Помоги проекту - поделись книгой:
Концерт закончился неожиданно. Певица слезла с бочки, все вдруг распрощались и разошлись. Дым догнал провожатого, тронул за рукав:
— Жель…
Парень отшатнулся. Дым, смутившись, отдернул руку:
— Жель, ты, это… читать умеешь?
Парень посмотрел непонимающе. Пожал плечами. В доме старосты Дыма ждали ужин, постель из чистой соломы — и, разумеется, продолжение разговора.
— Ну как, повеселимся? Наша Лика вашей Диве Донне сто очков вперед даст.
— Не сомневаюсь, — сказал Дым.
Дом был совсем небольшой и не очень опрятный. Вся семья старосты — две жены, шестеро сыновей и две беременные невестки — обитали под одной крышей; Дыму выделили почетный угол, хотя и жены и невестки — он заметил — были против. Они старались не прикасаться к предметам, которые трогал Дым, как будто тот был заразным больным. Сейчас все в доме спали — или притворялись спящими; мерно подымались бока, тихо посапывали носы. Староста сидел напротив Дыма, маленький светильник подсвечивал половину его лица, отчего оно походило на печальную немолодую луну.
— Так и что ты собираешься делать? — спросил он наконец. — Вернешься? Если захочешь остаться, наши заволнуются. У нас с Хозяином уговор — никого лишнего.
— Сколько детей рожать — тоже с Хозяином договариваетесь?
Староста насупился:
— Ты язык придержи! Легко говорить, легко обвинять.
— Легко, — согласился Дым. — Ты знаешь, что сейчас… там? Что такое волки?
— Знаю ли я, — ворчливо отозвался староста. — Я, считай, из-за волков сюда и попал. Детей спасал. Вон, — махнул рукой в сторону спящих. — Шестеро родились, шестеро выжили, выросли, целы.
— Мне повезло меньше, — сухо признался Дым.
Староста долго, испытующе смотрел ему в глаза.
— Сперва страшно было, — наконец признался староста. — Теперь — легче. Волков нет. Жратвы навалом. Летом — подножная, зимой Хозяин брикетную дает, да не такую, как мы привыкли, а куда как посочнее. Правда, ты, наверное, брикетной не пробовал? Ты же чиновник.
— Пробовал, — сказал Дым.
Староста, кажется, слегка смутился:
— Ну вот… Вот так. Живем понемножку.
— Не скучно? — спросил Дым.
Староста хмыкнул:
— С волками оно, конечно, веселее.
— Детей учите?
Староста неопределенно развел руками:
— Которые хотят, тех учим. Но многие не хотят. Не все молодые читать умеют. А что делать? Такая жизнь… Не надо им читать. Не нравится.
Дым прикрыл глаза:
— Представь себе, что ты в Высоком доме. Что тебя пригласили как консультанта, что говорят о переселении к Хозяевам. И что некто, противник такого переселения, говорит: там мы выродимся, превратимся в обыкновенное стадо. Окончательно растратим знания и опыт, которыми владели предки. Ты сможешь возразить?
— Сроду я не был в Высоком доме, — с неприязнью сказал староста. — Я и в столице всего раз был.
— Что ты возразишь?
— Что им милее власть, — староста насупился. — Пока они сидят в Высоком доме, пока решают, кому сколько брикетов на зиму, — вроде как при власти. А когда окажутся под Хозяевами — тогда и Высокий дом не нужен. Никто не нужен. А кто хочет учиться — пусть учится, пожалуйста. Я и своим говорю учитесь.
— А книг много? — спросил Дым.
Староста пожал плечами:
— Штук шесть. Учебники по математике, по инженерному делу…
Дым помолчал. Староста смотрел настороженно — ждал подвоха.
— Ты доволен жизнью? — спросил наконец Дым.
— Въедливый ты, — проворчал староста. — Чувствуется, что чиновник. А простой человек не спрашивает себя, доволен он жизнью или нет. Он просто живет. Детей растит…
— Тех, которые не лишние, — заметил Дым.
— Идиот! — рявкнул хозяин так, что сопение в комнате разом оборвалось. Язык укороти, надзиратель стриженый! Я же вижу, как ты смотришь, мы-де свободу предали, под Хозяином живем, как скоты. А вот и нет! Свободные мы, посвободней некоторых. Живем мирно, никому не мешаем, всем довольны!
Дым молчал.
На другой день он вернулся к Хозяевам. Тот, с темными щитками на глазах, удивился его возвращению.
— Ты войдешь, — спросил Хозяин, — или останешься снаружи?
— Войду, — сказал Дым. Ему до странности хотелось простора и пустоты хозяйского жилища. Наверное, давали о себе знать двое суток в тесном доме старосты. Странно. Прежде Дыму никогда бы не пришло в голову называть такой дом — тесным.
— Я думал, ты останешься с ними, — сказал Хозяин. — Все ваши, те, кто приходит, хотят такой жизни. Хотят туда.
Дым молчал. Он порывался сказать, что Лес-Лановой расписывал стены своего дома цветами, а Дива Донна замечательно поет. Что цивилизация — не сборище разумных животных, что не все, живущие стадом, видят смысл жизни в одной только жвачке. Жить вместе — не обязательно быть безмозглой скотиной. Ему хотелось говорить и говорить, изливать свою обиду, непонимание и злость но он молчал, потому что Хозяин все равно не понял бы его. Да и он, Дым, никак не мог понять Хозяина. И ведь были волки. Время шло, а волки никуда не девались.
— Арти-Полевой изобрел специальные маячки, чтобы отпугивать волков, — сказал Дым, когда молчание затянулось. — Но волки смогли адаптироваться.
— Вряд ли он придумал их сам, — сказал Хозяин. — Похожие технологии когда-то существовали у нас, вероятно, он вычитал в каком-нибудь старом источнике.
— Нет, он их изобрел, — упрямо повторил Дым. Хозяин не поверил ему. Высокие острые плечи поднялись и опустились: этот жест означал, что Дым может сколько угодно тешить себя иллюзиями, мнение же Хозяина не переменится ни на стебель.
— Я хочу спросить тебя, — сказал Дым. — Первое. Ты согласился бы принять на своих землях еще несколько общин; много, очень много, миллион… людей? Таких, как я.
Хозяин понял, и Хозяин умел считать.
— А второе? — спросил он.
Дым огляделся; на стене напротив — для удобства Дым определил эту плоскость как стену — лежала проекция огромного пастбища. Медленно, по широкому кругу двигались стада — неправильной формы, светлые, и видом своим, и манерой передвигаться похожие на белые облака в полуденном небе. Справа ровной линией стояли хлева; слева красными огоньками подмигивали «огневые точки» автоматические убийцы волков. (Дым вспомнил: свист над головой. Волк с дырой в груди, такой огромной, что Дым мог бы просунуть туда кулак, если осмелился бы.) И в стороне, неподалеку от огневых точек — стоящие рядышком дома. Осколок цивилизации, разумная община; целую степь можно было бы заставить такими вот маленькими поселками.
— Второе… — проговорил он медленно. — Что ты за это попросишь? На каких условиях?
Хозяин смотрел на Дыма без щитков, прямо. И Дым впервые выдержал этот взгляд.
— Я буду говорить с тобой откровенно, — сказал Хозяин. И Дым обрадовался.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Поселение было обнесено частоколом, и на заостренных верхушках высоких кольев сидело послеполуденное солнце. Вместо одной стены стоял погрязший в земле, облепленный грязью тяжелый тягач. На дне ковша поблескивала дождевая вода. Дым постучал. Ему долго не отпирали — разглядывали пришельца в щель и шептались. Потом скрипнули петли, и тяжелая дверь отворилась; за частоколом было темно и душно.
— Тю, — сказал молодой парень с самострелом на плече. — Ты кто такой, дядя?
— Дым-Луговой, — отозвался Дым. — Отбился от стада.
— Все мы тут отбились, — сказал парень. — Хочешь остаться? Давай, места хватит, двоих с утра волки задрали…
Дым огляделся. Глаза его привыкали к полумраку. Пространство внутри частокола было укрыто огромным куском брезента. Ни на что не обращая внимания, возились в соломе дети. Поодаль стояли женщины — изможденные, тощие, усталые. Настороженно смотрели на Дыма. Мужчин не было видно.
— Все в поле, — сказал парень. — Тут у нас просто: успел сжать — твое счастье. Не успел — голодай. С факелами ходим — одной рукой огонь держишь, другой траву загребаешь. Только им наши факелы не больно-то страшны.
— При волках живете? — спросил Дым.
Женщины переглянулись.
— Высокий дом, — Кари-Гаевой выругался, как плюнул. — Высокий дом, чтоб его… собрали людей — укрепления строить. Голодуха… Беженцев набралось на каждую крышу по лишних пять десятков. Ни травинки… Какие укрепления? Для чего? Кого укреплять, когда жратва вся под волком осталась? Огни палили… К северу отсюда один умник полстепи выжег. Волков пугал. Великий Лидер! Дети оголодали — ребра торчат. Ну я и послал к черту Высокий дом, всю эту хреновую цивилизацию… Три семьи собрал — и сюда. На тягаче бревна подтягивали, за день частокол поставили, детей спрятали…
— Тягач на ходу? — спросил Дым.
— Где там! — Кари махнул рукой. — Топливо вышло. Откуда топливо? Масла нет. Вот, вместо стенки поставили. Хоть какая буря, а устоит. Все польза.
— Как же тут жить? — спросил Дым.
— Молча, — сказал Кари. — Детей кормим. На зиму запасли уже кой-чего. Вода есть. Перезимуем. Зимой волки голодные будут, но частокола им не взять.
— Тут еще кто-то живет? — поинтересовался Дым.
— На бывшей заставе, — помолчав, сообщил Кари. — Тоже три семьи. Это сегодня день плохой — волки двоих завалили. А так — дежурных ставим на вышке, детей выпускаем попастись, размяться. Волка, его ведь издали видать, если глаз тренированный.
Дым посмотрел на небо; серый треугольник его помешался прямо над головой. В прорехе брезентовой крыши.
— Вот, — Дым стянул с плеч свой видавший виды балахон. Кари сперва прищурился, потом отшатнулся: — Где это тебя? Чего это, не заразно, а?!
— Это стрижка, — объяснил Дым. — Я был у Хозяев.
Неожиданностей не предвиделось. То, что еще недавно было страной, цивилизацией, распалось теперь на очаги, островки. На кормных полях хозяйничали волки. Там же, защищаясь по мере возможности или просто положившись на судьбу, маленькими стадами жили переселенцы, которые предпочли полную опасностей жизнь медленной смерти от голода. Старая линия укреплений еще держалась — во многом благодаря тому, что волкам хватало поживы в степи. Дым пробрался за укрепления на рассвете — ополоумевший от недосыпа молодой солдат долго глядел на него, будто на привидение, потом вяло махнул рукой в сторону города:
— Если талонов на брикет у тебя нету, так лучше и не соваться…
Дым не внял предупреждению.
Спустя два дня он сидел в знакомом доме с колокольчиком над окном. В доме было пусто; ширмы, аккуратно сложенные, стояли у стены.
— Извини, — пробормотал старик. — Угостить тебя нечем. Вот, пригоршня трухи из брикета…
— Дай воды, — сказал Дым.
Старик сидел напротив; Дым отхлебывал из железной кружки глоток за глотком; старик глядел на него, и в этом взгляде был ужас.
— Ничего страшного, — сказал Дым, поставив на стол пустую кружку. — Ты видишь — я не попал на бойню. И шерсть почти полностью отросла.
— Расскажи, — жадно попросил старик, и Дым начал рассказывать. Старик слушал. — Они живут… как тебе объяснить? У них такое пространство, как… как малина. Много отдельных пупырышек… но ягода одна. Каждый живет в своем круге пространства. Каждый занят собой. Никто никого ни в чем не убеждает. Я видел одну женщину, Хозяйку, которая не ест мяса из принципа. Представляешь? Но ей не приходит в голову сказать еще кому-то, что мясо есть нельзя, что оно живое. Они продолжают стричь шерсть и резать стада. Я не понимаю, почему. Они могли бы избежать этого. Но они не понимают. Им не приходит в голову задуматься, что чувствует не то что стадо — сородич, сосед. Их эта устраивает. Они свободны, совершенно. Космически. Им не страшно в одиночестве, им не бывает скучно, они творят, самореализуются. Рисуют — ни для кого, для себя. Сочиняют музыку, которую никто не услышит… Изобретают…
— А власть? — спросил старик.
— Насколько я понял, нет никакой власти. Никто никому не нужен. Каждый имеет все, что пожелает, сам по себе. Такая светящаяся стена, они пальцем указывают предметы, которые нужны, и через минуту уже получают все, что хотят.
— Откуда?
— Не знаю, — в голосе Дыма проскользнуло раздражение. — Не важно.
— Еще как важно, — возразил старик.
— Нам не дотянуться, — безнадежно бросил Дым. — До той бездонной корзинки, из которой они берут свои блага. Они, наверное, заслужили это. Они их сами сделали, изобрели, как изобрели нас, например. Только мы для них бесполезны. Нас неудобно резать, нас неприятно есть.
— Но ты сказал, что остается надежда, — сказал старик после паузы.
— Да, — отозвался Дым. И надолго замолчал.
— А дети? — снова спросил старик. — У них есть дети? Как они размножаются?
— Не знаю, — ответил Дым. — Не бывает такого, чтобы мужчина и женщина жили вместе. Кажется, детей им привозят… оттуда же, откуда и все остальное.
— Из бездонной корзинки? — усмехнулся старик.
— Да.
— А мои все убежали в степь, — помедлив, произнес старик, и в голосе его обнаружились остатки горечи. — Говорят, лучше волки, чем голод.
Дым посмотрел на бурые крошки. Высыпал на ладонь, аккуратно слизнул.
Поделиться книгой: