Помоги проекту - поделись книгой:
— Действительно, странно, — кивнул герцог, которому ничуточки не было жаль негодяя, поднявшего его с постели на рассвете. — Доброе утро, дедушка. Хотя какое же оно доброе?
— Сейчас узнаем, — ответил радостный дедуля.
— Отвратительный голос, — пожаловался Юлейн, присоединяясь к кузену. Он накинул на плечи мантию, но забыл снять ночной колпак с помпоном и потому выглядел комично, однако встревоженный Зелг даже не улыбнулся. — Просто как у душеньки Анафефы, моей тещи. И такое же несвоевременное появление. Как ты полагаешь, нам удастся казнить хотя бы этого негодяя?
Выбежав из дверей господского дома, они обнаружили, что двор полон: все обитатели замка явились посмотреть на нарушителя спокойствия. Особенно волновались слуги, получившие четкие указания беречь сладкий утренний сон своего господина и не выполнившие оного из-за виновника торжества.
Им оказался тщедушный человечек невысокого роста, с узкими плечиками и впалой грудью. Даже странно было, что он смог произвести столько шума. Одежда его представляла собой диковинную смесь лоскутов и заплат из грубой ткани, оригинального фасона — нечто вроде прошлогоднего мешка из-под картошки. Мешок подпоясывала волосяная веревка, на которой болтался ржавый и тупой нож серповидной формы. Бледные тощие ножки незнакомца были обуты в грубые сандалии, но самое замечательное впечатление производило его лицо, обрамленное многочисленными седыми косичками со вплетенными в них костями.
Огромный мясистый нос занимал собою большую часть пространства, подавляя своим несомненным величием впалые щеки, тонкогубый лягушачий рот и острый подбородок. Однако глаза — сверкающие веселым безумием, зеленые круглые глаза — притягивали взгляд.
Все это Зелг разглядел легко и сразу: нарушитель спокойствия был доступен для обозрения любому желающему, так как висел в воздухе, оторванный от земли могучей рукой невыспавшегося и голодного минотавра Такангор держал незнакомца за шиворот, и тот медленно крутился то в одну, то в другую сторону, как бумажный фонарик. Но при этом он не переставал делиться впечатлениями.
— Какой лоб, какие рога! — лепетал он в совершеннейшем экстазе, не замечая, кажется, своего плачевного положения. — Какой великолепный яростный взгляд! Вы никогда не хотели, чтобы вас принесли в жертву? Нет? А вы подумайте, какая это прекрасная и величественная судьба…
На поверхности земли он совершенно бесполезен. Ему надо находиться под землей и вдохновлять капусту.
Мало кто способен испытать искренний восторг, вися в руке разгневанного минотавра, которому к тому же мешает подушка, зацепившаяся за рог. Незнакомцу это вполне удалось. Он чуть ли не с любовью заглядывал в багровые глаза Такангора и приветливо улыбался.
— Всем здрасьте, — вежливо сообщил он, когда крутящий момент обернул его лицом к многочисленному собранию. — Приятно, что вы столь радушно явились встречать меня. Я Мардамон. Жрец древних богов Жаниваша.
К сожалению, главный специалист по жанивашским богам, князь Мадарьяга, накануне отправился на званый ужин к друзьям и до сих пор не вернулся.
Остальные были так изумлены этим странным явлением, что все еще стояли молча. И даже Такангор, трясший головой, чтобы избавиться от подушки, временно упустил из виду, что бежал вниз рвать, метать, душить и истреблять — словом, карать виновных по полной программе. Наконец толпа раздалась в обе стороны, пропуская герцогского домоправителя, и взгляды присутствующих с надеждой обратились к тому, кто справлялся и с худшими проблемами.
Думгар открыл было рот, чтобы задать вопрос, интересовавший не только его, но жрец опередил голема.
— О боги! — завопил он так громко, что Такангор подпрыгнул на месте, выбив подковами искры из каменных плит. — О боги, какое великолепное подвижное изваяние.
Тут и Думгар утратил дар членораздельной речи.
— Я счастлив!!! — бормотал Мардамон. — Други и братья, я счастлив, что боги вняли моим мольбам. Столько всего сразу — столько последователей, столько потенциальных жертв, достойных высоких владык. Это вот существо — его можно поставить над алтарем. Я поставлю тебя над алтарем для величия и устрашения, — уточнил он, обращаясь непосредственно к Думгару. — Построим пирамиду и станем энергично сбрасывать кровавые жертвы к ее подножию. Какая радость…
— Любопытный случай, — прогудел Думгар. — Никогда не видел ничего подобного.
— А вы уж повидали на своем веку, — подтвердил маркиз Гизонга, с восторгом разглядывая каменного домоправителя.
— Не без того, ваша светлость, — скромно кивнул тот. — Время от времени мне приходилось быть очевидцем, а иногда и участником весьма неоднозначных событий.
— Воображаю, — закатил глаза Гизонга.
Главный казначей Тиронги был без ума от голема. Верный, преданный, бессменный, не требующий ни сна, ни отпуска, ни жалованья, ни даже чаевых; не нуждающийся в еде и питье; к тому же — прекрасный эконом, рачительный и бережливый хозяин. Вот когда поневоле задумаешься о преимуществах некромантской жизни. И почему традиции королевского двора Тиронги категорически запрещают использовать черную магию после, безусловно, трагического, но такого давнего конфликта? Это как же можно было бы сэкономить на прислуге! И, окончательно забыв о причине, приведшей его на замковое подворье в столь ранний час, маркиз зашевелил губами, совершая в уме сложные подсчеты. Это занятие всегда его успокаивало и помогало сохранять душевное равновесие.
У окружающих с душевным равновесием обстояло похуже. Не желая травмировать впечатлительного читателя медицинскими подробностями, скажем так: оно было несколько поколеблено.
Такангор время от времени встряхивал незваного гостя, пытаясь сообразить, одобрила бы маменька нанесение тяжких телесных повреждений в данном случае или все же осудила.
Карлюза, прекративший непродуктивно злиться, открыл тетрадку, с которой никогда не расставался, и аккуратно вывел: «Истребление злодокучливых нарушителей утреннего сна», — после чего выжидательно уставился на герцога.
Герцог лихорадочно думал. И в конце концов это принесло свои плоды.
— Вы сумасшедший, — осенило наконец Зелга. — Как я сразу не понял. Это же очевидно. Все в порядке, дедушка, — обратился он к мумии. — Все в порядке, господа. Он просто сумасшедший. Все хорошо, все просто прекрасно.
— Ты так считаешь? — с сомнением уточнил Узандаф. — То есть ты действительно думаешь, что все прекрасно? Может, тебе заглянуть как-нибудь на досуге к Дотту: поговорить о том, о сем. Лучше — о сем. Об адекватном восприятии действительности, например.
Зелг обиженно засопел. Быть миротворцем нелегко — положение обязывает, и уж совершенно невозможно легонько пристукнуть вредного престарелого родственника в воспитательных целях.
— Почему сумасшедший? — возмутился Мардамон. — Еще неизвестно, кто здесь сумасшедший! Сами вы поразительно не в себе. У вас стряслось счастье, а вы стоите с постными и унылыми физиономиями, будто совершенно его не испытываете. Ничего, сейчас я буду говорить с вождем. Вот скажите, у вас есть вождь?
— Нет, — окончательно растерялся молодой некромант, почему-то представивший себе татуированного громилу в шерстяной юбочке и ожерелье из человеческих зубов, который был изображен на картинке в книге «Модернизация и реконструкция каннибализма. Опыт развитых стран».
— Ну кто-то же у вас командует? — удивился жрец.
— Разумеется, — рявкнул Такангор. — Ты говоришь с его высочеством герцогом да Кассаром, не говоря о том, что висишь как раз около его величества короля Юлейна.
Жрец всплеснул тощими ручками.
— А раз у вас есть вождь, вам обязательно нужен жрец! Послушайте, как же вы до сих пор обходились без жреца? — Мардамон уставил обвиняющий перст на бедного Зелга. — Это вопиющее нарушение всех канонов, удивляюсь, что вы всё еще живы и до сих пор вождь. Или вы не представляете себе, как при помощи наших возможностей вы можете увеличить ваши возможности? Обязательно надо приносить жертвы. Это же азы науки управления. Где вы учились, ваше высочество?
— В Аздакском королевском университете, — пролепетал герцог.
— Несчастное заблудшее дитя! Что эти мракобесы понимают в науках? Они настолько суеверны, что отрицают даже жертвоприношения и старинные культы. Невежественные пустоголовые существа, которым доступны разве что «иллюзиеведение» и «пунктуальный учет».
— Дедушка, — жалобно спросил Зелг, — что нам с этим делать? У нашей семьи есть какой-то опыт самозащиты в подобных ситуациях? Какие-то старые полезные традиции?
Традиции — это совокупность решения проблем, которые уже никто не помнит.
— Сколько угодно, — плавно повел сухой ручкой Узандаф. — Например, можно скормить его Кехертусу. Правда, он тощий и жилистый, но если сказать Кехертусу, что это его долг перед обществом, он постарается и превозможет себя.
— Не знаю, что такое этот самый Кехертус, но предупреждаю вас, что богам это неугодно, — быстро сказал Мардамон.
— Вас, милейший, никто не спрашивает, — мягко улыбнулся граф да Унара, подходя поближе. — Вам лучше помалкивать, когда говорят августейшие персоны.
— О, граф, вот и вы! — обрадовался Юлейн. — Вы в курсе проблемы?
— Какой профиль, — умилился Мардамон, разглядывая элегантного вельможу, — гордый, ясный профиль благородного человека. Этого человека так и хочется принести в жертву.
— Вот видите! — вскричал король.
— Да, ваше величество. Я наблюдал за происходящим с самого начала.
— У вас есть деловое предложение?
— Даже несколько, — поклонился начальник Тайной Службы. — Но правила вежливости требуют сперва предоставить слово милорду Думгару. Это его территория.
— Если господа не против, можно принести его в жертву Цигре, — небрежно заметил голем. — Оно давно какое-то недовольное, грустное. Может, это его немного развеселит. А я охотно постою у алтаря для величия и устрашения.
— Тоже любопытно, — согласился Узандаф. — Что же предложите вы, граф?
— О, я человек прозаический, даже скучный, ваша светлость. Я бы замуровал его заживо в какой-нибудь пещере — чтобы не убивать и чтобы он не докучал остальным. В назидание потомкам.
— Мне нравится ваш подход, — закивал Такангор. — Маменька его наверняка одобрили бы. Они всегда сетуют, что национальные традиции запрещают минотаврам замуровывать в стены непослушных потомков. Маменьке хорошо — они, ежели недовольны, одним взглядом уже как бы и замуровывают, и приносят в жертву. Сразу растешь, облагораживаешься, становишься чище и благовоспитаннее. По себе знаю. Но в целом минотаврам не хватает действенных методов воспитания подрастающего поколения.
Мардамон с тревогой прислушивался к собеседникам.
— Вы лишаете себя удивительных возможностей, — заметил он.
— В крайнем случае, — задумчиво произнесла мумия, — тебе, Зелг, будет над кем экспериментировать. А то ни одного живого наглядного пособия.
— Вы недооцениваете качество моих жертвоприношений, — вставил Мардамон. — У меня все остаются довольны — и боги, и владыки, и сами жертвы. Я имел огромный успех с ворожбой на костях в Лешвеке, удостоился личной благодарности князя Илгалийского за прорицание прекрасного будущего и выплаты всех долгов. В Пальпах меня принимали как родного!
— Там живут гоблины, — ответил Думгар. — Гоблинам я не удивляюсь.
— В крайнем случае, — подхватил Такангор, ухмыляясь, — можем накормить этого ходока завтраком и отправить восвояси.
— Мудрое решение, — торопливо заметил жрец. — Богам угодно отправить меня восвояси, принеся на дорогу жертвы, дабы облегчить путь и избежать опасностей.
— Что-то мне подсказывает, что опасностей ему как раз и не избежать, — сказал да Унара, глядя, как наливаются рубиновым огнем глаза генерала Топотана.
В историях, подобных нашей, что-то обязательно должно случиться в критический момент. Иначе не бывает. И неудивительно, что в тот самый миг, когда минотавр вспомнил о своем прежнем намерении учинить расправу над вторгшимся в Кассарийский замок фанатиком, на мощенный каменными плитами двор вступил довольный жизнью, слегка пьяный вампир.
Званый ужин, плавно перетекший в разгульную ночь и удачное утро, доставил ему массу удовольствия, и потому он был исполнен понимания, всепрощения и братской любви ко всему сущему.
Компания, столпившаяся во дворе, его порадовала. Вот и остальные не отлеживают себе бока, бездарно растрачивая жизнь на сладкий сон, но дружно участвуют в каком-то интересном мероприятии. И князь тут же решил присоединиться.
— Ого, какое с-собрание! — сказал Мадарьяга, слегка икая и при каждом ике взмывая в воздух, как перышко. — Прошу п-прощения, господа. По какому поводу массовое гулянье?
Такангор отпустил шиворот бедолаги жреца, и тот кулем рухнул к ногам вампира.
— Что это? — слегка удивился князь. — Сюрприз? Лично мне? Награда нашла героя?
Такангор подумал, что мысль вполне дельная.
Тут и раздался следующий нечеловеческий вопль, исполненный радости, из тех, что так хорошо удавались жрецу.
— О повелитель! — вскричал Мардамон, пытаясь поймать порхающего в воздухе Мадарьягу и приложиться устами к его сафьяновому сапожку. — О повелитель! Наконец-то я обрел тебя для вечного служения!
— Не надо на меня так смотреть, — сказал мгновенно протрезвевший упырь. — Я тут совершенно ни при чем.
Немалых трудов стоило оторвать безмерно счастливого жреца от предмета его пылкого поклонения, водворить на террасу и услышать хоть какие-то объяснения.
— Я — потомственный жрец, я родился там, в Таркее, — гордо молвил Мардамон, простирая руку в сторону маленького прудика, на берегу которого Бумсик и Хрюмсик закусывали чем бог послал. — Моя бабушка мало известна исторической науке. Мой дедушка держал собственную меняльную лавочку на главной площади Бебатиса и процветал, пока однажды не прослушал проповедь, призывавшую людей стать бессребрениками. Он понял это по-своему и перестал добавлять серебро в те серебряные монеты, которые менял иностранцам. Монетному двору его величества Глюгора Второго Таркейского это почему-то не понравилось, и дедушку отправили приносить пользу отечеству на серебряные рудники.
Моя мама — гордая жрица-девственница, жертва политических интриг. Моего бедного папу совершенно безосновательно обвинили в интимной близости с мамой, и тоже по политическим мотивам.
Папа эмигрировал из Таркеи темной грозовой ночью куда глаза глядят, с одним только узелком, в который увязал меня и вот этот нож для жертвоприношений. Умирая, он завещал мне: «Мардамон, сынок, служи обществу, приноси жертвы. Обильные жертвы — залог государственности». Самым трудным для меня оказалось найти того, кому душа желала служить.
Я долго скитался по Ниакроху, прежде чем достиг живописных болот Жаниваша и увидал развалины Болотного храма…
— Душераздирающая история, — буркнул вампир. — Но я-то тут при чем? Я даже на зуб не пробовал его маму-жрицу-девственницу.
— О повелитель, — немедленно откликнулся жрец. — Ты — при всем.
— Караул, — сказал бедный упырь. — Придержите меня кто-нибудь. Иначе я за себя не ручаюсь.
Согласно Мардамону, славный князь Мадарьяга являлся самым почитаемым в Жаниваше и окрестностях кровавым божеством, олицетворением тьмы, жестокости и могущества. Именно такому владыке он и жаждал служить и искал его по всему свету. С умилением разглядывая вампира, как счастливая бабушка разглядывает своего первого внука, с восторгом прозревая в нем черты родных и близких людей, Мардамон пытался в нескольких словах сообщить своему новообретенному повелителю о предполагаемых жертвоприношениях в его честь.
Жрец относился к своему делу творчески, с огоньком и радовал слушателей интересными нововведениями. Правда, далеко не все слушатели радовались. Но это уже вопрос вкуса и воспитания.
Если добросердечные Зелг и Юлейн пришли в ужас, граф да Унара проявил профессиональную заинтересованность, а Такангор только скептически похмыкивал, сравнивая химеру мадам Хугонзу и деятельного жреца, отнюдь не в пользу последнего, то Узандаф Ламальва да Кассар просто отдыхал душой.
— Никогда бы не подумал, что можно так переработать саму концепцию принесения жертв, — задумчиво сказала мумия, вспоминая о старых добрых временах. — Что-то в этом есть. Свежие мысли, смелые решения, новый взгляд на проблему. Скажите, голубчик, и что — вы в самом деле осуществили все эти свои… назовем их проектами?
— Увы мне, горестному, — смущенно потупился Мардамон. — Злой рок десятилетиями противился тому, чтобы я исполнил свое предназначение. Нож мой заржавел и затупился от жалких колбас и черствых хлебов, не изведав горячей крови. Но теоретически я прекрасно подкован, — сказал он вдруг нормальным голосом. — Хочу как-нибудь написать справочник «Таинства жертвоприношения» для начинающих адептов темного культа. — И снова взвыл: — Мой господин останется мною доволен. Не славы ведь ищу и не корысти, но движим только велением сердца.
И жрец сделал очередную попытку прильнуть к ногам Мадарьяги.
— Да что же это такое! — закричал вампир. — Вот припиявился! Уберите его куда-нибудь.
— Думгар, — горячо зашептал Зелг. — Наш долг — как-то изолировать его от общества, а то он неизвестно чего натворит. Только нужно сделать сие деликатно и незаметно, дабы не ранить и без того больную душу этого несчастного скитальца.
— Как по мне, сир, — пророкотал Думгар, — с душой-то у него как раз все в порядке. Болеет он совсем другими местами.
— Я надеюсь на тебя, — решительно сказал герцог. — Отвлеки его от князя, замани куда-нибудь и создай там все условия. А потом решим, что с ним делать дальше.
— Сир, — кашлянул голем. — Я правильно понял вашу волю? Вы желаете создать ему
— Ну, не до такой степени, — доходчиво растолковал Зелг. — Пусть его покормят, окружат вниманием и не спускают глаз. А ты скорее возвращайся к нам. Кажется, князь Мадарьяга не на шутку расстроен. Я за него беспокоюсь.
Поместив счастливого Мардамона в уютный каземат и препоручив его заботам двух милых мороков и одной пучеглазой бестии, при виде которой жрец впал в молитвенный экстаз, голем поспешил на помощь своему господину. Правда, бестия обиженно бормотала под нос что-то о том, что опаздывает на репетицию хора, но Думгар бросил один грозный взгляд на строптивицу, и она сразу умолкла.
Уже на пороге господского дома голем еще раз остановился, услышав очередную порцию воплей, доносящихся из каземата и звучащих уже до боли знакомо. Он оглянулся.
Во двор, пятясь, входил Кехертус в компании доктора Дотта, помогавшего ему тащить заплетенный в паутину увесистый тючок. Думгар желал бы знать, что находится в этом свертке, но разговор с Доттом пришлось отложить на потом. Что же касается шумного гостя, то, судя по крикам, он обрел еще одного идола и стал совершенно счастлив.
— Нет, ну обидно же, — сокрушался Мадарьяга, нервно летая над головами друзей. — Я, конечно, не святой. Я не настаиваю. Так ведь у каждого из нас есть определенные недостатки. Нельзя же доводить все до абсурда. «Кровавый, жестокий», — передразнил он жреца. — Да, в ранней молодости — представьте, когда это было — совершил несколько безрассудных поступков, пару-тройку раз ошибся, где-то погорячился на танцах, кого-то просто не узнал в темноте — и сразу пошли кривотолки, слухи, сплетни. Беспочвенные обвинения… Можно подумать — они собирались жить вечно. Так и до комплекса неполноценности недалеко. А я, между прочим, почетный донор.
Сытому вампиру легко быть почетным донором.
Такангор искренне сочувствовал князю. Прежде в подобных случаях сам он отводил душу, гоняя по всем Малым Пегасикам бедолагу сатира. Теперь — отправлялся в дубовую рощу, посмотреть на Бумсика и Хрюмсика. Было в них что-то такое возвышенное, что примиряло его с действительностью. Но интуиция подсказывала доброму минотавру, что совершенные формы прекрасных хряков вряд ли утешат мятущегося упыря. Оставался единственный, проверенный годами способ — выпить стаканчик-пятый.
Думгар рассуждал так же, ибо вышел на террасу, неся огромный золотой поднос, уставленный разнообразными сосудами и емкостями. Молча, не проронив ни слова, достойный домоправитель расставил сосуды строго по ранжиру и жестом пригласил компанию к столу.
Поделиться книгой: