Помоги проекту - поделись книгой:
— И что? — Сегодня альд Каллиера, видимо, был особенно понятлив.
— Окровавленными ослиными головами…
— Да у них самих ослиные головы!.. — начал было альд Каллиера, но тут же, осознав, что было сказано, осекся.
Энтолинера же договорила:
— …с ветками чертополоха.
Каллиера натянул поводья, придерживая везущее его животное. На его обросшем жесткой щетиной лице появилось то же выражение, какое было у него во время путешествия в Эларкур, когда бешеный абориген швырнул в него закаленным черепком с целью раскроить голову. Наверное, он только сейчас уразумел смысл сказанного. А когда понял, то стиснул мощные кулаки с зажатыми в них поводьями и проговорил тихо, внушительно, хриплым баском:
— Как, бунт? Измена? Вот, значит, как? Стоит нам на несколько дней оставить столицу, как Храм немедленно взбунтовал горожан?
— Не говори этого, Каллиера, — попыталась остановить его королева, — и при чем здесь Храм? Ты же сам видишь, что храмовый Ревнитель пытается удержать толпу.
— Хотели бы — удержали. Тем более этот Ревнитель торчит там отнюдь не для того, чтобы удерживать всех этих бесчинствующих негодяев! — Альд говорил все громче, и кое-кто из находившихся неподалеку людей стал оглядываться и прислушиваться. — Тем более что не может же он своими двумя руками остановить это море! Если бы Омм-Гаар хотел, он послал бы не одного, а сотню, тысячу Ревнителей, и тогда все это стадо разбежалось бы от одного их вида! А значит, Стерегущего устраивает, что они шумят тут под самым его носом, на площади Гнева и близ ступеней Королевской лестницы, к которой в иной день никто из них не посмел бы даже приблизиться!!!
Альд говорил уже достаточно громко, не таясь. Гордому беллонскому аэргу претило изъяснять свои непричесанные мысли и мнения вполголоса, тишком, украдкой. Теперь на него смотрели не тайком, исподтишка, а — явно. Послышались голоса:
— Это альд Каллиера! Переодетый! Это он, он, нарушитель Благолепия!
— Значит, где-то поблизости и эта разряженная кукла, Энтолинера!
Альд грозно сдвинул брови. Энтолинера пыталась что-то сказать ему, но он, кажется, уже не слышал. Он пришпорил своего осла, налетел на группу бунтовщиков, из гущи которых торчали две пики с ослиными головами, и, перехватив мощной рукой древко, вырвал из рук того, кто держал. Прорезался длинный, тонкий вой кого-то помятого ослом Каллиеры. Альд подкинул пику в руке, разворачивая острием к толпившимся зевакам и провокаторам, и стал колотить ослиной головой по головам гнусного (как он искренне полагал) сборища. Ничего хорошего из этого не вышло бы. Кто-то схватил осла за поводья, кто-то уже резал ножом подпругу, кто-то кричал: «Ашмал, дружище! Пырни ему под ребра… под ребра ему!» Разозлившиеся буяны смяли бы и разорвали начальника королевской гвардии, если бы ему на помощь не подоспели другие беллонские гвардейцы. В том числе и тун Томиан. Общими усилиями они вытащили изрядно потрепанного и уже окровавленного Каллиеру из закипевшей толпы, а тун Томиан, которому, кажется, пошло на пользу происшествие с «амулетом» жреца смотрителя, быстро и негромко говорил Каллиере:
— Альд, ты с ума сошел! Посмотри, сколько их, а мы даже не вооружены. Нужно добираться до дворца по другому мосту, тут нас разорвут в клочья! Видишь, как их подогрели? Откуда мы знаем, что тут без королевы делалось? Ну! Ваше величество, скажите же ему.
— Какое благоразумие… разорви меня Илдыз! — прорычал альд Каллиера, оглаживая разорванную на боку одежду, а другой рукой ощупывая окровавленную нижнюю челюсть. — Давно ты… стал таким?… Какое, к демонам?…
— Томиан прав, — сказала Энтолинера, стараясь не выглядывать из фургона, дабы не попасться на глаза кому-либо из зачинщиков уличных беспорядков, — и тот старый стражник, что встретил нас на заставе, он тоже был прав. Да. Я не послушала, и вот…
В то же самое время в самом центре площади Гнева происходило вот что. Старый знакомый Леннара, бывший плотник Грендам, по совместительству — прорицатель, пророк и просто осведомитель Храма, вскарабкался на каменный постамент и отсюда держал следующую речь:
— Граждане Ланкарнака! Вы думаете, что это говорю я? Нет! За меня говорит весь народ! Королева Энтолинера выехала из своего дворца? Да! Куда она поехала? На крестины? Нет! Может быть, на смотрины жениха?! Тоже нет, тем более что женишок ее и так всем известен. Альд Каллиера, личный ее охранник, начальник гвардии, этот проклятый беллонский наемник, дикая озерная свинья! Клянусь пресветлым Ааааму, Энтолинера поехала совсем не туда! Куда же?
В простом платье, тайно, переодетая простолюдинкой, — куда? А вот я скажу! Конечно, в стенах Храма, — он отвесил низкий поклон, повернувшись к громаде самого внушительного здания в Ланкарнаке и осенил себя знаком светлого бога Ааааму, — своевременно узнали и об отъезде королевы, — тут Грендам сделал паузу, потому что фраза уже вместила в себя
— В Проклятый лес?…
— В Про…
— Угроза Благолепию!
— Вот!!! — воскликнул «блаженный», выхватывая взглядом того, кто, по его мнению, издал последний выкрик. — Вот именно! Угроза Благолепию!!! Угроза, исходящая от королевы Энтолинеры! Которая не больно-то блюдет Благолепие. Забывает, что именно на нем стоит ее трон! Особенно если знать, с кем она поехала! Так с кем же? С дворцовой девкой? Ну да, как же! Или, может, взяла с собой священника, духовника? Как же! Она поехала… — Тут Грендам набрал побольше воздуху в свою широченную грудь и выдохнул, что было силы: — С Леннаром!!!
Толпа, уже воодушевленная и обильно заряженная эмоциями, словно поджидала этого сообщения, чтобы взреветь и замахать руками. Кое-кто вскинул окровавленные пики с уже описанными выше ослиными головами. У бедных, ни за что умерщвленных животных тряслись уши и тускло лиловели полоски мертвых глазных яблок. Плотник Грендам, впрочем, был настолько бесчувственной скотиной, что ничего похожего на жалость не испытывал. Хотя часто бывает, что завзятые мерзавцы, которым ничего не стоит прирезать человека или хоть десяток себе подобных, слезливо-сентиментальны по отношению к домашним животным.
«Блаженный» плотник несколько раз подпрыгнул, верно стараясь казаться еще выше, и, размахивая руками, продолжал вещать почти на всю огромную, до отказа запруженную народом площадь:
— Давно, давно в народе пошли темные слухи! Слухи о том, что королева недостаточно блюдет Благолепие! Да! И в кого ей блюсти-то?… Ее отец, предыдущий король Барлар, был горьким пьяницей. Под конец он, правда, собрался остепениться. Даже принял сан. Пошел в Храм. И что же? Всем вам известно, как он кончил! Так же, если не хуже, кончит и Энтолинера! Если не встанет на путь чистоты! Да! Я, Трендам, предрекаю: не будет счастья!.. Не будет ей счастья, если не!.. — Грендам жестикулировал и глотал слова. — А если наша добрая королева будет упираться, что ж!.. Храм знает, как ее получше ублажить!
В толпе раздался смех. Люди напирали, чтобы лучше видеть «пророчествующего» оратора. Счастье альда Каллиеры, что он не слышал всего этого. Иначе он немедленно попытался бы раздавить «блаженного», как вонючего клопа. Ничего хорошего из этого выйти не могло по определению…
Собственно, в этот момент и альд, и королева, и остальные офицеры гвардии, переодетые в штатское платье, были уже далеко. Они направлялись к другому мосту, чтобы, переправившись через реку, все-таки попасть наконец во дворец Энтолинеры. Для этого им пришлось проехать вдоль реки до знаменитого на весь город предместья Лабо, населенного самыми что ни на есть ярко выраженными отбросами арламдорского общества. Нет нужды напоминать, что велеречивый прорицатель Грендам был как раз отсюда родом.
Королева, бледная, задыхающаяся, сидела в трясущемся фургоне и кусала губы. Никогда еще ее достоинство не бывало уязвлено столь жестоко, так беспощадно и явно. Альд Каллиера, сидящий рядом с ней и размазывающий рукавом кровь по своему перекошенному лицу, выглядел не лучше. Процессию возглавлял тун Томиан верхом на каллиеровском осле. Собственного осла ему пришлось бросить, так как неподалеку от запруженной площади Гнева кто-то вогнал бедному животному заостренный кол между ребер.
…Мост Коэ сложно было назвать мостом как таковым. Скорее это были грязные подмостки, на которых местные прачки полоскали белье. Оно и сейчас сушилось на веревках, натянутых на шестах вдоль всей длины моста Коэ. Тут же на правах белья валялся какой-то, верно, сильно нетрезвый житель предместья. Он раскинулся на самой проезжей части и сосредоточенно чесал грязной босой пяткой колено другой ноги. В руках он держал здоровенный кол, заостренный на манер того, каким вывели из строя осла туна Томиана. Этим колом маргинал и помахивал время от времени, верно отгоняя таким образом здоровенных мух, в изобилии кружащих вокруг.
Если бы этого человека мог видеть бывший воришка Барлар или хотя бы бывший плотник Грендам, потрясающий сейчас своим блудливым красноречием толпу, они без промедления признали бы в нем Камака, брата Барлара. Милейшего человека, севшего в тюрьму за убийство с людоедством и выпущенного по милостивой амнистии Храма.
Тун Томиан въехал на подмостки и тотчас же едва не потерял второго осла: Камак, не открывая глаз, наугад пырнул колом.
— Эй, — скотина! — крикнул гвардеец. — Дай проехать!
Камак приоткрыл один глаз и чуть привстал. Чесательные движения босой пятки замедлились.
— А ты вплавь, вплавь!.. — посоветовал он. — Не видишь, я тут лежу.
— Вижу! — рявкнул тун Томиан. — Подымай свою вшивую задницу и посторонись! А то мигом выпущу твои гадкие кишки, несообразная ты скотина… Клянусь яйцами Катте-Нури!
Тут Камак привстал еще выше и открыл второй глаз. Поинтересовался вкрадчиво:
— А ты кто такой? А? Ты кто такой?! — вдруг визгливо завопил он, вскакивая и швыряя в Томиана колом. Тот едва успел увернуться вместе с ослом.
Причины наглости Камака выяснились тотчас же. Из-за полотнищ плохо выстиранного, с мутной синевой белья стали показываться люди. Они появлялись один за другим — багровые рожи, обведенные коричневыми кругами глаза, обноски, из-под которых поблескивала уже сталь ножей. Недаром мост Коэ из всего богатого разбойничьими достопримечательностями предместья Лабо пользовался наихудшей славой.
Тун Томиан осекся. Только сейчас он понял, что они совершенно беззащитны против ножей этой разнузданной братии: все оружие, как уже говорилось, они оставили у Леннара. И теперь тун Томиан, а потом альд Каллиера прокляли себя за то, что пошли на поводу у королевы и Леннара и расстались с верными саблями.
— Что везете? — гнусно оскалившись, спросил Камак. — Что-то вы больно чистенькие, чтобы быть из местных.
Шайка захохотала. Бандиты подступили ближе. Ноздрей Энтолинеры уже коснулся мерзкий запах, которым были пропитаны их одежды, и она, откинувшись назад, произнесла:
— Немедленно пропустите нас, иначе я прикажу всех до одного казнить! Я — Энтолинера, а со мной начальник моей гвардии альд Каллиера, так что…
Едва ли она могла выдумать что-то еще более неудачное, чем эта фраза, так и оставшаяся неоконченной. Камак оскалил свои желтые зубы и вдруг кинулся с ножом на тягловых ослов, резать постромки. Энтолинера осеклась и, зажав ладонями уши, по-девчоночьи завизжала. Еще секунда, и вся орда бросилась на фургон, выхватывая ножи.
Альд Каллиера ударом ноги сбросил Камака, локтем откинул еще одного оборванца…
Плохо пришлось бы гвардейцам. Даже при их доблести и стойкости… Не исключено, что и в такой откровенно затруднительной ситуации они смогли бы не посрамить гвардейской чести и избавить королеву и самих себя от страшной участи, которая, вне всякого сомнения, была им уготована в случае, если бы ублюдки Камака одержали верх. Но тут на всю округу прозвучал громкий, отчетливый голос с повелительными металлическими нотками:
— Немедленно прекратить!
Альд Каллиера, который вырвал нож из руки одного из камаковских головорезов, вздрогнул и, опустив массивный кулак на нечесаную башку еще одного бандита, вскинул глаза. Да!.. В голубом одеянии с серебристыми серыми рукавами, зашнурованными на локтях и запястьях, на белом жеребце Храма, — на мост Коэ въехал всадник. На его груди красовался светский знак бога Ааааму, чье истинное Имя неназываемо: раскрытая алая ладонь с пальцами, расходящимися подобно лучам.
Жрец, жрец Благолепия — на мосту Коэ! Королева Энтолинера широко раскрыла глаза, отказываясь им верить: этого просто не может быть!.. Еще более странным ей должно было показаться поведение нападавших: при раскатах этого звучного голоса они посыпались с фургона и с ослов, в него впряженных, как крысы с тонущего баркаса. Камак, что-то бормоча под нос, убрался последним. Жрец Благолепия медленно подъехал к фургону, окинул неспешным, спокойным и зорким взглядом помятых гвардейцев, потом его глаза переместились туда, где в полумраке фургона бледным пятном застыло лицо ошеломленной королевы.
Она произнесла:
— Вы — жрец Храма? Что вы делаете на этом мосту, в этом ужасном Лабо?
— В той же мере этот вопрос можно отнести к вам, ваше величество, — с мягкими бархатными интонациями, характерными для сытых котов, откликнулся тот. — У королевы Энтолинеры и начальника ее гвардии альда Каллиеры не больше причин ехать по этому мосту, чем у меня. Меня зовут брат Алсамаар. Как вы сами видите, я жрец Благолепия и возношу молитвы чистому Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Наверное, это его рука направила меня именно сюда, в то место и в то время, когда вам требовалась помощь, ваше величество. Позвольте мне сопровождать вас.
— Но со мной мои гвардейцы!..
— Еще раз прошу разрешить мне сопровождать вас, — повторил жрец с нотками теперь уже куда более настойчивыми.
Тун Томиан наклонился к уху альда Каллиеры и пробормотал:
— Что-то тут нечисто. Топорная работа, слишком уж кстати появился этот Алсамаар. Кстати, это вроде как он привозил Леннара из Куттаки в Храм? Ну да, он. Не удивлюсь, если это он сам, точнее, его более мелкие подручные и навели на нас этих бандитов. Выследили и поджидали, ага?
— Может быть, — откликнулся Каллиера. — Все равно теперь от него не отвяжешься. Он нам тут показательно продемонстрировал силу и власть служителей Храма, так, что ли? Дескать, чернь разбегается от нас как мыши, попискивая и поджимая хвостики?
— Похоже на то, — проворчал Томиан, а королева, чуть помедлив, выговорила, не разжимая стиснутых зубов:
— Хорошо, жрец. Я разрешаю сопровождать меня до…
— До дворца.
— …д-до дворца, — повторила она.
По тонким губам жреца скользнула быстрая торжествующая улыбка. Смысл этой улыбки Энтолинере суждено было понять чуть позже. А именно — когда она после многих злоключений наконец вернулась в свой дворец. В приемном покое она застала двух непрошеных гостей, у которых, впрочем, хватило власти и дерзновения явиться к правительнице государства по
Это были старший Ревнитель брат Моолнар и — предстоятель Храма, Стерегущий Скверну. Светлый Омм-Гаар.
8
— Мы должны остаться с вами наедине.
Эти слова Стерегущий произнес тихо и буднично, как будто он каждый день давал указания королеве, что и как ей следует делать в ее собственном дворце. Она обернулась и посмотрела на своих беллонцев.
— Но…
— Наедине, — повторил Стерегущий Скверну. — Речь пойдет о судьбах всего Арламдора и даже более, того — о судьбах мира. Я требую, ваше величество, чтобы эти шестеро господ оставили нас.
— Т-требуете?
— Именно так. Это не пустые слова, королева. Вы видели, что происходит в городе. Вы видели, что творится на площади Гнева, видели пики с ослиными головами и то, как с вами обошлись ваши собственные подданные. Кроме того, вас только что спас от гибели служитель Храма, и вы должны, по крайней мере, испытывать благодарность.
Гигантским усилием воли королева вернула себе спокойствие. В конце концов, она сама намеревалась поговорить с этими властными и, как проявлялось все отчетливее и выпуклее, всемогущими людьми о чем-то подобном. Она села на трон и, жестом отпустив своих гвардейцев, сложила руки на груди. Один Каллиера еще колебался, и тогда королева вынуждена была отдать внятный приказ:
— Ступайте, альд. Я позову, если потребуется. Фраза была более чем прозрачная, и Стерегущий со старшим Ревнителем не могли этого не оценить. Они, не таясь, обменялись мрачными взглядами. Только тут королева начала понимать, насколько трудным может выдаться предстоящий разговор.
Альд Каллиера и его люди вышли. Королева Энтолинера осталась с глазу на глаз со служителями Храма, чье слово, вне всякого сомнения, и воспламенило толпу на площади Гнева и у моста Роз. Стерегущий Скверну огладил свой массивный подбородок и начал:
— Нам известно, что вы покидали столицу. Покидали тайно, переодевшись обыкновенной горожанкой. У нас есть довольно точные сведения о том, К КОМУ вы ездили в таком виде. Возвращение, как вы только что испытали на себе, прошло не при таких благо приятных обстоятельствах, как отбытие. Тому есть причины. Зреет смута, ваше величество. В народе идут слухи, что вы не столь ревностно чтите и оберегаете Благолепие и законы, данные в Книгах Чистоты, как это положено первому лицу в государстве. Первому светскому лицу, само собой, — добавил он, чуть по шевелив бровями, отчего на его переносице легла глубокая складка. — Нам известно, что ваши люди убили стражника и покалечили жреца смотрителя. Жреца Храма, чья персона священна для любого мирянина, будь он нищий или король!!! И неудивительно, что вы осмелились на такое злодеяние. Ведь нам известно, кто вас сопровождал. — Тут Гаар встал на последнюю ступеньку королевского трона, так, что прямо перед глазами садящей королевы качнулся его мощный живот, затянутый складками голубого одеяния. — Леннар, не правда ли… он, так?! Даже не отрицайте! — повысил он голос, не дожидаясь, пока Энтолинера даст ему ответ. — Даже не смейте, известно доподлинно, что это — он! Он пробрался в этот город, чтобы посеять Скверну и чтобы сбить вас с пути истинной Чистоты, неустанно, неусыпно пестуемой Храмом! Он, имел наглость ворваться к вам во дворец и…
— Он не врывался, я сама пригласила его — в отличие от вас, и… — начала было королева и тотчас же прикусила язык, поняв, на какую простую и незамысловатую словесную уловку только что попалась.
Стерегущий Скверну молчал. Потом он качнул головой и проговорил:
— Ну вот вы и признали, что он был у вас. Думаю, теперь наша беседа потечет глаже, и да помогут нам великие боги! Итак, с какой целью вы ездили с Леннаром в его логово?
Королева побледнела от гнева и приподнялась на троне. Сжала кулаки и бросила:
— Вы?… Вы допрашиваете меня в моем собственном дворце, забывая, что я в любой момент могу позвать стражу?
— Не стоит, — перебил ее старший Ревнитель Моолнар, — кажется, вы уже сами начали понимать, что гвардия вам не поможет. А поможем вам — мы. Мы, Храм. Мы пришли сюда с добром. Мы хотим снять с вас Скверну, которой вы явно просто переполнены после общения с этим богопротивным Леннаром. Храм ЗНАЕТ, как он умеет запутать, извратить все, чему вы учились с самого детства. Перевернуть мир с ног на голову, и с помощью навеянных Илдызом иллюзий извратить самую его суть. Признайтесь, он же морочил вас чем-то невозможным, магическим? Чего нельзя пощупать руками или попробовать на зуб, вполне искусно кружа вам голову тем, что это, мол, опасно, невозможно либо пока непостижимо? И разве вы не почувствовали во всем этом привкус Илдызовых плутней? — Моолнар уставил в королеву указующий перст.
И Энтолинера со страхом осознала, что во многом так оно и было. Леннар действительно говорил, что черная бездна, которую он открыл своим гостям, всего лишь изображение, что на самом деле
Похоже, ее мысли отразились на лице, потому что Моолнар понимающе кивнул:
— Нам ясно, что обычный человек не может противостоять самому Илдызу и его ближайшему прихвостню. И потому Храм не держит на вас зла. Мы хотим успокоить то волнение, которое поднялось и в вашей душе, и в этом городе, благословенном богами. Но сейчас над ним нависла тень мерзкого демона Илдыза и его прислужника, ненавистного всем светлым людям Леннара! И вы должны…
— Я должна?… — сверкая глазами, с вызовом повторила королева, которой претило вот так просто сдаться.
— Вы должны выдать Храму тех шестерых гвардейцев, которые сопровождали вас в вашей поездке. Альда Каллиеру — в том числе.
— Каллиеру?! — выговорила королева. В ее глазах снова вспыхнул яростный огонь, и она гордо вскинула голову. Нет, то, что рассказал им Леннар… это просто НЕ МОГЛО БЫТЬ ЛОЖЬЮ!
— Калли-е-ру? Так… вот чего вы желаете! Хорошо, что вы еще не потребовали в качестве платы за мое очищение… не потребовали вот этого дворца, в котором мы находимся… Моих фамильных драгоценностей, моего трона и моей короны, наконец!!!
— Вы сами придете к тому, что трон придется оста вить, а корону снять, чтобы ее не сняли вместе с головой другие, — сдержанно произнес Стерегущий Скверну и сошел вниз по ступенькам трона. — И сохранить вам если не корону, то хотя бы голову — в силах одного лишь Храма. И вы должны выполнить все наши требования. Вы меня понимаете?… Иного выхода нет. Сам предстоятель веры, Сын Неба, уже уведомлен обо всем произошедшем и дал свое благословение на все, что я счел бы нужным предпринять. Первый Храм знает, что делает!!!
Энтолинера стояла, низко опустив голову, и слушала. Потом медленно подняла глаза и, глядя исподлобья на высших служителей ланкарнакского Храма, произнесла, цедя по слову:
— Я не желаю этого слушать. Если нужно, я сама поеду в Ганахиду, в Первый Храм к предстоятелю Ириалааму. Да!.. Я не выдам вам Каллиеру и никого не выдам. Вы бунтуете против меня чернь, сеете слухи, будоражите народ, подстраиваете мерзкое нападение головорезов и еще более мерзкое спасение от них с помощью, ах, одного-единственного служителя Храма! Как наглядно вы даете мне почувствовать свое место! Чей горлопан на площади Гнева чернословит меня, меня, законную королеву?! Кто возмутил народ? С чьей руки кормятся все те изуверы, которые рубят головы ни в чем не повинным животным и водружают их на пики? С вашей!!! И вы, только вы виновны в том, что творится сейчас в Ланкарнаке! И вы называете себя носителями Чистоты?! Даже самая грязная ланкарнакская свинья из вонючего сарая в предместье Лабо имеет больше прав на этот громкий титул, чем вы!!!
Никогда еще королева не осмеливалась на такие слова против Храма. И едва ли осмелилась бы — до знакомства с Леннаром. А теперь…
— Ты глумишься над Благолепием! — воскликнул Омм-Моолнар. — Ты оскорбляешь Храм и самую веру в Ааааму! Ты думаешь, тебя спасут твои беллонские мерзавцы… чужеземцы, которые давно растоптали истинную веру — там, у себя, в проклятых ледяных пустынях Беллоны?!
— Оставь, пусть говорит, — промолвил Гаар, и в его глубоких глазах сверкнули искры.
Но королева оказалась кратка. Далее она сказала всего лишь одно слово. Протянув руку в величественном жесте, бледная, с растрепавшимися и легшими на плечи волосами, она была прекрасна, и даже Стерегущий Скверну, которому в силу возраста и некоторых известных уже читателю наклонностей не очень нравились женщины, вдруг поймал себя на том, что едва ли не любуется этой… этой нарушительницей вековых законов, предательницей на троне, этой пособницей кровавого и неуловимого Леннара! Любуется!!! Гаар невольно поднял руки к голове в некоем охранном жесте, и тут же королева произнесла то самое, одно-единственное слово:
— Вон!!!
Сумрачные тени пролегли под глазами Омм-Гаара, сразу огрузневшего. Он заговорил медленно и вкрадчиво, но в его голосе чувствовалась скрытая мощь, с каждым словом прорывающаяся все сильнее. Речь Стерегущего Скверну можно было сравнить с камнем, сорвавшимся с вершины горы и увлекающим за собой все больше и больше других камней — и наконец вызвавшим лавину. Омм-Гаар говорил:
— Верно, ты забылась, королева. Верно, тебе давно не напоминали, чья власть первична. И давно, слишком давно Храм не напоминал тебе о своей силе и о своих правах, оставаясь клинком, вложенным в ножны. Но если ты хочешь, чтобы лезвие, сверкнуло!.. О, ты получишь это. Ты уверена в том, что это ты права и что это ты держишь в своей руке законную власть над этой землей. Ты думаешь, будто мы, жрецы Благолепия, хотим узурпировать твое право распоряжаться… Ты думаешь, будто мы из зависти ли, из подлости или из желания владычествовать устроили бунт. Ты ошиблась, правительница. Никакой
Власть… ваша, королевская власть! Да разве можно сравнить право светских правителей, всех этих королей и королишек, отдавать мелкие, бытовые приказы — с ИСТИННОЙ ВЛАСТЬЮ Храма?… С той властью, которую Первоотцы древней веры Купола, великий первоосвященный Замбоара[2] и его наместник Элль-Гаар, получили по голосу самого пресветлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо! — В конце этой фразы Омм-Гаар задохнулся и, жадно хватанув искривившимся ртом воздух, продолжил: — Воля бога дала Храму власть, воля бога дала нам силы задушить беды и горести, обрушившиеся на народ во
По спине Энтолинеры текли холодные, будоражащие мурашки. Ослабевшие в запястьях руки заметно подрагивали. Стерегущий Скверну помолчал. Он сощурил глаза и выговорил мягким, почти нежным голосом:
— Мы желаем тебе добра, дочь моя. Я имел право на гнев, а у тебя есть право на покаяние. Воспользуешься ли ты им?… В твоих глазах непокорство. Раньше не было этой неукротимости, и мне не нужно гадать, от кого ты переняла ее. ОН умеет искушать, не так ли? Он открыл тебе то, что ты считала непостижимым? Проникать в тайны древних святынь опасно и святотатственно. Вы не боитесь, юная правительница?…
Поделиться книгой: