Рай обреченных

— Новичков привезли, — то ли спросила, то ли сказала она.

Инга вылезла из автомобиля, с интересом осматриваясь вокруг. Это место теперь должно было стать ее домом. Было тихо и как-то по-сельскому спокойно. Где-то мычала корова, слышалось недовольное ворчание дворовой собаки.

— Чего стоишь? — услышала она за спиной голос женщины. — Иди в дом.

Она послушно поднялась на две ступеньки и вошла в помещение. Пройдя по узкому коридору, вошла в кабинет главного врача. Его она уже видела несколько раз в кожном диспансере, куда ее отвозила мать на консультации, считая, что это обычное кожное заболевание и его можно будет вылечить. Именно там она познакомилась с Лаидовым, не подозревая, что совсем скоро навсегда попадет под его полный и абсолютный контроль.

Главный врач был человеком спокойным, мягким. Работа с несчастными не сделала его циником, не отвратила от жизненных радостей. Ему было уже под шестьдесят, много лет он провел в этой больнице. Может, на его характере сказывалось отсутствие проверяющих и ревизоров, которые не рисковали заезжать сюда и досаждать его учреждению своими проверками. Может, просто сказывалась его изначально жизнерадостная натура. По натуре он был человеком добрым и непоследовательным. Дома находился под полным контролем своей строгой супруги. Именно поэтому в Умбаки он чувствовал себя на своем месте. Он был немножко гурманом, и одна из медсестер постоянно возилась на кухне, готовя ему различные блюда.

Здесь была его маленькая епархия. Он был неплохим специалистом, одним из лучших врачей в этой области. Сказывался и общий стаж, и опыт работы. И потому больные, попадавшие сюда, почти не имели оснований беспокоиться. Но это была только видимость.

Все качества, которых не было у Лаидова, вполне дополняла строгая старшая медсестра Екатерина Бармина. Старая дева, так и не вышедшая замуж, она почти все время проводила в лепрозории. Здесь было и ее царство, и ее единственная обитель, с чем она окончательно смирилась после сорока лет.

Она была беспощадно строга, отличалась высокой нравственностью, как и все, кому не доступны физические радости бытия. Она была сурова с больными и служебным персоналом, представляя собой обычный тип женщины с неудавшейся личной жизнью и потому всецело преданной своей работе.

Главный врач долго читал медицинское направление Инги. Потом так же долго протирал свои очки. После чего наконец спросил, как Инга себя сейчас чувствует.

— Хорошо, — ответила девушка. Она действительно чувствовала себя почти хорошо. Все неуверенности и страхи остались позади. Она была здесь, и ничего более страшного уже не могло произойти.

Главный врач наконец снова надел свои очки и пошел мыть руки, чтобы осмотреть руку Инги. Осмотр длился недолго, все было ясно и без этого медицинского ритуала, необходимого для новичков. Потом главный врач попросил Ингу выйти из кабинета, оставшись наедине с ее дядей.

Пока она ходила по коридору, из-за тонкой гипсолитовой стены до нее долетали некоторые слова разговора. Она не хотела подслушивать, просто так получилось. Главный врач говорил о том, что родным нужно приезжать сюда как можно реже, стараясь не беспокоить остальных больных. Что по своей многолетней практике он хорошо знает, к чему могут привести частые визиты. Нервные срывы у обеих сторон, истерики, попытки к бегству больных… Он добросовестно описал весь букет возможных неприятностей.

Очевидно, дядя соглашался, так как говорил он очень мало. А потом они вместе вышли в коридор, и дядя, не сдержавшись, крепко обнял Ингу. И даже поцеловал. Ее давно никто не целовал, кроме матери. И умершего отца. А потом дядя уехал.

Главный врач неодобрительно смотрел на сцену их прощания, но ничего не сказал. Только, вызвав Бармину, попросил отвести новенькую больную в ее палату. Старшая медсестра грозно посмотрела на Ингу и пошла первой, ничего не сказав. Девушка, подняв свой чемодан, направилась за ней. Чемодан был тяжелый, и нести его в одной правой руке было довольно трудно. Но идти оказалось недалеко, к соседнему двухэтажному, плохо оштукатуренному зданию.

Бармина вошла в здание первой. Дверь была открыта. Инга вошла вслед за ней. Навстречу ей шел какой-то незнакомец. Инга испуганно замерла, чуть не закричала. У него на лице… или это ей показалось… Она остановилась, прислонившись к стенке и опустив чемодан, словно уже не могла сделать ни одного шага. Бармина, услышав, что она остановилась, повернулась к ней.

— В чем дело? — спросила строго.

— Он… у него… — бормотала девушка, охваченная ужасом. Она впервые четко поняла, куда попала.

— Ну и что? — спросила Бармина. — Человек болеет уже десять лет. Тебе повезло, лицо не тронуто. А у него все началось с лица. Вот нос и провалился. Обычное дело.

— Он… я… здесь… здесь все такие? — несмело спросила Инга.

— Конечно, нет. Здесь есть больные в гораздо худшем состоянии, — честно призналась Бармина, — но их видеть тебе совсем не обязательно. Здесь у нас больные на начальной и средней стадии поражения. А тяжелобольные находятся в другом здании. У них своя столовая, и, если не захочешь, можешь туда не ходить. Хотя все туда ходят. Там телевизор работает.

Инга испуганно молчала. Если этот человек без носа так страшен, то как ужасны люди в другом здании! И ее ждет нечто подобное. Она закусила губу до крови и, подняв чемодан, двинулась вслед за Барминой.

Они вошли в небольшую комнату. Здесь было достаточно чисто, опрятно. Вдоль стен стояли три металлические кровати. На одной из них лежало полотенце.

— Ты обедала? — спросила Бармина.

— Нет, — покачала головой Инга, — я пока не хочу есть.

— Ну-ну, — Бармина внимательно посмотрела на девушку, — сколько тебе лет?

— Двадцать два года.

— Давно это у тебя?

— Уже больше двух лет, — честно призналась Инга.

— Училась где-нибудь?

— Да, в медицинском.

— Хотела быть врачом? — поняла Бармина. — Значит, мы коллеги.

— Я ушла после второго курса.

— Все равно. Неоконченное высшее медицинское образование. Это тоже неплохо. Договорюсь с Лаидовым, оформим тебя на полставки как медсестру. Будешь получать зарплату.

— Спасибо, не надо, — твердо сказала Инга.

— Ты не выпендривайся, — посоветовала Бармина, — здесь твоего согласия никто спрашивать не будет. Если нужно, будешь помогать. Поняла?

— Да.

— Вон там твоя кровать, — показала старшая медсестра на место в углу, — в тумбочку сложи свои вещи. Чемодан у тебя тяжелый, платья, наверно, привезла. Они тебе здесь не понадобятся.

— Нет, это книги.

— Книги любишь, это хорошо. Читать любишь. Сдашь свои книги в нашу библиотеку. У нас своих книг почти нет, очень маленькая библиотека.

— Нет.

— Что нет? — разозлилась Бармина.

— Не сдам, — тихо сказала Инга.

Бармина молча посмотрела на нее. Видимо, она что-то все-таки поняла. И не стала настаивать. Только проворчала:

— Ты не очень здесь умничай. Такие вещи у нас не любят. Здесь мы все как одна большая семья. Коммунальная семья, — добавила Бармина, видимо опасаясь быть превратно понятной.

Инга потащила чемодан к кровати. Поставила рядом. Села на стул. Правая рука нестерпимо болела.

— Это правильно, — кивнула Бармина, — видно, что ты из интеллигентной семьи. А то наши девки сразу на постель садятся. Я им тысячу раз говорила, что садиться нужно на стул.

— А здесь тоже живут больные, — поняла вдруг Инга.

— Конечно, — беспощадно ответила старшая медсестра, — здесь лепрозорий, девочка, и не дом отдыха.

Скрипнула дверь, и в комнату вошли две женщины в каких-то выцветших красно-буро-желтых халатах. У одной из них было чудовищно распухшее лицо, превратившее глаза в щелочки, а нос в смятую картошку. Волосы у нее были неопределенного рыже-белого цвета. У второй лицо было нормальное, вытянутое, с азиатскими чертами. Инга даже удивилась, увидев эту молодую женщину. Она по-своему была даже привлекательна. Только когда молодая женщина, тяжело ступая, прошла к своей кровати, Инга обратила внимание на ее ноги. Почти до колен тянулись красные шерстяные носки ручной вязки. Ноги были очень полными, неестественными, сразу бросающимися в глаза. Видимо, болезнь поразила нижние конечности женщины. Вошедшие удивленно смотрели на новенькую.

— Познакомьтесь, — строго сказала Бармина, — это Таня, — показала она на первую женщину, — а это Азиза, — показала на вторую. — Теперь вас будет трое. Надеюсь, вы не поссоритесь.

— Нет, — улыбнулась Азиза, — у нас всегда тихо.

— Ты не шути, — со свистящим шепотом выдохнула Бармина, — вчера опять не была в палате. Я тебя предупреждала, Азиза, еще один раз, и переведу в другое здание. К тяжелобольным. Ты меня знаешь, я это сделаю.

— Просто я позже пришла, — огрызнулась Азиза, усаживаясь на кровать. Ноги в чулках сразу бросались в глаза.

— Скоро совсем ходить перестанешь, — в сердцах сказала Бармина и вышла из комнаты.

Азиза проводила ее ненавидящим взглядом и только потом сказала Инге:

— Как здорово, что ты приехала. Садись и рассказывай все. Мы должны подружиться. Мы теперь с тобой как сестры, всегда будем вместе.

Опухшая Таня равнодушно прошла к своей кровати и тоже села, ничего не сказав. Инга старалась не смотреть в ее сторону. Она начала доставать из чемодана книги, раскладывая их на тумбочке. И только когда очередь дошла до Есенина, она вдруг выпустила книгу из рук и, упав на подушку, заплакала. Тихо, почти беззвучно.

Ее соседки по палате и отныне по жизни сидели молча. Они знали, что через это проходят все новички. И таким был ее первый день в этом поселке. Так для Инги началась новая жизнь.

ГЛАВА 6

Фотографии убитого они получили только к вечеру. Ехать в спецкомендатуры не имело смысла. Было уже слишком поздно. Шаболдаев поднялся на второй этаж, чтобы доложить обо всем начальнику райотдела. Но подполковника на месте не оказалось. В районе начались митинги протеста, на улицах появились сотни людей. Работники райкома не рисковали встречаться с митингующими, предпочитая получать донесения от сотрудников милиции, прокуратуры и КГБ.

Последние ходили, как обычно, с умными лицами, словно знали истину в последней инстанции. Районный отдел КГБ давно превратился в параллельный центр сбора денег с местного населения. Вражеских разведчиков не могли интересовать добыча камня или разработка известняка. Их в районе никогда не видели, как не видели здесь вообще никаких иностранцев. Агентурная сеть КГБ состояла из обычных стукачей, часто желающих либо выслужиться, либо просто придать значение своим никчемным персонам. Разговоры о том, что кого-то насильно вербовали в осведомители, был всего лишь мифом. За исключением немногих порядочных людей, большинство с удовольствием и должным усердием становились осведомителями.

И если агентурная сеть милиции состояла, как правило, из мелких и крупных правонарушителей, то агентурная сеть местного райотдела КГБ могла состоять из кого угодно. Многие даже гордились, что были осведомителями КГБ. Работники местного отдела появлялись повсюду с глубокомысленным выражением, словно Штирлицы, попавшие во враждебную обстановку.

Единственный из чекистов, несколько прохладно относившийся к своим обязанностям и поэтому более нормальный, чем все остальные, обычно сидел в районном отделении КГБ и составлял донесения для начальства. По странной логике судьбы его звали Гамлет, и он почти всегда мучился поистине шекспировскими вопросами, сомневаясь в полезности своей работы.

Все данные по району передавались в орготдел райкома партии, где заведующий отделом, человек маленького роста, пунктуально знакомился с ними, делая специальные выписки для первого секретаря Тоболина.

Подполковник вернулся поздно вечером. По строгим правилам внутреннего распорядка все офицеры обязаны были ждать возвращения начальника райотдела. Только он мог решить, кому сегодня уезжать домой, а кому, оставшись, нести вахту до утра. Отпустив некоторых офицеров, уже отдежуривших в предыдущий день, подполковник наконец вызвал к себе майора Шаболдаева.

— Уже успел отличиться, — встретил его неприветливо подполковник. — Дежурный говорит, что ты зарегистрировал труп убитого с признаками насильственной смерти. Молодец. Ничего другого придумать не мог.

— Приехали представители прокуратуры, — хмуро ответил майор, стоя перед начальником райотдела, — я обязан был сделать запись.

— Садись, — разрешил подполковник, — узнал хоть, кто это такой?

— Я участкового вызвал, а он его не знает. Сегодня фотографию сделали, завтра поеду, покажу в поселках. Может, кто-нибудь его знал. В спецкомендатурах много всяких людей бывает. Хотя он не похож на обычного заключенного. Туфли у него модные, да и одет очень прилично.

— Откуда он тогда там появился? — спросил подполковник.

— Не знаю, — честно ответил Шаболдаев.

Подполковник помолчал. Потом нехотя сказал:

— В районе неспокойно. Идут митинги, демонстрации. Все что хочешь может быть. Начнутся беспорядки, кто потом будет отвечать? Райком все на нас свалит.

— Да, — согласился Шаболдаев, — нужно двух-трех крикунов арестовать, пусть у нас посидят, остынут.

— Не разрешают, — сквозь зубы сказал подполковник, — говорят, у нас сейчас гласность. Нельзя старыми методами работать. А как можно, не говорят. И тут еще твое убийство. Новый министр только повод ищет, чтобы сорвать на ком-нибудь злость, показать, какой он строгий начальник. Хочешь, чтобы он на мне все показал?

— Я найду убийцу, — понял Шаболдаев, — за три дня найду.

— За два, — сказал подполковник, — там ведь чужой появиться не мог. Убийца наверняка кто-то из местных. Потряси всех, но найди. Главное, успеть отчитаться о раскрытом преступлении. Мне нужен убийца. Любой убийца. Понимаешь меня — любой. Потом напишем, что ошибались. Доказательства не те были. Но это потом будет. А сейчас найди мне кого-нибудь.

— А прокурор как? — вспомнил Шаболдаев. — Их следователь дело ведет. Он может не согласиться с нашей версией. Начнет копать, расспрашивать. Он ведь дело в суд должен передать.

— Я уже договорился с прокурором, — отмахнулся подполковник, — он согласен. Можно кого-то из больных взять и написать. Они там все ненормальные, эти прокаженные. Никто туда не поедет проверять, просто побоятся. Прокуратуре тоже нужны хорошие показатели. В общем, через два дня ты мне должен сообщить имя убийцы. А потом делай что хочешь. Главное, наши показатели не испортить.

Шаболдаев знал, как делаются эти показатели. Когда нужно было резко исправить ситуацию с раскрываемостью преступлений, сотрудники уголовного розыска просто задерживали давно известных им наркоманов и мелких правонарушителей, подбрасывая им пакетики с наркотиками. Доказательства были налицо. Суд обычно бывал скорым и неправым. Обвиняемый получал несколько лет тюрьмы, а в райотделе успешно отчитывались о высоком проценте раскрываемости преступлений. Конечно, увеличивалось и число правонарушений, но это было уже не так страшно. Во-первых, можно было не показывать действительных случаев. А во-вторых, успешное расследование всегда резко улучшало статистику. Ведь если из шести преступлений два не раскрыто, то это уже больше тридцати процентов. А если из восьми только два или из десяти, то это двадцать пять или двадцать процентов, а значит, улучшение налицо.

«Подполковник прав, — подумал майор. — Нужно найти какого-нибудь придурка в лепрозории и приписать все ему. Они все равно больные и обреченные. Пока прокуратура все распишет, пока дело в суд передадут, больной и подохнуть может. Кроме того, многие из них просто недееспособные. Тяжелобольные, у которых поражен мозг. А значит, и никакой ответственности не несут. Нужно будет снова вернуться в поселок и поговорить с главным врачом. Может, у него есть на примете такие больные. Но сначала нужно установить личность убитого».

На следующее утро вместе с лейтенантом Касымовым он отправился объезжать местные спецкомендатуры. Между офицерами милиции, работавшими в различных подразделениях, существовала своего рода неприязнь. Офицеры райотдела считали сотрудников спецкомендатур и колоний бесчувственными негодяями, измывающимися над случайно оступившимися людьми и выжимающими деньги из их родственников, делая свою прибыль на беде людей. В свою очередь, офицеры спецкомендатур считали сотрудников местных райотделов зажравшимися котами, обирающими честных людей по поводу и безо всякого повода. В колониях и спецкомендатурах сидят преступники, считали они. Это все виноватые в различных преступлениях люди. А вот обирать невиновных нехорошо. У каждого была своя логика, устраивающая того или иного офицера, в зависимости от его места работы.

Майора Шаболдаева встречали не очень приветливо. Но фотографию охотно смотрели. Убитый мог оказаться заключенным спецкомендатуры, отпущенным за взятку домой. В таком случае скандал следовало гасить своевременно, исправляя документы ушедшего по всей положенной форме.

Но, потратив почти целый день, майор так и не добился успеха. Никто никогда не видел этого человека в лицо. Вернувшись в райотдел, он узнал, что участковый Гуламов, которому он поручил обойти с этой фотографией два соседних поселка, уже вернулся и дважды его спрашивал. Шаболдаев сразу позвонил участковому.

— Узнал что-нибудь? — быстро спросил он.

— Кажется, да, — радостно ответил участковый, — один из жителей нашего района видел его несколько раз в районной больнице. Я туда поехал, но главного врача не было. Она уехала в город. Завтра все узнаю.

— Черт тебя побери, — разозлился майор, — найди ее адрес, поедем к ней домой. Сегодня нужно узнать все. У нас времени очень мало. Быстро все выясни, а я позвоню, скажу, чтобы нам оставили автомобиль.

Лейтенант Касымов принес из прокуратуры, которая была рядом с райотделом, за стеной, протокол вскрытия трупа. Несчастный умер от сильного удара по черепу. Патологоанатом, однако, утверждал, что смерть могла наступить не только в результате удара по голове. На левой скуле покойного была свежая ссадина, и эксперты предполагали, что погибший мог получить сильный удар в лицо и, упав, удариться об камень. Однако рядом с телом такого камня не нашли. В любом случае теперь уже не оставалось никаких сомнений, что неизвестный был убит. Через десять минут появился запыхавшийся Гуламов. Он нашел адрес и теперь готов был ехать.

По дороге в город Шаболдаев молчал. Он уже мысленно обдумывал свой завтрашний разговор с Лаидовым, в лепрозории. Было уже темно, когда они въехали в город. Всюду стояли объединенные патрули, состоящие из людей войск МВД и Министерства обороны. В городе было неспокойно. Повсюду шли митинги, демонстрации. Власти боялись столкновений и провокаций. И своей трусостью только провоцировали оппонентов на дальнейшие страсти.

Квартиру главного врача районной больницы они нашли уже в восьмом часу вечера. Пока поднимались по ступенькам, Шаболдаев грозно шептал Гуламову, что убьет того, если главного врача не будет дома. На счастье участкового, она была дома и сама открыла дверь. А узнав участкового, пригласила обоих в квартиру.

Главный врач — Алла Сергеевна — была все еще молодой и красивой женщиной. Ей только исполнилось сорок пять лет, и она, похоже, ничуть не огорчалась этому событию. Жизнерадостная, трудолюбивая, всегда в хорошем настроении, она любила свою работу и своих больных, которые платили ей взаимностью.

Целых пять минут шли ничего не значащие разговоры, пока Шаболдаев не достал фотографии. Он показал их женщине.

— Может, вы знаете, кто это такой? Говорят, его иногда видели у вас в больнице.

Алла Сергеевна спокойно взяла фотографии. Начала смотреть и вдруг вскрикнула:

— Он убит?

— Вы его знаете? — понял загоревшийся майор.

— Конечно, знаю, — кивнула хозяйка дома, — это Рамиз, врач-гинеколог из города. Он иногда приезжает к нам, помогает нашему врачу. Что с ним случилось? Его действительно убили?

— Кажется, да, — кивнул Шаболдаев.

— Какой ужас! Такой молодой парень. И специалист был хороший. Мы его несколько раз приглашали на консультации.