Помоги проекту - поделись книгой:
– А вы зря улыбаетесь, молодой человек, – заметив его реакцию, тоже улыбнулся доктор наук.
Улыбнулась и Варвара – Николай Семенович был старше ее спутника лет на десять от силы. Ему было, наверное, немногим за сорок.
– Если вдуматься, то, молясь в православной церкви, обращаясь к Иегове, люди ведь тоже призывают одного из языческих Древних Богов – племенного бога одного кочевого народца козопасов из пустынь Передней Азии…
Майор невольно посмотрел на Стрельцова: не шутит ли тот? Но лицо книжника было сугубо серьезно.
– Ведь он – не кто иной, как тот самый пресловутый Элохим, Эль, Бел, Саваоф, Бел-алла, коему издревле поклонялись в тех краях. Всего лишь один из сонма богов. В конце концов, разве в Библии не сказано о мечте Сатаны «Воссесть в сонме богов»? И поклонялись этому богу иногда весьма и весьма… своеобразно.
Как вспоминает Аристарх Самосский, в Гиераполисе, что в Сирии, неподалеку от святилища Кибелы – кстати, вслушайтесь в имя Ки-БЕЛ-а, – стоял храм Кадэшим, где поклонялись оному богу. И перед его вратами стояло два высоких каменных… хм, фаллоса. В торжественные дни самые высшие жрецы храма поднимались на их вершину, садились в молитвенной позе и возносили молитву за всю Сирию. Ну а за отдельную плату могли помолиться и за жертвователя.
Да что говорить, даже в православной Греции, где вроде бы и храмы никто не рушил, как верещат наши политики в рясах, и православие – государственная религия, и Афон имеется с прочими святынями, существует церковь поклонников древних олимпийских богов, довольно-таки активно требующая своего официального признания. В ней насчитывается под сотню тысяч человек, при том, что в самой стране народу раза в полтора побольше, чем в Москве…
– Да, в самом деле, – неожиданно подтвердила Варвара. – Я что-то про это читала…
«Ну и ну, – подумал слегка озадаченный Савельев, – и как только люди с ума не сходят?!»
Некстати вспомнил шефа – генерала Серебровского, недавно в составе делегации родного ведомства ездившего в Грецию и имевшего там беседу с настоятелем главного афонского монастыря. И вдруг невольно улыбнулся, представив генерала беседующим с каким-нибудь архипастырем церкви Зевса Громовержца, в древней хламиде и лавровым венком на голове.
«Ладно, это не наш околоток, слава Богу».
– Так вот, вернемся к нашей «Книге Семизвездья». Упоминаний о ней не так много – десятка полтора всего наберется, если по совести. Ее автором считается ирландский ученый монах Теобальд, попавший в плен к русским при Александре Невском и прижившийся в Новгороде. Впрочем, он мог ее просто привезти на Русь. А последние сведения гласят, что она находилась в книжном собрании небезызвестного Брюса, которое было замуровано в подвале Сухаревой башни. Потом еще писали, что после ее сноса в тридцатые годы прошлого века оно попало в руки НКВД. Но это писалось, сами понимаете, в какие времена, да еще в газетах не самого лучшего пошиба. – Николай Семенович махнул рукой. – Потом достоверных сведений нет…
Книга подразделялась на две части. Первая – это записи тех, кто владел ею. Например, все того же Елисея Бомелия. Или патриарха Никона – тоже знаковая фигура. Утверждают, что там есть страницы, способные перевернуть наше представление об истории. Кроме того, в ней содержались краткие выписки из не дошедших до нас книг включая, может быть и те, что сгорели вместе с Александрийской библиотекой. Не забывайте: сей манускрипт побывал в руках многих истинных мудрецов.
«Сейчас он вспомнит библиотеку Ивана Грозного», – промелькнуло у завороженно слушавшей Варвары.
– Есть мнение, что именно в ней указано место захоронения знаменитой либереи Ивана Грозного, – сообщил книжник. – Впрочем, эта библиотека – особая история, как и то, почему Иоанну Васильевичу взбрело в ум ее прятать. А вторая часть книги – оригинальный текст Теобальда – это, собственно, и есть высшая магия, точнее, ее раздел, именуемый теургией, – иначе: способами получить в свое распоряжение часть божественной силы. Причем, как говорят те, кто с книгой ознакомился, способы оные доступны даже и обычным людям. Простые и не требующие ничего, вроде кровавых жертв и сверхсложных заклинаний.
– Вот даже как? – невольно почесал нос Савельев.
– Да, именно так, – подтвердил профессор. – И я бы не стал от этого отмахиваться, несмотря на весь мой материализм. Допустим, что может быть проще паровой машины? А сколько времени потребовалось человечеству, чтобы ее придумать? И если на то пошло, первые примитивные паровые машины и даже роботы появились еще в античности, но были забыты… Почему бы и в том, что мы именуем сверхъестественным, не быть таким вот забытым открытиям? По сути, эта книга – итог тысячелетних наблюдений за природой и человечеством…
– Простите, Николай Семенович, – несмело, будто школьница, произнесла Варя. – Вот вы только что сказали, что последние упоминания о «Семизвезднике» связаны с именем Брюса…
– Да-да, – закивал ученый.
– А как же «Девичья игрушка» Баркова? Ведь она была написана через двадцать лет после смерти знаменитого фельдмаршала?
Архивариус посмотрел на девушку так, словно она сказала такую несусветную глупость, что ни в какие ворота не лезла.
– Как вам не стыдно, сударыня? А я вас еще почитал серьезным ученым! Барков! Ха! Это вы «Оду Семи звездам» имеете в виду?
– Угу, – еле слышно произнесла покрасневшая, что маков цвет, Озерская.
– То-то, что «угу», – передразнил профессор. – Несомненная фальшивка! Нет такой оды ни в одном авторитетном списке «Девичьей игрушки»! Не-эт!
Он резко махнул рукой, разрубая невидимый гордиев узел.
– Ну что ж, молодые люди, не смею вас больше задерживать… – Встав, Стрельцов смешно потер руки. – Тем более у меня заседание кафедры. Всего доброго, надеюсь, смог быть вам полезным. Да, – вдруг нахмурился он. – Могу сказать лишь одно: если эта книга действительно имела отношение к смерти Монго, то выходит, в ней есть тайны, которые убивают до сих пор. Это может вам показаться смешным, но я изучаю древние книги не первый год, и поверьте, иногда и впрямь сталкиваюсь с вещами, необъяснимыми с точки зрения здравого смысла… Так называемого…
– По-моему, очень умный дядька, – констатировала Варвара, когда они вышли из подъезда. – Приятно было послушать!
– Так-то оно так, но, кажется, мы даром потратили время, – буркнул Савельев.
«Да уж, – с непонятным раздражением подумал сыщик. – Значит, поклонялись, садясь на каменный фаллос! Каким местом да каким способом садясь – вот еще вопрос!»
– Не дуйтесь, Вадим. Это вам ужасно не идет. Кстати, я живу тут неподалеку. Не хотите заглянуть на чашку кофе? Я ведь вам должна…
Вадим протестующе замахал руками.
– Пойдемте, пойдемте. С Прохором вас познакомлю.
Глава 10.
МОНАХИНИ
Под водочку да соленые огурчики малость отпустило. Хоть и принял немного, больше не для веселия, а здоровья ради. А то совсем невмоготу стало от мыслей.
– Я же поэт! – ожесточенно доказывал Прохору. – Ученый, а не сыскарь! Разумеешь?
– Р-разумею! – соглашался ворон, а сам с неодобрением косился на стакан, которым размахивал его приятель.
– Меня послали сюда не для того, чтобы всякие вздорные слухи проверять, но для пользы отечественной науки. Верно?
– Вер-рно!
– Вот и стану заниматься делом. Шутка ли, четыре монастыря осмотреть. Да в пятый, если получится, нагрянуть.
– Нагр-рянуть!
– Да что ты; словно попугай, заладил?! – озлился поэт.
Тут и Прохор осерчал. Ах, ты, значится, так! Ну погоди же, милок.
– Бр-росай водку жр-рать! – завопил благим матом. – Завтр-ра р-работать!
– Ты чего? – опешил парень, не ожидавший столь предательского удара от вещей птицы.
Ворон, как с ним это частенько случалось, ответил иносказанием. Причем его же, Ивановыми стихами:
– Ты думаешь, надобно-таки начать с Покровской обители? – усомнился поэт. – Хотя я и сам собирался туда наведаться. Отдать Брюнете ее вещи…
– Бр-рюнета! – снова запопугайничал Проша. Экий вредина-то. Как упрется, ничем его не проймешь.
– Ладно, давай почивать. Утро вечера мудренее…
– Мудр-ренее!..
Снились Ивану этой ночью дела дивные да непонятные. Никак оттого, что натерпелся всякого за последние несколько дней. Или потому, что всегда так: скверно спится поначалу на новом месте. А то и перебрал чуток. Кто знает.
Однако ж привиделись ему те самые молодые монахи, с которыми он встретился на речном обрыве. И были они не в своих черных рясах да скуфейках, а в длинных алых мантиях и такого же цвета шапочках. В руках один держал коробочку с притираниями, а второй – какой-то медицинский инструмент.
Подошли к его ложу, оглядели внимательно. А он отчего-то лежит в чем мать родила. Покачал головой первый, с коробочкой, и ткнул пальцем в Иванову ногу. Левую. Непорядок, дескать. Нога враз и заболела. Как огнем горит.
Привстал господин копиист чуток, чтоб рассмотреть, что же это такое с его нижней конечностью приключилось. И оторопел. Поелику вместо левой ноги у него наличествовала… большущая толстая змея. Вертит головой, грозит ядовитым зубом, языком раздвоенным туда-сюда поводит. Норовит укусить юношей в алом.
Другой, у которого инструменты, выхватил из их пучка огненный нож, положил ненужные на столик и кинулся на змеюку. Сжал шуйцею шею гадины крепко-накрепко, чтоб не брыкалась. И так трудно ему совладать с чудищем, что даже кровавым потом весь изошел. Но давит. А ножом режет шею, пытаясь отсечь голову змеиную. Брат же его посыпает рану черным порошком.
Насилу управились.
Потом отрезали змею-ногу аж по самый пах и, вынув из выплывшего из воздуха золотого ларца другую, уже человечью ногу, стали ее к Иванову телу прилаживать. Один шьет огненною же иглою, а второй присыпает порошком. Только не черным, а на сей раз алым, как кровь.
Сладили и с этим. И отошли, пропуская еще кого-то к его ложу.
Глянул поэт, а это сам святой мученик Христофор Псоглав явился. Склонил свою косматую голову над пришитой ногой, понюхал зачем-то, а потом принялся облизывать.
Знать, снимает порчу, смекнул Ваня. Песья глава – она для того первое средство.
Что странно, так это то, что за все это время не было проронено ни единого звука.
Хотел поэт поблагодарить святых (потому как в молодцах признал братьев-страстотерпцев Козьму и Дамиана) за спасение, ан не может. Словно онемел.
Попробовал стать на ноги. Получилось.
Отвесил всем троим поклон до земли. И как согнулся, то приметил, что левая нога-то у него… черная. Как же это?! Зачем от арапа ногу взяли?!
И снова не вышло слова молвить.
Тут откуда ни возьмись появился Прохор. Заметался над мучениками, хлопая крыльями. Братья-целители да Псоглав Христа носитель поглядели сначала на ворона, потом на Ивана. Этак по-особому. Улыбнулись печально и стали истаивать в воздухе. А птица бьется, бьется.
– Пор-pa! – разорвал навь скрипучий крик. – Пр-робудись!..
Поэт вскинулся на кровати.
Прохор скакал по столу, собирая крошки от вчерашнего ужина, а между делом поглядывал в сторону хозяина и покрикивал:
– Пор-ра! Пр-робудись! Цар-рство Божие пр-роспишь!
И в самом деле, пора. Сколько можно нежиться в постели? Хотя разве ж это «нежился»? Такие страсти-мордасти привиделись, что впору к бабке-вещунье за толкованием идти.
Впрочем, он и сам разгадать свой сон осилит. Насмотрелся за день то на фрески в храме, то на монахов. Вот и приснилось.
Откинув одеяло, Иван пошлепал бриться-умываться. Полюбовался своим отражением в зеркале. Хорош, нечего сказать. Морда опухшая, под глазами темные крути.
Гос-споди! А это еще что такое? Отчего левая нога черна? Где ж это он так в саже-то измазался? Никак, когда ложился, о печку бедром задел.
Вымылся, оделся, причесался и спустился вниз, прихватив с собой нетяжелый сундучок Брюнеты.
На первом этаже, в трактире, об эту пору совсем не было посетителей. Хозяин откровенно скучал за стойкой, а для развлечения гонял праздношатающихся слуг, загружая их мелкой и не особенно нужной работой.
– Живо протри пыль с Минервы, дурень! Да Нептуну пузо надрай! А ты прибери вон ту бумажку. Да не ту, остолоп, а эту! Горе мне с вами, совсем от рук отбились, дармоеды!
Заприметив постояльца, он заметно оживился.
– Не изволите ль чего, сударь? Рассолу, к примеру, или квашеной капустки?
Неужели так заметна его «хворь»? А ведь надо что-то делать. С такой-то рожей ни в одну святую обитель не пустят. За нечистого примут.
– Кофею, пожалуй… – нерешительно протянул Иван.
– И-и, сударь, – с характерным местным выговором примолвил хозяин. – Кофей – это пустяк, это после. А пока не побрезгуйте вот…
И поставил на стол перед поэтом кувшинчик, от которого характерно пахло кисло-соленым.
Господин копиист послушно оприходовал подношение. Передернулся и крякнул. Ох, и солоно же!
Но попустило. Почти сразу.
– Хорошо? – радушно осведомился кабатчик.
– Знатно!
– Вот теперь можно и кофею. Да с ватрушками, да с яичною лепешечкой…
Поэт уже успел заметить, что выпечка в здешних местах является чуть ли не предметом поклонения. Но есть не хотелось. Аппетита не нагулял пока.
– Ну хотя бы пряник! – умоляюще сложил длани хозяин.
Что ты с него возьмешь? Иван согласно кивнул, и тут же перед ним возник серебряный кофейник, чашка и блюдце с обливным пряником странной формы. Барков присмотрелся, и ему сделалось нехорошо. Сладость имела форму… крокодила.
– Это еще к чему? – сердито толкнул от себя угощение.
– А чегой? – не понял кабатчик. – Многим даже очень нравится. Вот хотя б господину приставу…
Припомнилось, что именно пристав и упомянул впервые о том, что есть слушок о якобы пойманной в реке рептилии. Надо же, сколь быстро реагирует торговля на жареное.
– Сам-то ты оного зверя видывал?
– Нам без надобностей, – безапелляционно молвил хозяин. – А пек мой сродственник. Вот он и зрел воочию сие диво…
Поделиться книгой: