Святой Лейбовиц и Дикая Лошадь

– Истина – суть всех правдивых слов, – сказал второй король Кочевников. – Ложь – суть всех лживых слов. И если ничего не говорить, то нет ни лжи, ни истины. Я предлагаю вашему величеству свое молчание.

– Распять его, – сказал Пилат, – да понадежнее. И на этот раз без оплошностей. Заведите ему руки и ноги за крест и свяжите. Так, как предписано в учебнике для прокураторов Тексарка. Вам, новичкам, это неясно. А стоит знать, почему. Ладно, я вам объясню, в чем дело.

Приколачивание рук позади креста отвечает техническим принципам и правильной правительственной политике, потому что, когда вы приколачиваете руки спереди, висящая на гвоздях плоть рвется под весом тела, разве что вы еще дополнительно приколотите и предплечья. А вот когда вы заводите руки за верхушку креста и связываете их там, вес висящего тела приходится на поперечину, а гвозди всего лишь удерживают руки на месте. Таким образом, когда приходит время идти домой после работы, вы сможете надежнее перебить ему кости. И делайте это, как полагается в Тексарке, ребята; Тексарк вечен. И на этот раз не тратьте времени, приводя приговор в исполнение.

– Да здравствует Ханнеган! – сказал Марк-Топор.

– Да здравствует Тексарк! Следующий.

После этого Понтий почувствовал себя куда лучше. Готовый проснуться, он понимал, что все это ему снится, но не мешал сну продолжаться. Глупые объяснения того типа относительно истины скорее всего не имели ничего общего с молчанием первого короля Кочевников, но они властно напоминали, что молчание тоже может быть политикой и вызывали у Пилата неприятные воспоминания о насмешливом взгляде первого приговоренного, в котором, казалось, крылись не глубокие философские мысли, а бесконечное, глубоко личное сочувствие: «Я, кто смотрит на тебя, смотрящего на меня, который смотрит на меня…» Его жена Эд-рия была испугана этим взглядом. В нем было что-то чувственное и тем самым глубоко оскорбительное по отношению к тем, чьей обязанностью было избавляться от этих отвратительных отбросов.

– Что есть истина? – спросил Пилат у третьего короля Кочевников.

– Она не для твоего рыла, тексаркская свинья!

По поводу этого Чернозуб-Пилат не испытывал никаких сожалений.

Он проснулся, думая об Эд'рии и об их предполагаемом любовном свидании на сеновале. Шутка. Подремывая, он сонно вспоминал обсуждение. Брат Гимпус доказывал, что отрешенность от сексуальной страсти есть суть целомудрия и что такая отрешенность возможна и без воздержания. Брат Гимпус был пойман нагим в обществе уродливой вдовы, которая утверждала, что каждую среду платит ему. «Покойся с миром», – прошептал Чернозуб, уткнувшись в подушку.

Глава 6

«Имея в виду потребности самых слабых собратьев, мы тем не менее считаем, что капли вина в день достаточно каждому».

Устав ордена св. Бенедикта, глава 40.

Чиир Хонган еще спал, когда Чернозуб пришел в себя, окончательно проснувшись от топота копыт, остановившихся рядом с каретой. Затем он услышал, как кто-то тихо разговаривает на языке Кузнечиков. Разговор шел о коровах Шарда в стойле рядом с амбаром, но что-то взволновало говоривших и снова раздался стук копыт, сопровождаемый криками Эдрии.

Монах выбрался из-под накидки и выглянул из кареты. В слабом утреннем свете еще кружились редкие хлопья снега. Он увидел трех всадников, явно Кочевников. Двое из них на весу держали за руки отбивающуюся девушку. Шард еще издалека разразился проклятьями в их адрес, а горбун выскочил со своим мушкетом. Чернозуб повернулся, чтобы разбудить Хонгана, но тот уже накидывал на себя волчью шкуру и надевал шлем с небольшими рогами и металлической окантовкой. Обычно он носил его, только когда был в седле. Чернозуб запустил руку глубоко под обшивку и нащупал оружие Красного Дьякона. Девушка не нашла его.

Чиир Хонган выпрыгнул с другой стороны и, обойдя карету, показался перед всадниками, изрыгая проклятья на наречии Диких Собак с Высоких равнин.

– Во имя своры Диких Собак и их матери приказываю вам, безродные ублюдки, отпустить ее и спешиться! – Чернозуб поднял оружие кардинала, но у него неудержимо тряслись руки.

Третий Кочевник, не занятый возней с девушкой, вскинул мушкет, присмотрелся к Медвежонку и бросил оружие. Остальные опустили девушку на землю, и она тут же убежала. Всадники неторопливо спешились, и их предводитель опустился на колени перед подходившим Хонганом.

Теперь он объяснялся на наречии Хонгана.

– Потомок Маленького Медведя, господин наш Дневной Девы, мы и не собирались обижать ее. Мы увидели этих коров и решили, что они наши. Мы всего лишь подурачились с девушкой.

– Всего лишь подурачились, решив слегка изнасиловать ее. Извинитесь – и чтобы ноги вашей тут не было. Сейчас же! Вы знаете, что эти прирученные коровы не принадлежат вам. Вы безродные ублюдки! Ездите на лошадях без клейма. Я слышал, как вы говорили на языке Кузнечиков, так что вы не из этих мест. Никогда впредь не приближайтесь к этим людям; они «Дети Папы», у которого есть договор со свободными племенами.

Посетители немедленно подчинились и исчезли. Весь этот инцидент длился не более пяти минут, но Чернозуб не мог прийти в себя от изумления. Он выкарабкался из кареты. Чиир Осле Хонган стоял, прислонившись к козлам, и рассеянно смотрел вслед всадникам, которые сквозь снежные заносы скакали к главной дороге.

– Они разбойники из Кузнечиков, но они знали тебя! Кто ты? – изумленно спросил Чернозуб. Кочевник улыбнулся ему.

– Мое имя ты знаешь.

– То, которым они называли тебя?

– Гоподином Дневной Девы? Разве ты никогда не слышал его?

– Конечно, не слышал. Так называется твой род.

– Или порой род дяди.

– Но эти безродные сразу же узнали тебя. Ночью мне снился король Кочевников. Хонган засмеялся.

– Я не король, Нимми. Пока еще не король. Они не меня узнали. А вот это, – он коснулся металлического орнамента на передней части шлема. – Клан моей матери, – он улыбнулся Чернозубу, – Нимми, меня зовут Святой Сумасшедший из рода Маленького Медведя по материнской линии. Произнеси это на языке Зайцев.

– Чиир Хонненген. Но на Заячьем это означает Сумасшедший Волшебник.

– Только фамилию. Как она звучит?

– Хоннейген? Ханнеган?

– Именно так. Мы двоюродные братья, – насмешливо сказал Кочевник. – Никому не говори и никогда не вспоминай, как это звучит на Заячьем.

Со стороны дома Шарда появился кардинал Коричневый Пони, и Чиир Хонган пошел ему навстречу, чтобы рассказать об инциденте. Чернозуб задумался, не подшучивал ли над ним Кочевник. Он слышал намеки, что правящая династия происходила из Кочевников, но так как Боэдуллус об этом не упоминал, должно быть, корни происхождения крылись в недавних столетиях. По крайней мере, теперь он знал, что по материнской линии Хонган происходит из могущественного рода. Его собственная семья, переселенная на фермы, не имела герба, и он никогда не изучал геральдику равнин. Его интерес к Кочевнику подстегивала и тесная дружба последнего с отцом и-Лейденом, который называл его «медвежьим детенышем». Часто, когда Кочевник правил каретой, священник ехал верхом рядом с ним, и их разговоры носили личный характер. Они были хорошо знакомы еще на равнинах. Из подслушанных отрывков разговоров он сделал вывод, что и-Лейден в прошлом был учителем Кочевника, но ныне без особого приглашения не хочет больше играть эту роль, пусть даже не опасается, что выросший и поумневший ученик рассмеется ему в лицо.

Чернозуб отправился искать свою г'тару и четки в амбаре, который был наполовину скрыт склоном холма. Эдрии не было видно, но он слышал приглушенный звук струн, которые кто-то дергал. Пол в амбаре был каменным, а из-под закрытой задней двери по желобку струился ручеек талой воды, который наполнял корыто у внешней стены. Над дверью высился сеновал. Открыв дверь, он очутился перед выкопанным погребом, заполненным почти пустыми бочками, в которых хранились сморщенные репы, тыквы и немного проросшего картофеля – остатки прошлогоднего урожая. На полках стояли банки с консервированными фруктами – где только они выросли? Кроме того, тут было еще три бочонка, какой-то сельский инвентарь и куча соломы, которой перекладывали овощи. Никого не было видно. Он решил уходить, но едва он тронулся с места, как с сеновала спрыгнула Эдрия, преградив ему дорогу. Взглянув на нее, Нимми сделал шаг назад. Несмотря на погоду, она обошлась лишь короткой кожаной юбкой, ослепительной улыбкой и его четками, которые висели у нее на шее, как ожерелье.

Нимми попятился.

– А г-г-где г'тара?

– На сеновале. Там куда удобнее. Можно зарыться в сено. Пошли туда.

– Тут теплее, чем снаружи.

– Ну и ладно, – она закрыла за собой дверь, оставив их обоих в непроглядной темноте.

– У тебя есть лампа или свечка?

Она засмеялась, и Нимми почувствовал ее руки, скользившие по телу.

– А ты разве не можешь видеть в темноте? Я могу.

– Нет. Прошу тебя… Как ты можешь? Она отдернула руки.

– Что могу?

– Видеть в темноте.

– Я ведь из джинов, ты знаешь. Кое-кто из нас это умеет. Хотя не по-настоящему. Просто я знаю, где нахожусь. Но я вижу и ореол вокруг тебя. Ты один из нас.

– Из кого – из вас?

– Ты джин с ореолом.

– Я не… – он запнулся, услышав в темноте, как зашуршала ее юбка, потом стук кремня о кресало и увидел вспыхнувшую искру. Искра блеснула еще несколько раз, после чего Эдрия раздула трут и запалила сальный фитиль. Нимми слегка расслабился. Она сняла с полки две глиняные кружки и повернула кран одного из бочонков.

– Давай пропустим по стаканчику вишневого вина.

– В общем-то я не испытываю жажды.

– Да не в жажде дело, глупый. Это для того, чтобы запьянеть.

– Я не испытываю к этому склонности.

Она вручила ему кружку и присела на солому.

– Моя г'тара…

– Ах да, в самом деле. Подожди. Я принесу ее.

Пока Эдрии не было, Нимми, нервничая, сделал глоток вина. Оно было крепким и сладким, пахло смолой, и он тут же расслабился. Эдрия вернулась с его г'тарой, но, когда он потянулся за ней, отвела руку.

– Ты должен сыграть для меня. Он вздохнул.

– Хорошо. Но только один раз. Что тебе сыграть?

– «Налей мне, брат, еще одну, а потом пойдем ко дну». Нимми наполнил кружку и протянул ей.

– Да это же название песни, глупый.

– Я ее не знаю.

– Ну просто сыграй что-нибудь, – Эдрия шлепнулась на солому. При свете свечи он видел, что под юбочкой у нее не было никакой одежды. Но что-то показалось ему странным. Он видел девочек в этом виде, только когда был ребенком, но такого не мог припомнить. Он посмотрел на нее, на г'тару, на кружку с вином, которую держал в руке, на свечу. Допив вино, он снова наполнил кружку.

– Сыграй какую-нибудь любовную песню.

Нимми сделал еще один глоток, отставил кружку и начал настраивать струны. Он не знал ни одной любовной песни и поэтому запел начальные строки четвертой эклоги Вергилия, которые сам положил на музыку. Когда он дошел до слов о страданиях Девственницы, Эдрия легонько выдохнула, затушив тем не менее вздохом свечу, стоявшую в шести футах от них. Чернозуб испуганно остановился.

– Налей еще вина и иди сюда.

Нимми услышал, как плеснулось вино в чашках, и только тогда понял, что сам наливает его.

– Выпей, – сказала она.

– Как мне отсюда выбраться?

– Тебе придется найти замочную скважину. А она очень маленькая.

Чернозуб стал шарить около дверей.

– Вот сюда, – Эдрия дернула его за рукав, и он успел отпить вина прежде, чем разлил его, после чего оказался распростертым рядом с ней в темноте.

– Где ключ?

– Прямо здесь, – она схватила то, что стиснула в руках при первой их встрече. Он не испытывал желания сопротивляться.

Они прижались друг к другу, но после неловких стараний он сказал:

– Не входит!

– Знаю. Хирург сделал мне так, что ничего не получится, но все равно приятно, не правда ли?

– Не очень.

Она всхлипнула.

– Я тебе не нравлюсь!

– Нет, нравишься, но все равно не входит.

– Все будет хорошо, – фыркнула она и, шурша соломой, опустилась пониже.

После истории с Торрильдо в подвале Чернозуб уже не испытывал такого изумления. Опьянев, он боялся лишь, что сейчас из чулана с метлами вылетит кардинал Коричневый Пони и заорет: «Ага! Попались!» Но ничего подобного не случилось.

Когда он, расставшись с невинностью, вылез из амбара, улыбающаяся Эдрия (semper virgo[11]), крутя в руках его четки, с сеновала смотрела, как он залезал в карету и устраивался на подстилке. Выражение «противно натуре» продолжало со всей болезненностью напоминать о себе. Никогда еще он не был таким пьяным.

– Черт бы побрал эту ведьму! – прошептал он, проснувшись, но тут же поежился от этих слов. – Ведьма живет во мне! – быстро поправился он. – Помоги мне, святой Айзек Эдуард Лейбовиц! Мой покровитель, я должен был думать, прежде чем заходить в этот амбар. Молись за меня! Я рад, что она украла мои вещи. Это дало мне повод пойти к ней, делая вид, что я разгневан. То, что она стащила, я должен был сам подарить ей. Теперь я это понимаю. Почему я не осознавал этого раньше? Понимал ли я смысл того, чем занимался и с Торрильдо? То был я или живущий во мне дьявол. Святой Лейбовиц, заступись за меня!

Как Чернозуб ни гневался, но он влюбился. Его сексуальность всегда была для него тайной. Он раздумывал над причинами своей глубокой привязанности к Торрильдо, единственного среди всех прочих, которые были его друзьями в аббатстве. В его эротических снах куда чаще появлялись огромные ягодицы, чем огромные груди, но теперь его внезапно потрясла девушка, и у него не оставалось никаких сомнений, что он поражен самой сильной любовью, которую когда-либо испытывал, если не считать любви к сердцу Девы, – кощунственное сравнение, но оно было истиной. Или же в нем сказывалась и похоть?

Несмотря на их свидание в амбаре, в течение последующих дней Эдрия отвечала на его влюбленные взгляды лишь самодовольными ухмылками и отрицательно качала хорошенькой головкой. Чернозуб понимал, что она имела в виду. Она, отмеченная печатью проклятья, не имела права блудить ни с кем вне пределов долины. Наказанием могло быть увечье или смерть. Она воспользовалась представившимся случаем, чтобы соблазнить его. Но то, чем они занимались в амбаре, было всего лишь любовными играми, не противоречащими основным законам этого народа. Конечно, если не говорить о нарушенных обетах Чернозуба. Она это понимала. В завершение она поддразнивала его тем, с какой легкостью она одержала верх над его обетами. Он знал, что все так же привержен им, и если один раз сбился с пути, это не повод, чтобы снова отступить от них. Но без дополнительного хирургического вмешательства Эдрия была не способна к нормальному физическому соитию. Отец сделал это с ней, еще когда она была ребенком, наверное, опасаясь, что кто-то, такой как Кортус или Барло, изнасилует ее. Святая Богоматерь, смилуйся над нами.

Никто не видел их в амбаре, но пульсация чувственности, исходившая от девушки и монаха, стоило им оказаться рядом, не ускользнула от внимания кардинала. Красный Дьякон застал Чернозуба одного, когда тот привязывал узлы к задку кареты, готовясь к отбытию.

– Пришло время поговорить, Нимми. Прости, Чернозуб. Я слышал, как Хонган называет тебя Нимми, и это имя подходит тебе. Как ты хочешь, чтобы тебя называли?

Чернозуб пожал плечами.

– Я расстался со старой жизнью. Столь же легко я могу расстаться и со старым именем. Неважно.

– Хорошо, брат Нимми. Только не расставайся со своим обетом послушания. Напоминаю тебе, что Эдрия – джин. Находясь здесь, очень внимательно контролируй себя. Скажу лишь, что Шард не первым появился здесь как беглец из долины. Это длится годами. Место здесь представляет собой нечто большее, чем то, каким оно кажется, и в Эдрии есть гораздо больше, чем то, что видно на первый взгляд.

– Я начинаю догадываться, милорд.

– Специально ты не захочешь встреч с ней. Если когда-нибудь случайно увидишь Эдрию в Валане, избегай ее, – Красный Дьякон строго смотрел на Чернозуба. – Это не имеет ничего общего с твоим обетом целомудрия, но пусть и он поможет тебе. Там, высоко в холмах, скрывается большая колония джинов, но пусть они не догадываются, что ты знаешь о ней. Они настолько боятся нас, что могут стать опасными.

– Да.

– Есть кое-что еще, Ниммн. Чиир Осле Хонган, как ты узнал от этих разбойников, – важная личность среди своего народа, но тебе знать об этом не стоило бы. В Валане об этом не знают. Так что я должен просить тебя о молчании. Есть необходимость хранить тайну. Он посол при мне, прибывший с равнин, но ты никому не должен говорить об этом. Он всего лишь нанятый мной возница.

– Понимаю, милорд.

– Есть и другая проблема – с отцом и-Лейденом. У меня нет необходимости читать у тебя в мозгу, чтобы увидеть, с каким любопытством ты относишься к нему. О нем ты тоже должен молчать. Для этого путешествия он отрастил бороду, чтобы его никто не узнал. Я подсадил его в сорока милях к югу от Валаны и там же высажу, что вызовет у тебя новый прилив любопытства. Даже мой друг преосвященный Джарад не знает, кто он такой. Путешественникам я объясняю, что он просто пассажир, которого я взялся подвезти. Ты знаешь, что я представил его преосвященному Джараду как моего временного секретаря. Но хватит об этом. Ты не должен никому упоминать о нем. Если ты встретишь его в Валане без бороды, не пытайся узнать его. Во всяком случае, его зовут не и-Лейден. Ты будешь хранить полное молчание относительно этих двух людей.

– Я немало попрактиковался в молчании, милорд.