Все демоны: Пандемониум

Зелг подумал, что правы оба. И кошмар, и красота — нездешняя.

Вместо слепого князя, покорившего всех своим обаянием и манерами, в серебристом лунном свете возник монстр. И дело было вовсе не в его исполинских размерах, не в алой пасти, не в когтях и клыках — действительно больших и очень острых; не в могучих крыльях и бронированном хвосте, который сам по себе являлся смертоносным оружием. Не в уродливом и устрашающем облике. И даже не в черных провалах вместо глаз.

Суть заключалась в вещах необъяснимых и как бы не существующих. В том, что можно только почувствовать, как приближение смерти или неумолимый бег времени.

Сам ужас припал сейчас к мраморному полу зала заседаний; воплощенный гнев скалил клыки на Иоффу и его сыновей. Только теперь Зелг понял, отчего обычные оборотни ненавидят оборотней Канорры.

Какая-то часть Бэхитехвальда навсегда осталась в этих злосчастных существах. Не кровь, а черная тягучая жидкость медленно струилась по их жилам.

Неприлично выругался граф да Унара; всплеснул руками король Юлейн; квакнул Узандаф Ламальва, и лихо хлопнул стакан эфира доктор Дотт, предвидевший широкое поле для деятельности в самом ближайшем будущем. Встопорщились крылья за спиной судьи Бедерхема.

Завывая и рыча, оборотни бросились друг на друга.

Знаменитый библиотечный эльф, исполняющий в Кассарии обязанности главного летописца, неоднократно указывал нам на то, что слово «смертоубийство» — явное просторечие и по мере возможности употреблять его не стоит. Однако другое слово нам теперь на ум не приходит.

Вы никогда не видели, как дерутся кошки?

Когда они дерутся, кажется, что в этой драке принимает участие вся обстановка. Все, что может разбиться, — разбивается; все, что может сломаться, — ломается. Остальное приобретает неузнаваемый вид.

Приблизительно то же самое происходило сейчас и в кассарийском замке.

Лишенный предрассудков Юлейн сразу нырнул под стол и уже оттуда с интересом наблюдал за ходом сражения. Компанию ему составил Узандаф, наскоро сообщивший, что мумии состоят из вещества хрупкого и легко разрушимого, а только этого ему на старости лет и не хватало.

Разумный судья Бедерхем, тихо хлопая крыльями, поднялся в воздух. Только под потолком он почувствовал себя в относительной безопасности и завис там, устремив вниз огненный взгляд.

Остальным пришлось хуже и, возможно, вообще стало бы туго, ибо на шум явились Бумсик с Хрюмсиком, обрадовались оживлению и внесли в него свою скромную лепту.

Ситуация требовала героя.

И такой герой появился. Встав посреди зала, широко расставив могучие ноги и вонзив копыта в каменные плиты с такой силой, что крошился и мрамор, и серебряные подковы, Такангор дождался, когда воющий клубок подкатится к нему, схватил его обеими руками и дернул в разные стороны.

Тишина наступила мгновенно. И в этой тишине, нарушаемой только хрипом оборотней и азартным похрюкиванием Бумсика и Хрюмсика, стало слышно, как минотавр бормочет:

— Разошлись, посмотри, куда там вавилобстерам в период брачных игрищ! Маменьки на вас нет в воспитательных целях. А я, увы, полон сострадания. Редко внушаю ужас действием. Сидеть, я кому сказал!

Последнее относилось уже к хрякам, которые застыли на месте, со страхом и благоговением глядя на своего повелителя. Однако и оборотни поутихли и перестали рычать. Не зря историки утверждают, что голос генерала Топотана всегда производил на слушателей магическое действие.

— Прошу прекратить раздраконие и перейти к цивилизованным формам взаимных оскорблений, — попросил минотавр. — На счет три отпускаю. В случае рецидива национальной розни в этом зале прибегну к ответному террору и насилию с добрыми намерениями.

Никогда не прибегай к насилию, кроме тех случаев, когда ты сильнее.

Габриэль Лауб

— Вероятно, я должен оскорбиться, — медленно произнес ди Гампакорта, принимая человеческий облик. — Я бы и оскорбился, если бы не был так восхищен. Честное слово, милорд, когда я читал в газете о ваших подвигах на паялпе и во время сражения с Генсеном, то полагал, что половина, если не больше, — измышления газетчиков. Но нет! Вы действительно безумец. И действительно так сильны, как говорят. А может, и больше. Позвольте пожать вашу руку.

— Да чего там, — засмущался Такангор. — Что я? Вот если бы вы видели мою маменьку… Вот это настоящее ого-го!

— Не всякий демон способен справиться с ди Гампакортой, и особенно в его зверином обличье. Просто не минотавр, а настоящее сокровище. Мне все больше хочется встретиться со знаменитой маменькой этого отчаянного молодца, — сказал Бедерхем, опускаясь в кресло рядом с Узандафом. — И я все больше боюсь. Во мне пробиваются нежные ростки мамофобии.

— Боитесь увидеть то, что предполагаете заранее? Боитесь вспомнить пророчество? Или опасаетесь, что предсказание Каваны, на заре времен объявленное полной чушью, начинает сбываться вопреки всему?

— Всего понемножку, — признался демон.

— А что, барон, — спросил Узандаф, вытаскивая из кармана загадочную коробочку, в которой что-то скрипело и шуршало, — как вы относитесь к тому, чтобы сыграть на бегах? Все равно беседа затянется до глубокой ночи, а ничего нового они нам не расскажут.

— Пожалуй, — согласился судья. — Наверное, неплохо бы отвлечься. А где у вас ипподром?

— Прошу в подвал, — широким жестом пригласил его герцог. — Я там все устроил по последнему слову.

— И меня возьмите! — завопил Дотт. — Я тоже хочу растрясти мошну. Давай, покажи скакунов.

Демон изумленно уставился в коробочку. В последний раз, когда он играл на бегах, скакунами считались кони. И он с горечью подумал о том, как быстро летит время и как сильно изменился мир.

ГЛАВА 7

Когда неугомонные игроки с жуткой помпой удалились в подвал, сопровождаемые целой свитой призраков, домовых, гномов, а также вереницей страстных поклонниц доктора Дотта, в зале стало неожиданно тихо и пусто.

— Вижу, вы с князем давно знакомы, — обратился Зелг к вампиру, стараясь, чтобы его голос звучал естественно.

На его глазах только что разыгралась жуткая сцена, а тонкая душа молодого некроманта не выносила подобных конфузов.

Иоффа и его сыновья — Раван и Салим — приводили себя в порядок в самом дальнем углу зала, то и дело неодобрительно косясь на каноррского оборотня. Бумсик и Хрюмсик двумя внушительными холмиками лежали у ног Такангора и тоже неодобрительно поглядывали на Гампакорту. Возможно, в детстве они слышали, как староста читал сынишкам сказку о волке, который хотел скушать маленьких, несчастных поросят, и эта история травмировала их нежные, опять же поросячьи души.

Сам генерал Топотан уютно расположился на диванчике, чтобы держать в поле зрения всю территорию, и подозвал к себе шестиногий столик с напитками, который едва уцелел во время бурного выяснения отношений.

Столик радостно подбежал к нему, предлагая угощение. Он был милейшим и крайне дружелюбным существом и потому искренне огорчался, когда что-нибудь в замке шло наперекосяк. А в этом замке, как ворчала фея Гризольда, и минуты покоя не дождешься — всегда что-нибудь поставят вверх ногами и на уши.

Каноррский оборотень, похмыкивая, устроился рядом и тоже отдал должное прекрасному вину из герцогских подвалов. Кажется, его не слишком волновало неприязненное отношение местных сородичей.

Не существует кота, которого бы заботило, что говорят о нем мыши.

Юзеф Булатович

— Помнишь, малыш, я недавно рассказывал тебе, как по молодости и неопытности однажды сцепился в полнолуние с оборотнем? — весело спросил Мадарьяга. — Так это я с ним подрался. Ох и хорошая вышла свалка! Только клочья летели.

— Да, — подтвердил ди Гампакорта с теплотой в голосе, — славные времена, славные битвы. В молодости все мы горячи и безрассудны, совершаем сплошные глупости. Казалось бы, о чем сожалеть? И все же я тоскую иногда по минувшим дням. Старикам всегда кажется, что в молодости все было лучше — и они сами, и мир вокруг них.

— Совершенно верно, намного лучше, — вмешался в беседу дядя Гигапонт. — Я еще не старик, но пару веков назад я был гораздо больше. Усох с годами.

— Да, как говорит наш генерал Топотан, отбуцкал ты меня от души! — И вампир одобрительно похлопал оборотня по плечу.

— И ты в долгу не остался. Шрамы до сих пор не сошли.

— Мои тоже.

— Той ночью мы стали кровными братьями, — пояснил Гуго изумленному Зелгу. — Вижу, вы удивлены, герцог.

— Я просто всегда думал, что укушенный оборотнем тоже становится оборотнем. И вампиры, насколько мне известно…

— Интересуешься, почему я не стал оборотнем, а Гуго — вампиром? — уточнил Мадарьяга. — Видимо, какая-то несовместимость. Впрочем, кое-какие способности ди Гампакорты я перенял. В определенном смысле, тот поединок пошел мне на пользу.

— Полностью с тобой согласен, — кивнул Гампакорта. — Мое могущество многократно усилилось после того, как Альба смешал свою кровь с моей.

— Кто? — не понял Зелг.

— Он никогда не слышал моего полного имени, — пояснил вампир старому другу. — Ты же помнишь, как его долго произносить, вот я и ленюсь. Малыш, меня зовут Альба Гаспар Виллалонга граф Оки князь Дадли ди Мадарьяга.

Зелг не успел еще как следует удивиться этой новости, как Гампакорта прибавил:

— Благодаря Альбе я — единственный оборотень, который умеет становиться туманом, дождем и летучей мышью. И серебро мне теперь не страшно.

— Поразительно, просто поразительно! — всплеснул руками Зелг. — И вы до сих пор молчали, князь?

Князья переглянулись.

— Это же тема отдельного научного исследования.

— Смотри, как у него загорелись глаза, — хмыкнул вампир. — А вот если заговорить про войну, сразу потухает. И никакого энтузиазма.

— Не вижу в том ничего предосудительного, — обиженно поджал губы герцог.

— А я бы с удовольствием поужинал и все-таки дослушал до конца историю князя ди Гампакорты, — пробасил минотавр. — Не нравится мне, что лорд Таванель торчит у нас, как бельмо на глазу.

— Дядя Гигапонт говорит, что он тоже с удовольствием бы принял участие в трапезе. И узнал, каким образом наш благородный гость отыскал душу лорда Таванеля, — вставил Кехертус. — Да и я не отказался бы. Опыт учит нас, что минотавры всегда своевременно вспоминают о еде.

— В режиме питания скрыт смысл бытия, — глубокомысленно заметил Такангор.

— Сути не уловил. Но фраза прекрасная, — одобрил оборотень.

— Нужно много есть, пока есть.

— Этот юноша умеет разбудить аппетит, — сказал да Унара.

Прервали его самым решительным образом, что называется, на полуслове: в зал ворвался — угадайте с трех раз — запыхавшийся Мардамон.

— Воображаю, как вы волновались, — выдохнул он. — Меня кто-то случайно запер в каземате на ключ. Такое глупое недоразумение. Еле выбрался.

— Как? — горько спросил Думгар.

— Пустил в ход нож для жертвоприношений, — охотно пояснил жрец. — Хотел сделать подкоп, но там копать нечего, сплошной камень. Кричал долго, но бесполезно: крики сливаются с приветственным шумом толпы. Все это время ковырялся в замке в силу отпущенного мне дарования, но вырвался на волю. Думал о вас, вы же места себе не находите. — Тут он обвел сияющими глазами насупленную компанию и сообщил: — Я видел во дворе такой экземпляр для жертвоприношения — пальчики оближешь. Можно предложить его демону, а можно заложить в фундамент пирамиды.

— Какой пирамиды? — нечеловечески кротко поинтересовался оборотень.

— Что-то, милорд, я вас не припоминаю. — Мардамон наморщил лоб. — Но ваш интерес сразу выдает в вас личность образованную и прогрессивную, разбирающуюся в тонких нюансах жертвоприношений.

— Не то чтобы досконально, — смущенно сказал Гуго ди Гампакорта.

— У меня есть проект. Строительство займет совсем немного времени; и денег нужно самую малость — я рассчитываю, что люди станут трудиться бесплатно, из чистого энтузиазма. Должны же они понять, что без пирамиды нам никуда! Представьте меня в новой мантии — тут оторочка, здесь две-три сборки и рукава-буфф, — сбрасывающим жертву с вершины вниз, к подножию. Экстаз?

— Весело вы тут живете, — обернулся Гуго к вампиру. — А отчего, милейший…

— Мардамон, к услугам вашей милости, особенно если вы пожелаете принести кровавую жертву.

— …милейший Мардамон, вас привлек именно человек во дворе?

— Ну, не только он, — протянул жрец. — Мне просто не разрешают ничего. Это от неучености. А тот, во дворе, совершенно уникальный тип. Я давно не испытывал таких неприятных ощущений, глядя на одержимого. Редкая жертва, угодна любым богам. И потом, — жрец изумленно пожал плечами, — неужели всем вам не будет спокойнее, если его как следует завалить камнями?

* * *

«Не знаю, как я стал оборотнем. Долгое время я пытался установить истину, но могу только догадываться. Вероятно, это произошло тогда, когда Галеас Генсен и его проклятое королевство пришли в мое отечество — прекрасную, цветущую, богатую, великую Канорру, которую многие ныне считают красивой легендой.

Мой отец был последним законным владыкой Каноррского княжества, моя мать — последней из амарифского рода колдунов-тафтагов. Мою сестру еще при рождении сосватали за жанивашского наследного принца.

Впрочем, я был еще дитя и многого не помню.

Знаю только, что ушел на битву отец, обняв на прощание мать и нас с сестрой. Мне врезался в память его шлем, украшенный высоким черным султаном. А вот лицо стерлось, исчезло навсегда. И еще многие годы мне казалось, что этим я предал его.

Затем на мрачных, извилистых, клубящихся туманом улицах мы с сестрой потеряли матушку.

Над нами летали крылатые тени, под нами изгибалась и вздыбливалась земля, переставшая быть твердой. Мы бегали между странных домов, из которых смотрели на нас алчные твари. Вероятно, мы пытались спрятаться, когда передо мной вырос человек, закутанный в черный плащ с капюшоном. Он держал длинный серебристый меч с мерцающей алой надписью. Я бросился к нему, ибо думал, что это один из защитников Канорры, а он протянул высохшую руку с когтями как у хищной птицы и потрепал меня по голове…

А потом я открыл глаза и увидел над собой огромный белый круглый диск луны. И понял, что вою на нее…

Потянулись однообразные века. Кто-то охотился на нас, на кого-то охотились мы. И с каждым днем, отыгранным у смерти, с каждой удачной охотой, с каждой победой я становился сильнее. Вскоре слава моя гремела не только в Канорре, ставшей обителью демонов, оборотней и призраков, но и в обитаемом мире. Если вначале я думал только о том, чтобы выжить самому и спасти сестру, то спустя несколько столетий я бы сильно удивился, если бы кто-то осмелился противиться моей воле. Смертельное благословение Генсена отняло у меня людскую душу, но принесло небывалое могущество. Соперники у меня еще были, но их число стремительно сокращалось. А однажды в мою вотчину занесло юного, веселого, яростного и невероятно сильного вампира по имени Альба Мадарьяга.

Как я утверждал свою власть в Канорре, так он постепенно становился полноправным хозяином Жаниваша. Мы не могли не вызвать друг друга на поединок. Не смогли друг друга одолеть. И конечно, не могли не подружиться.

Получив от Мадарьяги с его кровью и ядом силу и способности вампира, я сделался непобедимым и вскоре стал некоронованным королем каноррских оборотней. По сей день никто не оспаривает мою власть.

То были лучшие годы. Уже пришла мудрость, переполняла сила, и еще не настигло горе. Я делал все что мог, чтобы моя сестра была счастлива. Поверьте мне, я многое мог. Но она, глупая моя девочка, влюбилась в человека.

Откуда он взялся на нашу голову — этот нелепый странствующий рыцарь, бастард великого короля?

Странная штука — судьба. Много десятилетий спустя я увидел портрет Ройгенона, повелителя Тифантии, и он напомнил мне одну знатную даму, которая пленила мое сердце задолго до его рождения. Не смешно ли, что я крутил шашни с бабкой тифантийского владыки и явился косвенной причиной появления на свет Рибы да Таванеля — незаконнорожденного принца, в чьих жилах текла отравленная кровь каноррских князей?

Думаю, он искал нас. Пусть неосознанно, подспудно, он чувствовал эту черную кровь в своих жилах. А она сильна. Она сильнее любой людской. На мизерную долю — оборотень, на крохотную — вампир, на ничтожную — тварь Бэхитехвальда, — он уже не мог быть человеком. Это должно быть предельно понятно кассарийскому некроманту и потомку демонов. Не так ли, ваше высочество? Вижу, что так, можете ничего не говорить.

А еще, думается мне, никто не измерил силу людской крови. Ибо тварь, оборотень и вампир Риба да Таванель не мог не оставаться человеком. Он был добр, нежен, влюблен. Он совершал чудесные глупости, он не боялся казаться смешным. Он умел сострадать, плакать и смеяться. Неудивительно, что моя сестра бросилась в эту любовь, как в морскую бездну, — без надежды на возвращение.

Многое случилось с тех пор. Но и по сей день я благодарен тифантийскому бастарду за то, что он подарил Лоредане счастье, которое не смог бы дать ни я, ни любой другой из наших сородичей. Я и по сей день не могу простить ему, что он отнял у меня любимую сестру, лишил ее имени и будущего. И я до сих пор не знаю, чего же во мне больше — ненависти или благодарности.

А их сын — Уэрт Орельен да Таванель — вырос точной копией Лореданы. И всю силу привязанности, на которую я способен, я перенес на него. Я наблюдал за ним, но не смел показаться ему на глаза. Я не знал, как отважный рыцарь — защитник слабых и угнетенных — переживет известие о том, кем является по сути. Поэтому я не торопил события, а просто ждал. Я умею терпеливо ждать в засаде.

Но и здесь судьба обошла меня на вороных. Мальчик принял решение идти в Бэхитехвальд, и кто я такой, чтобы запретить ему? Я только хотел отправиться с ним. К тому времени Альба уже побывал в Бэхитехвальде и вырвался оттуда живым, так что я знал, что для существ нашего происхождения это возможно, пусть и невыносимо тяжело. Но мне не пришлось сопровождать Уэрта в его смертельно опасном странствии: мне предложили сделку.

Знаете ли вы, господа, что случается с теми, кого Князь Тьмы объявляет мертвым? Жаль, здесь нет судьи Бедерхема, он бы гораздо лучше, нежели я, изложил вам подробности, ведь это он — Гончая Князя Тьмы, что охотится на беглые души, обреченных демонов и прочих, кто приговорен к смерти его владыкой.

Не стану докучать вам историей разногласий между Князем Тьмы и Борромелем, маркизом Ненависти, хозяином Дома Боли, повелителем Южных пределов Преисподней и командиром сорока легионов Пожирателей Снов. Скажу только, что это высокопоставленный и весьма могущественный демон, которому известно множество тайн Ниакроха. В том числе и тайна одного пророчества.

Спасаясь от нашего общего друга Бедерхема, он предложил мне союз. Я должен помочь ему скрыться от Гончей, а он взамен станет помогать мне и — главное — откроет, какое пророчество страшит владыку Ада. Я согласился.

Снова потекли годы ожидания. Я надеялся на силу Уэрта, на то, что он сможет найти обратную дорогу из Бэхитехвальда (порой мне казалось, что в пророчестве говорится и о нем), но случались дни, когда мной овладевало отчаяние. И понемногу я смирился с тем, что могу больше никогда не увидеть сына Лореданы.