Помоги проекту - поделись книгой:
Паттон только пожал плечами.
Тимоти вспомнил о клиниках, которые в последние годы вдруг словно грибы начали вырастать повсюду. Десятки, сотни тысяч людей проводили в них последние месяцы и даже годы жизни, надеясь найти исцеление. Не иначе, это безумно прибыльное дело, не то эти клиники не появились бы на свет божий. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.
— Не думаю, чтобы я мог помочь Брукеру, — сказал он несколько погодя.
Паттона его слова привели в смятение.
— Я понимаю, о чём вы сейчас подумали, — проговорил он с грустью, — но я прошу вас, попытайтесь всё-таки...
— Мне очень жаль, однако я не вижу ни малейшей ниточки, за которую мог бы ухватиться.
— Но вы не ознакомились даже с документами...
— Передайте от меня вашему поразительному мистеру Брукеру привет, скажите, что я весьма сожалею...
— Прошу вас, — взмолился Паттон и положил на стол перед Тимоти коробочку с кристаллами. — Ознакомьтесь хотя бы с этим. Может быть, тогда вы подскажете полиции какой-нибудь ход...
— Чёрт побери! Что в случае удачи можете выиграть лично вы?
— Всё, — прошептал Паттон. — Прошу вас...
— Тогда выкладывайте всё начистоту.
Паттон покачал головой. Он смотрел не на Тимоти, а на «Наполеона», в чреве которого мигала сигнальная лампочка. Тимоти наблюдал за Паттоном. Когда тот поймал на себе его взгляд, он повернулся в кресле так, чтобы Тимоти видел лишь его профиль, и закрыл глаза.
— Я умоляю вас, мистер Тракль, — проговорил он едва слышно, — сделайте всё, что в ваших силах. Может быть, я смогу...
— Ладно уж, — пробормотал Тимоти. — Так и быть, посмотрю, что вы там принесли. Но только ради ваших грустных голубых глаз. И не называйте меня больше мистер Тракль. Для вас я Тини.
Паттон с жаром схватил руку Тимоти и пожал её.
— Меня зовут Гарольд.
— О'кэй, Гарольд, с чего мы начнём?
Паттон приходил каждое утро в девять с минутами и приносил не только документы и ответы на вопросы, которые накануне задавал Тимоти, но и корзинку с бутылками. Тимоти прикинул, что, если в ближайшее время не удастся довести это дело до конца, придётся использовать под винный погреб ещё одну комнату. Но сам в эти дни почти не пил.
Смог давил на Чикаго. Хотя квартира Тимоти и находилась над грязно-жёлтой пеленой, которая даже в полдень редко опускалась ниже семьсот пятидесятого этажа, пелена отражала солнечные лучи и жар полз вверх по панелям небоскрёба. Тимоти тратил уйму денег на дополнительные климатические регуляторы, но температура в квартире ниже тридцати градусов по Цельсию не опускалась. С тоской вспоминал Тимоти прохладный парк под искусственным небом имения Брукера. «Надо ещё благодарить судьбу, — говорил он себе, — что доводится жить не ниже и не вынужден ходить по кипящим от жары улицам города».
Каждые полчаса они принимали воздушный душ. Тимоти опасался, как бы не перегрелся «Наполеон», и дал указание все расчёты вести с помощью Центрального компьютера. Но после того, как «Наполеон» при одном из побочных расчётов наткнулся на ошибку Центрального, Тимоти поручил ему проверять каждое выданное решение.
Тимоти предельно загрузил работой «Наполеона», Паттона, правительственных кибернетиков, ФБР, не жалел он и себя, однако ничего толком не нашёл. На пятый день после обеда они с Паттоном попробовали подвести черту. Результат оказался удручающим. Паттон сидел с видом человека, которому зачитали его смертный приговор. Если верить результатам проведённого расследования, ни о каком убийстве не могло быть и речи.
И Веверлей, и Ллойд умерли от удушья, в их лёгких не оказалось кислорода. Но почему?
Тимоти вынужден был признать, что никогда прежде не сталкивался со столь удивительными данными вскрытия: абсолютно исключалось, что к этому моменту Ллойд или Веверлей были чем-то больны. Правда, в их крови обнаружены вирусы рака. Но когда умер Ллойд, федеральная полиция по указанию Брукера перепроверила результаты вскрытия, и выяснилось, что вирусы попали в кровь уже после смерти, после того как он задохнулся. Яды и действие пилюль исключались, не говоря уже о том, что ни Ллойд, ни Веверлей не применили бы никакого лекарства без строжайшей проверки этого средства, без испытания его на других и данные эти двое суток хранились бы в сейфе. Исключалось также, что у них неожиданно отказали сердце или лёгкие. Не вдыхали они и вместо привычной воздушной смеси другой, бедный кислородом газ. Климатические устройства работали без перебоев. Трудно вспомнить, когда ещё расследование обстоятельств смерти велось столь дотошно. Патологоанатомы, делавшие вскрытие, были готовы поклясться, что и Веверлей, и Ллойд в последние двадцать четыре часа своей жизни вдыхали только самый лучший воздух, какой можно купить за деньги. И ФБР, сыщики которого «обнюхали» буквально каждую дощечку в кабинетах, где нашли трупы, отрицало присутствие даже мельчайших следов постороннего газа.
Если верить всему этому, то и Веверлей, и Ллойд не должны были умереть.
При всём при том, что у весьма многих были причины желать их смерти: боссы «Юнайтед кемикэл» относились, как ни посмотри, к числу тех, кого более других ненавидят в стране. Но Тимоти откинул мысль о том, кто именно особенно желал их смерти. Он поставил вопрос иначе: убить их мог лишь тот, кто имел к ним непосредственный доступ. Да, но как? Обоих нашли мёртвыми в собственных кабинетах. Внутри их собственных империй, где они находились под охраной десятков высокооплачиваемых специалистов и самых совершенных в мире автоматических систем безопасности. Последние часы они оба провели в полном одиночестве. Оба уединились для работы и приказали никого не принимать, а их слова были равносильны закону. Очень похоже, что в эти часы к ним действительно никто не входил.
Всякий, кто хотел попасть во Внутреннюю Империю большого босса, обязан был войти в специальный «шлюз» и встать перед фиксирующим телеэкраном — даже если он и не получал в конечном итоге разрешения войти. След так или иначе оставлял каждый. Но в тот день даже разрешения войти не просил никто. Если не поставить под сомнение точность показаний всех автоматов и систем вообще, надо было признать, что, кроме умерших, во Внутренних Империях никого не было. Члены семьи делали светские визиты. Сыновья-наследники находились по делам в Чикаго. Алиби их было безукоризненным. Они первыми нашли своих отцов мёртвыми — никто другой не осмелился бы без особого приказа проникнуть во Внутреннюю Империю.
Тимоти спросил у Паттона, сколько времени потребовалось наследникам, чтобы установить смерть отцов, и когда они о ней объявили. Паттон лишь улыбнулся в ответ:
— Пустое. Не вам одному приходила в голову такая мысль. Даже если бы молодые люди — они оба, кстати, уже в летах — и обладали магической силой, с помощью которой заставили бы отцов перестать дышать, в те дни они возвращались домой не одни и всякий раз их видели посторонние: и персонал замка, и солидные люди, их друзья по клубу. И Ллойд, и Веверлей к их приезду были мертвы. Не меньше часа...
— Тогда, — произнёс Тимоти, — пробил исторический час. И я тому свидетель — произошли убийства, которые не совершались, — он налил себе тройную порцию «Джонни уокер». — Я весьма сожалею, Гарольд, но я бессилен вам помочь.
На следующее утро Тимоти выбирал из горы отчётов, показаний, контрольных проверок и расчётов ленты, выброшенные из чрева «Наполеона». После этого он намеревался бросить весь этот ворох бумаг вместе с кристаллами в «зев» манипулятора, дабы спрессовать в аккуратные контейнеры. Сколько всякой всячины приволок Паттон! И всё — ни к чему. Ну не то чтобы ни к чему, но не дало результатов, что оскорбляло его самолюбие не меньше, чем утрата специальной премии, которой он мысленно уже нашёл подходящее применение.
Единственным развлечением Тимоти в столь ранние утренние часы был разбор вопросов, которые задавал «Наполеон». Это был целый набор абсурдных мыслей, который мог породить только электронный мозг.
Очевидно, «Наполеону» хотелось оставить за собой последнее слово даже в самых простых и недвусмысленных ситуациях. Иногда его вопросы раздражали Тимоти, но чаще вызывали смех; он коллекционировал «реплики» своего «Наполеона» и подумывал временами о том, не издать ли их отдельной книгой как образцы абстрактного юмора. Но на сей раз один из пристрастных вопросов, которые задал электронный мыслитель, заставил Тимоти насторожиться. «Наполеон» проверил показания автоматического климатического устройства в кабинете Ллойда и подтвердил, что отклонения состава воздуха от нормы ни разу не превышали 0,15% допустимого объёма. «Наполеон» поинтересовался: «А сколько это, 0,15%?»
Тимоти терпеливо ждал прихода Паттона.
— Я не приглашаю вас садиться, Гарольд, — такими словами встретил Тимоти гостя, — пока вы не ответите на один наш с «Наполеоном» вопрос.
Паттон не скрыл радости, что Тимоти не считает дело завершённым.
— Пока у вас есть вопросы ко мне, Тини, я не теряю надежды.
Вернулся Паттон часа два спустя. Тимоти спросил, как ему удаётся получать столь интимную информацию из жизни Ллойда и Веверлея в столь короткое время. Паттон лишь улыбнулся в ответ, и Тимоти углубился в новые материалы.
Минут через пятнадцать Паттон не выдержал:
— Есть что-нибудь?
Тимоти покачал головой:
— Нет. Но какой-то запашок учуял. Знаете что, оставьте меня одного, мне нужно сосредоточиться.
Паттон ушёл с явной неохотой. На следующий день Тимоти не открыл ему дверь и не отзывался на гудки коммуникатора. Проверив вечером по записи, кто вызывал его в течение дня, Тимоти ухмыльнулся: Паттон пытался соединиться с ним каждые полчаса. Сжалившись, Тимоти дал ему знать, что ждёт его завтра после обеда.
— Ну что? — возбуждённо спросил Паттон. — Не заставляйте меня мучиться, Тини. Вы напали на след?
— Возможно. Но прежде чем ответить на ваш вопрос, я хочу выяснить некоторые обстоятельства.
Он проводил Паттона в «тишайшую» — небольшую комнату, где их никто не мог подслушать и никто не мог помешать, даже сам «Наполеон».
— Прошу вас, садитесь.
Паттон вопросительно посмотрел на Тимоти.
— Для начала мне важно узнать, в чём причина столь безоглядного доверия к вам Брукера?
— К случившемуся это отношения не имеет. Поверьте мне!
— Я хочу знать, а не верить.
Паттон колебался.
— Мне не хотелось бы говорить на эту тему.
— Никаких увёрток!
— Это длинная история, Тини.
— Допустим. Постарайтесь изложить её кратко.
— В двадцать четыре года, — начал Паттон, — я заболел эфемией желёз. Надежд не оставалось никаких. Родители не в состоянии были собрать нужную для лечения сумму, сам я ещё учился. И тут появился человек из «Юнайтед». Они, дескать, возьмут на себя все расходы и поставят меня на ноги, если соглашусь работать в их системе безопасности. Отказаться значило бы подписать свой смертный приговор. Меня поместили в клинику «Юнайтед» и через несколько месяцев вылечили. Паттон усмехнулся. — Я поступил на службу в «Юнайтед». Беседовал со мной мистер Флоуэр. Вы знали такого?
Тимоти покачал головой.
— Это шеф безопасности «Юнайтед». Скотина! Флоуэр сказал мне, что рад видеть меня в добром здравии и тому подобное, а потом открыл мне глаза: оказывается, на мне испытали новое лекарство, у которого, увы, есть одно непредусмотренное заранее побочное действие... Понимаете, если не принять определённое средство, кровь мгновенно свёртывается в жилах.
— И средством этим «Юнайтед», разумеется, располагала?
— Да! Его открыли, по словам Флоуэра, случайно; счастье моё, что я обратился к ним, а не к их конкурентам — те не смогли бы мне помочь. А «Юнайтед» поможет. И будет помогать до тех пор, пока моя работа не перестанет их устраивать. Другого препарата действительно нет, Тини.
Тимоти налил виски и протянул Паттону.
— Нас таких оказалось десять человек, и отбор проводился весьма тщательно. Все мы с блеском окончили университет. Ни у кого коэффициент интеллектуальности, КИ, не был ниже 195, и нам не пришлось долго теряться в догадках, дабы установить, что все мы заболели не случайно, что мы не жертвы неудачного медицинского опыта. Всё было заранее обдуманным покушением на нашу жизнь. Теперь мы оказались в полной зависимости от людей, выдавших нам спасительное лекарство, и делали всё, что требовал от нас Флоуэр. «Парни Флоуэра» — вот как нас называли.
Он надолго замолчал.
— Разве невозможно определить состав этого лекарства? — спросил Тимоти.
— Мы шли на всё, лишь бы вырваться из-под власти Флоуэра, и шестеро из нас заплатили за это своей жизнью. Видите ли, Тини, нам выдавали порцию лекарства только на день и заставляли принять в их присутствии. Одному из нас семь дней подряд удалось провести по нескольку часов в клинике «Паблик Хеалтфэр», а мы, остальные, его прикрывали, но в клинике так и не смогли установить, в чём именно мы нуждаемся: необходимо, мол, было, чтобы кто-то из нас как минимум две недели пролежал в стационаре. Когда Флоуэр пронюхал об этом, он просто не дал Джону его дневной порции.
— Флоуэр умер?
— Да, пять лет назад, и пока открыли его сейф... Я единственный, кто остался в живых, и то случайно...
— От кого вы получаете лекарство теперь? От Брукера?
— Да, каждое утро. А в такие дни, как сегодня, когда приходится выезжать в город, он делит порцию на две части — утреннюю и вечернюю. Когда меня вторично поставили на ноги, он вызвал меня к себе. Он якобы только теперь узнал о нашей судьбе и сам бы такого никогда не допустил; он просит меня забыть о прошлом и продолжать работать на «Юнайтед» в качестве его личного секретаря. Содержание он пообещал мне отличное. И сдержал слово.
— Только лекарства вам не выдал?
Паттон пожал плечами.
— Проявление истинного человеколюбия?
— Он сказал, что так он во мне никогда не усомнится. Он, дескать, будет уверен в преданности хоть одного человека на всём белом свете. Что мне оставалось?..
— И где Брукер хранит лекарство?
— В сейфе, в своём кабинете. Это сейф-идентификат, его открывающее устройство реагирует исключительно на тепловые волны, излучаемые телом Брукера. Попытайся открыть его кто другой — ничего не выйдет. Он связан с механизмом самовзрывания. И если Брукер умрёт... Через трое суток защита сейфа автоматически снимается, и сейф сможет открыть любой. Но у меня-то в запасе всего один день. Смерть Брукера станет и моей смертью.
— Ещё один вопрос, Гарольд. Кто-то же должен производить эту штуковину, даже если у Брукера её много.
— В сейфе запас лекарства на несколько лет. Однажды он показал мне флакон с голубыми шариками. «Этого предостаточно на многие годы», — сказал он. И сам он отказывать мне не собирается...
— Сколько ему лет?
— Семьдесят восемь.
— А вам?
— Тридцать два.
Тимоти положил руку на плечо Паттона:
— Я сделаю всё, что в моих силах, — сказал он. — Даю вам слово.
— Что вам ещё угодно знать?
— Что произойдёт, если вы захотите зайти в замок с двумя большими сумками?
— Придётся отдать их на контроль сотрудникам охраны и объяснить, для чего они мне понадобились.
— Возможны исключения?
— Естественно. Брукер может снять любой запрет.
— А вдруг вам вздумалось пронести что-то незаметно?
— Это невозможно, Тини.
— И тем не менее это кому-то удалось. И у Ллойда, и у Веверлея, причём система охраны у них в принципе идентичная. Кто-то пронёс две большие сумки, или два ящика, или что-то подобное. Пронёс, а затем вынес.
Поделиться книгой: