Фактор фуры

- Лет двадцать.

- Ну ты-то… - Он издевательски перекосился. - Какого хера ты-то так лоханулся?.. - отвернулся, резко вскинул бутылку ко рту, закашлялся.

Что мне было ему ответить? Я вышел в кухню. Прямое утреннее солнце подчеркивало безобразие треснутого, грязного оконного стекла, настольного натюрморта с засохшими остатками жратвы, тараканами, напильником и ворохом мятых рублей. Можно, конечно, не верить никому, привыкнуть к готтентотской морали, практике Дарвина и повсеместным уголовным порядкам. Можно. Приходится. Но всегда есть… ДОЛЖНЫ БЫТЬ… несколько человек, пусть один-два… если не верить которым, ДАЖЕ ИМ не верить - то зачем тогда вообще все?..

Со двора выползал чудом поместившийся в безбожно разбитую дорожку джип «хаммер». У подъезда соседней хрущобы назревала драка между бухими в хлам лысобритыми дегенератами в спортивных штанах.

- Ну че, значит, останешься?

Я обернулся. Глебов застегивал рубашку, путаясь в пальцах, но - энергично и даже остервенело. В «ПолиГраф» мы его сманили из «Таргета», державшего примерно две трети губернского рекламного рынка, - Глебыч был у них главным мотором и генератором, но так и не сделался совладельцем, оставался наемником на жалованье - хорошем, но не более того. Мы не могли предложить ему таких денег - зато предлагали перспективу. Так что в данном случае фраера сгубила не жадность, а тщеславие…

- И тебе советую. - Я достал сигареты.

- Не, - он дико оскалился, зашторил ширинку, - хрена. Хрена! Ты как знаешь, а я, блин, жить хочу… Я, блин, сваливаю, на хрен…

- Ты подумал? - Я не чувствовал себя в силах спорить, что-то доказывать - я и сам не был ни в чем уверен.

- Че тут думать? - Он смотрел на меня, набычась, мутными своими шарами и вдруг заорал: - Чего тут еще, на хрен, думать?!

glbox@yandex. com

«Глебыч, привет. Это Касимов. Как у тебя? Я сам сейчас в отъезде - завербовался в одну контору, как ни странно, научную: не пойму только, лаборантом или лабораторной крысой. Задание, впрочем, не пыльное - ездить по Европам, собирать информацию. Я, собственно, чего. Дома какие-то странные варки. Мне позвонили сегодня - говорят, по мою душу приходили пацаны - судя по всему, от Калины. То ли ничего не кончилось, то ли началось по новой. Ответь по возможности сразу, все ли ОК. С наилучшими - ЮК».

Собственно, для того мне мобилу - с выходом в Nет - и выдали: подрубив ее к ноутбуку, я слал «мылом» свои отчеты на университетский корпоративный сервер с пропиской uk. Отчитываться я был обязан раз в два дня. С такой техникой проблем действительно не возникало: разложился где угодно, хоть на скамейке, хоть в кабаке, - и отрабатываешь казенное содержание. Ну, или вот так - по личной надобности…

Кабак (под названием Sholarhio. Oyzepi Kouklis) находился в Плаке, туристическом райончике у подножия Акрополя. Внутри потертое темное дерево, на стенах - старые семейные фотографии, какие-то девочки-близняшки в рамочках; надпись утверждала, что заведение существует с 1935 года. Я сел на приподнятой веранде, у деревянных перил, с видом на двухэтажную бежевую улочку и пустырь, который вполне мог оказаться археологическим раскопом. С края навеса стекали виноградные лозы.

Не успел я приземлиться, как пожилой грек - хозяин? - выволок громадный поднос, уставленный разнообразнейшей снедью: выбирай. Какая-то у них тут была скидочная система (плати один раз и звони до отвала: супер-дупер) - поднявшаяся на веранду за мной молодая пара нагребла полподноса. Я вообще есть не хотел - приземлился здесь, только чтоб «мыло» отправить да холодненькой рецины дернуть, - но уж так аппетитно эти тарелочки выглядели, что одну я таки подцепил: ломтики жареной свинины. Грек поразился скудости выбора - и мне самому как-то неловко стало… Впрочем, потом он все равно (или в укор?) притаранил дармовой кекс. Невозможно не объедаться в этой стране…

- Excuse me… Do You speak English?

Надо мной, лучезарно скалясь, стоял молодой парень - сосед по веранде, тот самый, что с девицей и хорошим аппетитом.

- A little bit…

- Could I please use Your e-mail. - Он осторожно кивнул на лаптоп, лежавший на столике открытым и с подрубленной мобилой. - I have to send a letter urgentlу.

- Sure. No problem. - Я, несколько стыдясь корявости и акцента (английский парня был, насколько я мог оценить, как у диктора Би-Би-Си), развернул Compaq к тому экраном.

- Thanks a lot.

Был он наверняка (парень, в смысле) тоже «пингвином», туристом - но смотрелся, смотрелся: высокий, тонкокостный, гармонично мускулистый… кондиций мужской модели. С соответствующей репой. И лыбой-фотовспышкой. Полыхнув еще раз, он бодро придвинул стул, уселся. Уставился в дисплей - над чем-то задумавшись.

- I’ll show You how to switch to the Latin alphabet, - сообразил я.

- Э-э… Да мне, в общем, переключаться и не надо. - Он снова «поляроидно» осклабился над крышкой ноутбука. Протянул ладонь: - Антон.

Я удивился. На русского этот Антон не походил совершенно. По крайней мере, на тех русских, кого я пока наблюдал в своем недолгом, но познавательном вояже. Типичный соотечественник на выезде распознается довольно просто и выглядит довольно отвратно - свинообразный жлоб с настороженно-развязной повадкой и выражением постоянного недовольства на приторможенно-агрессивном табло. Мой же случайный знакомец был улыбчив, стремителен, общителен - причем без малейшей навязчивости и развязности. Я глазом не успел моргнуть, как мы познакомились, разговорились, и тут же он зазвал к столику свою девицу - жену. Жена, невысокая, симпатичная, звалась Майей и была еще, наверное, помоложе мужа - лет эдак двадцати пяти.

Разумеется, cупруги Шатурины оказались москвичами. Разумеется, он был медиа-дизайнером, она - пиарщицей в неназванной, но, как можно было догадаться, большой и крутой конторе. Болтаются по Греции на вакациях. Пять дней провели в Афинах, облазили положенные достопримечательности, накупались в море (в получасе езды от центра тут имеются пляжи, я и не знал), собираются на острова - непосредственно завтра.

Я испытывал противоречивые ощущения. С одной стороны, никуда было не деться от подразумеваемых эмоций провинциала из депрессивной, бандитской, загаженной в экологическом и бытовом смыслах дыры - по отношению к жителям самовлюбленной зажравшейся паразитической столицы, тридцатипятилетнего брюзги - к золотой молодежи, человека пусть не физического, но тяжелого, упорного и бесполезного труда - к людям, занимающимся непонятно чем (муравья к стрекозам)… С другой стороны - ни малейшего снобизма в ребятах не чувствовалось, были они совсем не глупы, обаятельны и в своей общительности, кажется, совершенно искренни.

Антон послал письмо, мы премило потрепались, за трепотней покинули кабак и отправились шляться по Плаке - без особой цели, с ленивым заходом в сувенирные лавки. Перешли на «ты». Обменялись впечатлениями от Греции (все мы были тут впервые и все - в восторге). Обсудили греков и их отличие от турок: Антон в Турцию тоже ездил и тоже полагал разницу очевидной - греки-то (постановили мы) вполне европейцы и являют как раз привлекательные европейские качества: спокойную доброжелательность при подчеркнутом уважении к privacy, плюс средиземноморская легкость и жизнелюбие… и по-английски понимают куда лучше… и девицы тут не в пример товарнее (шкодливый взгляд на жену, страшные глаза в ответ). Я не преминул удивить собеседников своей текущей работой (мне показалось даже, они мне не очень поверили… ну да пусть думают, что я резидент-нелегал).

В какой-то момент мы оказались в винной лавке. Из ряда полок выпирали днища горизонтально лежащих бочек, оснащенные краниками. Родилась идея продегустировать разливного вина. Тут как раз в двух шагах отличный парчок.

Парчок был не абы какой - «Национальный сад» (что меж руинами храма Зевса Олимпийского и зданием парламента), но уютных скамеек посреди буйной зелени в нем хватало. Разговор логичным образом пошел об алкоголе. Я и Антон наконец разрешили давний вопрос - в свое время мы со Славкой были правы оба: просто ракия греческая и ракия турецкая - две разные вещи. В Греции она именно виноградная (на бутылках завлекательно пишут «цикутия» - Tsikoudia). Анисовка же греческая именуется «узо» - и, кстати, будет поприятнее, потоньше турецкого аналога…

- Погоди, а ты как ее пил? - уточнил Антон.

- То есть? Ртом…

- Неразбавленной?.. - Он заржал. - Они ж, местные, ее только с водой пьют.

- Бавить водку, - пожал я плечами, - такое точно только турку в голову придет…

Антон вообще был явный не дурак почесать языком, Майя больше помалкивала. У меня сложилось впечатление, что они во всем как-то уравновешивают друг друга, являя (по крайней мере, на первый взгляд) близкий к идеалу баланс. Даже внешне: он - экспансивный, смазливый на грани слащавости, она - немногословная, слегка экстравагантная, не то чтоб красавица - «на любителя».

(Девушка Майя. Очень коротко - не налысо, но во втором приближении - стриженная, с выбеленной пушистой травкой на голове, что делает выразительнее чуть простоватое лицо с мелкими чертами и темными большими глазами. Не вполне в моем вкусе, но не лишена определенного шарма - зато совсем, как и супруг, лишена понтов.)

Вечерело и даже темнело. Между деревьев ломаными непредсказуемыми траекториями носились летучие мыши. Слитно грохотали цикады. У ребят с утра парум. Куда именно? На Санторин. Азартная «телега» Антона про красоты острова Санторин (где он сам, впрочем, пока не был).

- А поехали с нами, - сказала вдруг Майя.

- Я? - это было неожиданно. По немногословию девицы я было решил, что моя компания представляет интерес скорее для Антона.

- Ты же говоришь, тебе надо выбирать следующий пункт максимально спонтанно… - Она улыбнулась поверх пластикового стаканчика не то заговорщицки, не то провоцирующе.

- Логично, - говорю. - И откуда вы плывете?

- Из Пирея, естественно. Ну, ты в курсе - двадцать минут отсюда на метро.

Мое электронное письмо Глебову вернулось с пометкой, что по указанному адресу доставлено оно быть не может. Тоже непонятно… Адрес оставался в моем мейл-боксе - значит, что-то произошло с почтовым ящиком Димона. Изничтожили? Кто и зачем?..

Еще вот - мессидж в левой кодировке: набор кириллических букв, прописных и строчных вперемешку. Адрес - нет, не знаю такого… «яхушный» - на «точка ком» (не с него ли пару дней тому - в Стамбуле я еще был - пришла тоже какая-то каббалистика? все равно я ее тогда стер…). Бессмысленно попялившись на экран ноутбука, я вышел с сигаретой на балкончик.

После дневного пекла даже сейчас не чувствовалось особой свежести. И Акрополь, и Ликабет были подсвечены. Афины лежали хрестоматийным морем огней - их густая мелкая россыпь студенисто вздрагивала в восходящих токах: город отдавал тепло. В квартале от меня шумел бессонный променад, долетали звуки попсы и мотороллеров. Совершенно невозможно было уместить в голове, что все это существует на одной планете с родным областным центром, его вице-мэрами и бандюками, ЧОПами и СОБРами, помойками и алкашницами.

Не возвращаться, всплыло вдруг, искусительно щекоча. Никогда. Двинуть на остров Санторин, на остров Кипр, Сицилию, Корсику, Капри, Ибицу. Срубить с экспериментаторов свои две штуки. Закопать этот чертов краснорожий паспорт. Наняться нелегально на какую-нибудь низкооплачиваемую работу - чтоб только на «цикутию» хватало. Жить в такой вот стране, где не бывает снега, поплевывать в Средиземное море. Обучиться балакать по-ихнему, завести себе какую-нибудь непритязательную гречанку.

И ни о чем не вспоминать.

8

Чем меня москвичи всерьез подкупили - это полным отсутствием такой типичной и такой жлобской черты хоть сколь-нибудь имущей российской публики: повышенной трепетности к градациям престижа и комфорта. Не сомневаюсь, что с деньгами у семейства Шатуриных никаких проблем не было и не предвиделось - и однако же их нимало не парило плыть по-простому, на открытой палубе (под навесом), на деревянной скамеечке, в толпе неприхотливой хипповатой молодежи. Уверен, им и в голову не приходило о таких вещах вообще задумываться (не говоря париться).

Молодежь, по-моему, по большей части была местная, греческая, хотя хватало и всяко-разных иных юных европутешественников. На фоне последних Шатурины совершенно не выделялись - и это мне тоже нравилось. Как подтверждение того, что принадлежность к злосчастной нашей нации сама по себе еще не определяет ни облика, ни манер.

Я-то от окружающих отличался. Если не видом - то возрастом. Среди всех этих загорелых, полуголых, галдящих, ржущих, жрущих бургеры из палубного фаст-фуда (но почти не курящих и совершенно не пьющих - только колу да минералку) были, веcтимо, кто постарше и кто помладше - но подобных мне, то есть сильно за тридцать, я не заметил ни одного. Подобные мне путешествуют - если вообще путешествуют - не так и не тут. Если же не путешествуют - то, скорее всего, это им больше не грозит, никогда…

Я вдруг почувствовал себя старым хреном - возможно, впервые в жизни. Я не кокетничал сам с собой - просто глядя на моих москвичей, на прочих соседей, ОКАЗАВШИСЬ НА ИХ ТЕРРИТОРИИ, я отдал наконец себе отчет, что уже прошел некую point of no return. Некий рубеж, может быть, главный в жизни, на пути к которому ты разгоняешься, а минуя его - используешь набранную инерцию… Славка некогда про это рассуждал: что-то насчет того, что каждый человек - он как ракета-носитель, в молодости пытается преодолеть гравитацию. Если смог набрать хотя бы первую космическую лет до тридцати - вышел на орбиту, будешь крутиться уже там… не смог - грохнешься на землю.

На скамеечке напротив нас кучерявая гречанка уткнулась в сборник статей Умберто Эко. Чуть в стороне, вокруг оранжевого сундука со спассредствами расположилась компания спортивных-мускулистых. Один там у них был особо фактурен - черноволосый, жилистый, белозубо-хищноватый, эдакий конкистадор; на бедре - толстый шрам, на шее - еще один, левая рука, явно сломанная (уже не в лубке, но еще в какой-то защитной перчатке с обрезанными пальцами), висела мертво, пальцы не шевелились; на груди - деревянное ожерелье и оправленный в бронзу ярко-синий камень. Фактурный этот ловко запрыгнул на спасательный сундук, принялся резаться со своими в нарды.

…Я знал, что я не вышел на орбиту. Мне было тридцать пять, и за душой у меня не осталось ничего. Во всех смыслах. Только что я лишился всего своего имущества. Еще раньше я потерял единственную женщину, которая способна была и хотела со мной жить - хоть всю жизнь. Ни одно дело из тех, что я пытался организовать, не смогло продержаться долго, оставшись чем-то достойным и пристойным. А декларированное намерение всегда играть по правилам - в стране, где правил не существует, - обернулось фактически бегством из страны…

- Че-то ты, я смотрю, совсем загрустил. - Девушка Майя облокотилась рядом со мной на ограждение, перегнулась вниз, глядя на отваливающиеся далеко внизу от синего борта еще более синие волны. Тонкая загорелая ее шея контрастировала с высветленными волосами, на границе темнела продолговатая глубокая подзатылочная впадинка.

У девушки была забавная - неожиданная для продвинутой москвички - черта: пробивающиеся временами в речи малороссийские смягчения, вроде фрикативного «г».

Цвет Эгейского моря - неправдоподобно-беспримесный, спектральный, эталонный. На этом ультрамариновом фоне - широкая голубовато-белесая полоса кильватерного следа с кишащими пенными зигзагами. Едва шевелится сине-белый флаг. Многопалубный паром «Экспресс Посейдон» ползет (отнюдь не со скоростью экспресса) мимо островов, островков, просто торчащих из воды камней - хоть какая-нибудь суша все время в поле зрения: то по одну, то по другую руку, чаще по обе. Коричневатые голые горы, иногда - белые городки.

Остановка, опять остановка. На островах побольше - зеленовато-бурых, полого-гористых. Белые дома вокруг гаваней, у причалов - толковище лодок-катеров-яхточек. На одном из островов по гребню холма в ряд стояли круглого сечения белые же башенки-пеньки, нечто среднее меж ветряными мельницами и радарами - с громадными, как бы велосипедными, колесами: обод (окружность), спицы (радиусы), крупная сетка.

Это было странно, и я извлек фотоаппарат. Потом привычно открыл «Компак». Шатурины поглядывали на меня с любопытством. Снова завязался разговор об эксперименте.

- Математическое моделирование в социологии, в конфликтологии… - переспросил Антон. - Это что-то вроде того, что делал Руммель?

Фамилию эту я уже слышал - доцент Латышев, кажется, ее в какой-то связи поминал.

- Просто у меня один знакомый есть, политолог, - он про это рассказывал. - Антон улыбался, как бы извиняясь (я, конечно, чуток выпендриваюсь эрудицией, понимаю, что вы это понимаете, и прошу простить сию маленькую миленькую слабость). - Такие вещи сейчас страшно модны. «Катастрофическая конфликтология», по-своему наследующая известной «теории катастроф»… У этих типов выходит, что общественные конфликты с массовыми убийствами сродни физическим процессам. И моделируемы почти как физические процессы. К социологии они применяют аппарат, позаимствованный из теоретической физики, математики, «теории нестабильных систем», из Гейзенберга с его «принципом неопределенности», из Ильи Пригожина… Пользуются математической статистикой для анализа конфликтов. На компах прокачивают реальные и гипотетические столкновения, войнушки. Выстраивают двухмерные, трехмерные графики, схемы…

Черт, что же Латышев мой про это рассказывал? Как-то пропустил в свое время мимо ушей… Я подумал, что у меня тоже есть знакомый, который должен про такие штуки знать, - Виталик Митревич, политический журналист, эссеист, колумнист эт сетера, съевший в социологии питомник служебных собак. Он уже больше года жил в Москве - впрочем, электронный Виталькин адрес у меня вроде имелся…

Но когда Антон помянул катастрофизм, мне невпопад, хотя и по понятной ассоциации, вспомнилась зловещенькая папочка из стамбульского отеля - я тут же изложил ребятам эту историю.

- Они тебе ее в номер сунули? - удивился Антон.

- Решили, что я ее за завтраком забыл.

- Вообще логичнее было у портье оставить…

- Подкинули? - подмигнула Майя.

- На что намекали? - Я подмигнул в ответ.

- Что там было - самые пафосные технологические объекты, которые громче всего навернулись?.. - Майя.

- Видимо, - хмыкнул Антон, - на вред излишних понтов.

«Cувлаки» - шашлык, «кефтедес» - тефтели… Мы обедали в столовке - в помещении палубой ниже, пополняя кулинарный словарь. Антон пошел за еще одной маленькой бутылочкой красного. Майя вдруг пнула меня ногой под столом. Я поднял голову.

- Юр… осторожно обернись… не сейчас, чуть погодя… - вполголоса произнесла она, вроде бы целиком поглощенная процессом капанья на огрызок хлеба оливкового масла, что вместе с винным уксусом всегда стоит тут в пузырьках на столах. - За твоим левым плечом, в другом конце зала… мужик… Вон за тем крайним столиком…

Я, ничего не понимая, сделал, как она велела. Не сразу нашел взглядом «мужика». Тот сидел в отдалении, к нам боком. На нас не смотрел. Брюнет, моих плюс-минус лет.

- Вспомни, - тихо попросила Майя, когда я снова повернулся к ней. - Вчера. Вечером. В кабаке. Это же он терся неподалеку…

Я стал честно вспоминать. Вчерашний вечер, уже темно. Мы садимся ужинать в открытом ресторанчике - столики прямо на уличном тротуаре. Двигаем друг другу тарелки с тремя разными видами рыбы - пробовать. Майя, в которую уже не лезет, кормит котов, живущих тут при каждом заведении… Мужика - мужика не помню. Я отрицательно покачал головой.

- Ладно, - тихо и, как мне показалось, с досадой отрезала она. Обернулась, увидела приближающегося мужа, быстро добавила: - Только Антону не говори…

Я остался недоумевать, что бы все это значило. Паранойя? Н-ну даже предположим, что был там вчера этот кент… Мало ли, действительно вторично пересеклись, всякое бывает… Почему не говорить Антону?.. И тут я сообразил, что это же она послала мужа за вином - явно чтоб в его отсутствие спросить у меня про «мужика».

9

Вытянувшийся полукольцом Санторин, относительно пологий по внешнему краю и головокружительно обрывистый по внутреннему, настолько узок, что с крыш домов Фиры, главного городка острова, видно море по обе его стороны. Вулканический островок Неа-Каме-ни - каменная груда точно посреди бухты - чернеет в прорезях белой фигурной колокольни…

Колокольни на острове разные, а вот церкви совершенно однотипные: как и всё прочее, беленые, с идентичной формы почти всегда синим куполом - отличаются они лишь размерами. Одна находилась буквально в шаге от моей виллы Фиростефани - по утрам колокол не давал спать. С балкона я видел, как едущий на черной «ямахе» (подо мной была дорога) с девкой за спиной мачо широко перекрестился на эту церковь прямо на ходу… Навстречу гнал караван разноцветных открытых джипов «судзуки», рентованных, набитых оттягивающимся молодняком, - Шатурины недаром сюда заехали: Санторин явно считался «тусовым» местом.

Москвичи-то забронировали номер заранее - но их гостиница (тоже вилла) была, во-первых, переполнена, во-вторых - явно дороже, чем хотелось бы Латышеву. Впрочем, долго искать постой мне не пришлось - на Фиростефани я заселился (по божеской цене) один в двухместную вроде бы комнату, где стояло целых три кровати. До Шатуриных отсюда было пять минут ходу, и с балкона просматривались их хоромы с бассейном во дворе (последний заставил меня вспомнить одного знакомого, что провел как-то десять дней в бунгало на Тенерифе - в течение которых купался ТОЛЬКО в бассейне).

Мы купались на пляже Камари, куда ходили почему-то громадные междугородние «Неопланы» (хотя езды было всего минут пятнадцать). По левую сторону черного галечного пляжа далеко в море вдавался каменистый мыс, по правую еще чуть дальше - высокая горбатая скала. Я попытался доплыть до оконечности хоть чего-нибудь - и не преуспел: с берега это выглядело проще. Хотя ко мне все равно в какой-то момент подошла спасательная моторка - они тут, понимаешь, не привыкли, что среди коптящихся на лежаках и плещущихся на мелководье попадется некто, умеющий плавать… «А ты говорил, на пляже не был двадцать лет», - прищурилась Майя «На заре туманной юности, - говорю, приосанясь, - я сам у нас на речке спасателем работал. А плавать научился еще в детстве - зря, что ли, на большой реке рос».

Антон плавал если и хуже меня, то ненамного; Майя - почти не умела. Физическое совершенство медиа-дизайнера Шатурина, явленное в голом виде (на тренажерах, вестимо, заработанное), абсолютностью своей вызывало уже почти раздражение; фигура его пиар-супруги допускала некоторые нарекания - худая, крепенькая, в меру женственная…

Надо сказать, по мере общения с москвичами я убеждался, что ребята - далеко не столь простые позитивные яппи (милые, но элементарные), какими показались сначала. И снобизм им таки не чужд - по крайней мере Антону. Человек воспитанный и со вкусом, он его, конечно, подавлял, причем последовательно и успешно, - но вот само усилие по подавлению при внимательном наблюдении ощущалось. Что-то в его отношении к окружающим (причем неважно, кто именно были эти окружающие) напоминало поведение в Африке белого миссионера, убежденного гуманиста и демократа: постоянно напоминая себе, что дикари-негры - точно такие же люди с точно такими же правами, он знает, что сам-то он - европеец, выпускник двух университетов и потомственный баронет…

А вот девушка Майя пока оставалась для меня сущей загадкой. Я даже не взялся бы утверждать, умна она или все-таки в меру; в ее немногословии больше спокойного расположения - или же некоторого высокомерия; неожиданные (обаятельные, но как бы с подтекстом) ее улыбки - они добродушные или достаточно издевательские… Иногда казалось, что девица она с характером - совершенно, впрочем, беспричинно: вела себя юная пиарщица, при мне во всяком случае, идеальной стэпфордской женой.

Они с мужем вообще демонстрировали семейное согласие, не встреченное мною, возможно, никогда более. При этом, например, почему-то избегали прикасаться друг к другу. Один раз я случайно заметил: Майя взяла Антона за руку - тот бросил на нее быстрый непонятный взгляд и через полминуты ладонь тихонько высвободил… Хотя сие уж точно было не моего ума дело.

Нет, ребята мне нравились, в их компании было легко - и вообще, встретив их, я понял, что как раз общества-то мне в этом халявном турне и не хватало: существо я коллективистское, недаром всю жизнь занимался тем, что сводил людей друг с другом, пытаясь сколотить работоспособный (и заинтересованный в работе) коллектив… На хрена Шатуриным сдался я - вопрос другой.

Я их, похоже, забавлял. Виделся такой продвинутой моделью сибирского валенка, занесенной в неожиданное место с парадоксальной целью… (Впрочем, это было закономерно. Да и вели себя ребята безусловно доброжелательно - обижаться я не помышлял.) Я был им ЛЮБОПЫТЕН. Травил бесконечные байки из эпохи «пингвиньих» туров, эпохи «Инфоматора», эпохи быстрого питания, эпохи автомобильной реставрации. Из медицинского студенчества даже (с обильными вкраплениями аппетитных апокрифов). Про «ПолиГраф» рассказал, опустив ряд деталей.

Поразительно, насколько мало они, жители одной, как ни крути, со мной страны, представляли устройство ее общественных и экономических механизмов. В чем-то москвичи были все-таки безбожно тепличными существами…

- Без отката, - говорил я лекторским тоном, - не делается ничто нигде никогда никак. То есть попробуй - а я посмотрю, как тебе хотя бы дадут кредит. Ну и далее - как ты снимешь помещение, получишь все соответствующие разрешения, пройдешь налоговые проверки, пожарные инспекции… Кто это просто так в России позволит тебе заниматься делом? Да еще не делиться?.. Нет, я-то жил в этом городе всю жизнь и не первую фирму в нем открывал - так что, естественно, знал, к кому идти в мэрию. Есть у нас один вице-мэр… Особенно все это звучало под каракатицу в вине, фирменное блюдо кабака Posidon в центре Фиры («Посидон, выпивон, закусон» - как мы незамысловато шутили) - в полупустом садике, в узорной древесной тени. Вдоль ограждающей садик стены пылилась на земле некая «винтажная» коллекция: затянутые паутиной весы, ржавая швейная машинка а-ля Зингер. В зелени прятались бездействующие по светлому времени лампочки (одна насквозь пробила пальму), штепсели свисали из ветвей. Низко гудела крупнотоннажная насекомая нечисть.

- … этот вице дал нам через свой банк… не на него, конечно, записанный - на супругу… кредит под низкий процент. Понятно, что сумма в бумагах стояла совсем не та, что фигурировала в жизни, но это уже нас не касалось. А еще вице добазарился с Самим - и мы получили карт-бланш на городском ТиВи. Рекламодатели появились почти сразу - им посоветовали, к кому теперь обращаться. То есть к нам. А у «Таргета», который до того был практически монополистом на нашем рекламном рынке (мы у них для начала главного креативщика сманили себе в президенты), скоро нарисовались проблемы - три налоговые проверки подряд, так что им стало не до разборок с новыми конкурентами.

- Так ты у нас малость мафиози? - ухмыльнулся Антон.

- Ни я, ни кто-либо из наших ко всем этим переделам никакого, конечно, отношения не имел. Мне, знаешь, не по чину - на конкурентов налоговую натравливать. Моя задача, как всегда, была - запустить дело.

Свести вместе людей - людей с деньгами и людей с идеями.