствовал, что для меня все кончено. Я почувствовал это еще тогда, когда впервые пошел сюда — вернее, меня ввели, поскольку на глазах была повязка. А теперь — теперь я уверен в этом.

Хоффман подошел к письменному столу, рассеянно гланул на исписанные листы. Потом тихо спросил:

— Вы любили ее?

— Точнее, ненавидел.

— Кажется, я понимаю, почему она говорила со мной так, будто ей известно гораздо больше… Вы когда-нибудь говорили с ней обо мне?

— Нет.