Странники в ночи

- Идемте, дон Альваро, солнце садится. Оно не видно отсюда из-под земли, но я ощущаю его. Нам обоим нужно приготовиться.

17

Последний луч солнца исчез в океане, и на побережье заполыхали костры. Воины-ихоло били в барабаны чаще и усерднее, тревожный ритм грохотал над волнами. Обнаженные девственницы боа-ран вышли в круг. Их экстатический танец словно выбрасывал во всех направлениях упругие волны, девушки то переламывались в коленях, то чувственно двигали бедрами, то извивались по-змеиному. Их черные, как эбеновое дерево, тела содрогались в такт биению громадных сердец ритуальных барабанов-номи, и это было только начало.

Вслед за девушками на песке появились шаманы, подданные мистического королевства Лами-боа (самого "правителя всех колдунов" пока не было на берегу). Они подпрыгивали высоко в воздух, изогнувшись, запрокинув голову, и падали на красный от пламени костров песок. В барабанных ритмах слышалась уже не тревога, а настоящее отчаяние. Стрекотали трещотки, прикрепленные над щиколотками босых ног шаманов, развевались длинные султаны из белого волоса, прижатые к вспотевшим лбам тугими повязками. Под ударами ног земля гудела вместе с барабанами-номи. Шаманы падали, вскакивали и снова падали. Сверкающие в красном огне оскаленные зубы и белки глаз, нечленораздельные вопли - во всем этом не было ничего человеческого, только слепое буйство вулканической стихии.

В жуткой рогатой маске показался Лами-боа. Он воздел руки к небесам и выкрикнул очень высоким голосом:

- Кали-донго!

Барабаны разом смолкли, и шаманы замерли в немыслимых позах. Две сморщенные старухи подтолкнули к верховному колдуну молодую девушку. Одним мановением он поверг её на песок, лицом к небу, потом поставил поднесенные старухами плоские чаши на лоб девушки, на плечи, ладони, в центр живота и на лобок. Затем он вторично громко призвал Кали-донго, и в чашах вспыхнуло пламя, а девушка закричала от боли. Кремневым ножом Лами-боа рассек её бедренную артерию, в подставленный расписной сосуд ударила плотная струя крови. Девушка была обречена - ведь при повреждении бедренной артерии тело человека почти мгновенно теряет всю кровь. Она должна была умереть, и тем не менее она не умерла. Когда сосуд наполнился кровью до краев, Лами-боа в третий раз воззвал к великому Кали-донго. Пламя в чашах сразу угасло, и струя крови иссякла. Старухи подняли девушку. Они поддерживали её, но шла она сама...

Шаманы с заклинаниями бросали в сосуд магические ингредиенты, долженствующие превратить кровь в напиток посвящения. Здесь была вытяжка из печени ядовитой рыбы нголи, и порошок из высушенного мозга местной рогатой жабы, и осадок, оставшийся после выпаривания клейкого сока дурманящей лианы глон, и растертая кора хищного растения, питающегося насекомыми и мелкими птицами, и ужасный, запретный порошок бенге, обладающий свойствами настолько таинственными и устрашающими, что его имел право готовить лишь сам Лами-боа.

Барабанный бой не возобновлялся, но где-то во тьме тихонько наигрывала свирель под монотонный плеск волн, плела мелодию настолько замысловатую, что казалось, она змейками расползается по теплому песку и возвращается обратно, отразившись от океанской зыби. Сами звезды, обычно яркие и огромные здесь, стали ещё ярче и огромнее, чуть подрагивая за пеленой нагретого за день воздуха... А там, за звездами, пряталось молчание безграничной Вселенной.

Лами-боа звонко хлопнул в ладоши, и четверо воинов-ихоло вынесли из лесного мрака носилки, где восседал Альваро Агирре. Даже в багровых отсветах костров можно было заметить, как он бледен, но лицо его оставалось спокойным и сосредоточенным. Он был почти обнажен, если не считать прикрывающей бедра юбочки из широких свежесорванных листьев, смуглая кожа лоснилась от обрядовых благовоний.

По знаку Лами-боа воины поставили носилки у костра и удалились. Кошмарные скорпионы рогно-кали кишели в носилках, но не причиняли нагому человеку вреда - благовония защищали его от укусов. Шаман протянул сосуд с кровью, переставшей уже быть таковой. Лами-боа принял его и передал Агирре.

- Пей, - велел он на своем языке.

Ударили барабаны, медленно, страшно.

Агирре смотрел в темную глубину сосуда, точно стремился проникнуть взглядом за непроницаемую поверхность жидкости. Так он сидел долго, с каждым ударом барабанов приближая сосуд к лицу. Он смотрел, и он видел мертвящий круговорот тьмы и холода, исходящий из тех измерений, где нет места для человеческих существ.

- Пей! - Лами-боа возвысил голос.

Альваро Агирре сделал глоток.

Он ожидал чего угодно, но не того, что произошло с ним на самом деле. Его словно опрокинул удар гигантской мягкой лапы, и этот удар был нанесен не снаружи, а изнутри. Он мгновенно ослеп и оглох, он перестал воспринимать окружающее. Он ни видел больше ни берега, ни костров, ни пугающей маски Лами-боа, он не слышал уханья барабанов, тягучей мелодии свирели, плеска волн... Но он видел и слышал ДРУГОЕ. Дар внутреннего зрения внезапно снизошел на него, сметая преграды пространства и времени и освобождая сознание от вечных оков. И это ощущение падения, бесконечного, как во сне...

Он летел в бездну громадного тоннеля, залитого золотым светом; он падал, но падал не вниз, а ВВЕРХ. Свет был очень ярким, но не ослеплял, и сами стены тоннеля состояли из этого света, позволявшего видеть насквозь. С непредставимой скоростью Агирре мчался сквозь неведомые миры, то пустынные и унылые, то приветствовавшие его фантасмагорией звуков и красок. Тоннель закручивался спиралью, и перед Агирре мелькали холодные залы, словно выстроенные изо льда, темные лабиринты, где копошились многорукие чудовища, поблескивающие бронированными панцирями, проносились картины битв металлических исполинов и столкновений целых звездных систем. Ни осознать, ни запомнить увиденное Агирре не пытался, но одно видение почему-то навсегда врезалось в его память: лицо юноши с единственным глазом, сверкавшим ненавистью и жаждой, сидевшего верхом на какой-то диковинной двухколесной машине.

Спираль возносилась вверх все круче, а потом тоннель выпрямился, и скорость падения ещё возросла. Стены утратили прозрачность, смотреть стало некуда, кроме как вперед. А там, впереди...

Золотой свет угасал. Агирре беспомощно низвергался в космический мрак, где его ждало что-то нестерпимо ужасное. Там (Агирре не мог постичь, где это - ТАМ, понимал лишь, что очень далеко, на краю Вселенной) затаился чудовищный тяжелый паук, и его невидимые щупальца медленно шевелились, вползая в мозг и наполняя сердце безмолвным, невыразимым страхом. Паук неуклонно поглощал Агирре. Это была не смерть, это было хуже, много хуже.

Альваро Агирре закричал, и его крику ответил многоголосый вопль. Он не сразу понял, что стоит на твердой земле с открытыми глазами и сцепленными над головой руками, в окружении исступленно ревущих шаманов.

С усилием расцепив и опустив руки, Агирре огляделся. Да, он вернулся, ему удалось вернуться... Но значит ли это, что Сила отвергла его, или он прошел посвящение?

В круге света, отбрасываемого костром, словно ниоткуда возник могучий воин-ихоло, вооруженный копьем и кремневым ножом. Он стоял, готовый к схватке, внушительные мускулы перекатывались под кожей.

- Убей его, - приказал Лами-боа, направив на воина вытянутый палец.

Ошеломленный Агирре отступил на шаг. У него в руках не было ничего, никакого оружия - но если бы и было, как мог он справиться с гигантом-ихоло?

- Убей! - вопили шаманы.

Агирре впился в ихоло взглядом... И вдруг осознал, вернее почувствовал, что СМОЖЕТ одолеть его. Без оружия, голыми руками. Схватки не будет - Агирре попросту уничтожит великана. Он видел его целиком, он знал, куда ихоло направит удар копья и как взмахнет ножом, видел уязвимые места, в любое из которых он, Агирре, успеет поразить противника. Нет, не потому видел и знал, что обрел способность по своей воле заглядывать в будущее, такой способности он не обрел. Просто теперь он знал больше о человеческом теле, о возможностях и первоначальных импульсах мышц и нервов, о движениях и реакциях. Он знал, как будет действовать ихоло, и знал, что наверняка опередит его. Более того, он подозревал, что знает и о многом другом в мире, неведомом ему раньше. Он физически ощущал восхитительный ток магической энергии, переполнявшей его и будто даже стекавшей на песок с кончиков пальцев непрерывными голубыми молниями.

Повернувшись к Лами-боа, Агирре сказал:

- Я не стану его убивать.

Шаманы взвыли, взметнулись в конвульсивных прыжках. Лами-боа снял маску и посмотрел прямо в глаза Агирре.

Откуда-то из-за спины Лами-боа послышался тихий, но внятный старческий голос, который не могли заглушить торжествующие крики заходящихся в пляске шаманов.

- Он научится управлять силой.

Агирре не разглядел в темноте обладателя старческого голоса, но тот сам выступил на свет, и Лами-боа почтительно отошел в сторону, освобождая старику место у костра.

- Я Нголо-боа, - произнесло сгорбленное чернокожее существо с совершенно седыми волосами. - Ты меня не знаешь, но я знаю тебя. Я посвящал и учил Лами-боа, теперь мы вместе с ним будем учить тебя.

Он замолчал, а Лами-боа добавил по-испански:

- Связь установлена. Отсюда начинается обучение.

18

27 АПРЕЛЯ 1989 ГОДА

Солнце раскалило улицу, пронизанную пыльным ветром, напитанную грязной весенней энергией снующих автомобилей и сотен спешащих прохожих. Айсман шел в черном кожаном плаще, медленно и ровно, как на параде, высоко подняв подбородок. Впадину на месте отсутствующего глаза холодил гладкий кожаный кружок, укрепленный на узкой ленте, глубоко врезающейся наискосок в купол чисто выбритой головы.

Виктор Генрихович Майнер (таково было настоящее имя Айсмана) происходил из семьи поволжских немцев и владел родным языком едва ли не лучше, чем русским. Первым знакомством с идеологией фюрера нации Адольфа Гитлера он был обязан деду, всю жизнь люто ненавидевшему советскую власть и не слишком скрывавшему своих убеждений. Уму непостижимо, как старый Майнер избежал репрессий; впрочем, машина подавления инакомыслия, основанная на логике абсурда, порой давала столь же абсурдные сбои. Еще в незапамятные времена дед Виктора ухитрился раздобыть где-то "Майн Кампф" Гитлера и "Миф ХХ века" Альфреда Розенберга, главного идеолога НСДАП, напечатанные мюнхенским издательством "Хоэнайхен" в конце 30-х годов. Эти труды стали едва ли не первыми книгами Виктора - он читал их так, как другие дети читали "Волшебника Изумрудного Города" и Жюля Верна. Глаз он потерял в одиннадцатилетнем возрасте, экспериментируя с самодельными взрывчатыми веществами, из-за чего сделался предметом насмешек сверстников. Эти насмешки исправно подогревали ненависть и взращивали болезненные комплексы... Оставались Гитлер, экстремальный металл вроде группы "Каннибал Корпс"( и смутная, иррациональная надежда. На что? Этого не знал и сам Виктор Майнер, думавший о себе уже только как об Айсмане.

Ослепленный солнцем, потея под кожаным плащом, он шагал по серому асфальту, а люди вокруг него двигались не так, останавливались некстати и заводили ненужные, бессмысленные разговоры. "У меня есть только этот день, - снова и снова прокручивалось в сознании, как на замкнутой в кольцо магнитофонной ленте. - Больше у меня ничего нет". Его задевали, толкали... Он не выдавал своей ярости, иногда впадал в рассеянность, прикованный взглядом к затылку какого-нибудь прохожего. Тогда в его памяти возникали строки слепого шрифта на плохой шероховатой бумаге. "Радостно от того, что пудовые рельсы русской инертности свернули на колею критического отношения к себе с накатанной за семьдесят лет колеи самовосхваления. "Мы лучшие, мы непревзойденные, мы непобедимые, мы самые..." - лопнуло как мыльный пузырь".

Айсман смотрел на лица прохожих, на которых, как ни странно, не было видно никакой радости - угрюмость, злость, подавленность отчаянием. "Почему они не рады, черт возьми? Системе конец, разве не этого они хотели?" Айсман вполголоса выругался.

Буро-зеленые дома нависали над ним. "Ну что, получилось?" - усмехаясь, спрашивали они. "Необходимо осмыслить проблему с точки зрения абсурда", отвечал им Айсман, но это была не его мысль, а будто проникшая неизвестно откуда.

Круто повернувшись на каблуках, Айсман презрительно сморщился и вошел в молочный магазин. Там стояла длинная очередь. Кроме синеватого разливного молока и плавленых сырков, ничего не было. Люди шептались, словно кто-то умер. Айсман стремительно вышел, пробормотав : "Все ясно!"

В другом магазине на прилавках не было вообще ничего. Продавщица равнодушно метала бледную несъедобную колбасу, извлекаемую точно из воздуха. Очередь здесь была плотнее и молчаливее. Пустые витрины возвещали о приходе новых времен. Айсман ухмыльнулся. "Великая нация... Мы самые непревзойденные, мы самые умные... Остальные... О, остальные - это идиоты!" Он подошел прямо к прилавку и потребовал колбасы.

Очередь единодушно завопила, но стоило Айсману спокойно обернуться, как все моментально смолкли.

- Талон, - пролепетала перепуганная продавщица, однако под взглядом Айсмана её рука сама отрезала кусок колбасы. Швырнув на прилавок смятую купюру, Айсман направился к выходу.

- Куда? - заверещала спохватившаяся продавщица. - Недоплатил!

- Красная сволочь, - процедил Айсман сквозь зубы уже в дверях. Преследовать его никто не осмелился, а может, берегли место в очереди.

Расположившись на лавке в каком-то дворе, Айсман сжевал колбасу, имевшую вкус вчерашней газеты, достал пачку сигарет и закурил. Через секунду-другую он запрокинул голову и посмотрел на окна. Не выглянет ли кто-нибудь? Потребность сказать простые и ясные слова распирала его, доводила до бешенства. Ни в одном окне никто не появился. Айсман щелчком отбросил сигарету и двинулся прочь.

Твои игрушки могут стать настоящими. Могут, если... Что-то случится? Если постараться? Дерьмо все вокруг!

Через полчаса соседи могли слышать, как хлопнула входная дверь, потом зашумело в туалете, после чего Айсман ворвался в свою комнату и заметался от стены к стене. Его гонял вперед и назад тот же страх, который раньше гнал по городу - страх, что этот день МОЖЕТ КОНЧИТЬСЯ, а он до сих пор НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ. "Как было сказано? Надо оглядываться вокруг? Посмотреть вокруг?! Я смотрел. Там ничего нет. Ничего!!!"

Айсман застыл у зеркала. "Мы, мертвые с неба, жизни заслуга, прочиталось ему в глубинах отражения. - Квадрат начерти, мы посмотрим, что в нем. Быть может, есть призрак за каждым углом."

Врубив на полную мощность "Железный кулак" группы "Моторхэд", он рухнул на кровать. Ему вдруг вспомнился - в продолжение ранее обозначившейся мысли - отрывок из добытой с трудом брошюры.

"Осветить проблему с точки зрения абсурда - к этому вынуждают только условия крайне тяжелые, с абсурдом граничащие".

Вслед за тем в памяти всплыла сегодняшняя пыльная улица, озабоченные лица, нависшие дома, злобные машины... И красивые, как елочные украшения, лишь недавно возникшие частно-кооперативные кафе и киоски. В них, в этих киосках - жалкие марионетки, наемники новых хозяев жизни. А сами хозяева, обожравшиеся скоробогатые хари - в сверкающих лимузинах, потешаются над околпаченным быдлом.

Айсман схватился за голову, вскочил, подбежал к шкафу, где хранились реликвии. Там были фотографии парада германских войск в Нюрнберге в 1939 году, портреты Гитлера и рейхсфюрера Гиммлера, "Майн Кампф" в роскошном кожаном переплете - наследство деда...

Вслепую, превозмогая дикую головную боль, Айсман разворошил свои сокровища, сел на стул, со стоном стиснул виски. День заканчивался, и Айсман был обманут.

...Наконец, прилетела ночь - любимая птица Айсмана. Какую песню на этот раз принесла она с собой?

19

Скрипнула кожа высокого ботинка со шпорой в виде кинжала, под тяжестью тела запружинило сиденье, сверкнули в ярких лучах красные бока мотоцикла, запахло голубым газом. Пулеметная пальба шести мощных моторов без глушителей могла бы соперничать с ревом низко проносящегося бомбардировщика. Четыре мотоцикла были выкрашены в черный цвет, два остальных - в красный. Свет фар лупил наотмашь во мраке.

Здесь, у заброшенного сарая, приспособленного под мотоциклетный ангар, они собирались под старыми деревьями - одетые в комбинезоны или куртки из черной кожи, в перчатках со срезанными пальцами, увешанные железными цепями. Мочки ушей оттягивали серьги в виде черепов, ажурных пентаграмм, перевернутых крестов, многочисленные застежки-молнии беспорядочно бороздили комбинезоны и куртки. Шлемы изображали те же черепа, головы жутких оскаленных монстров или восставших из ада мертвецов. Отсюда стая уносилась в ночь, оседлав грохочущие машины...

В облаках пыли и газа они мчались неведомо куда. Персонально для Айсмана треск мотора заглушали гитарные ураганы группы "Слейер"(, бушующие в наушниках. Айсман сам не слышал, как его низкий и грубый голос фальшиво подвывает солисту в убойном треке "Дух войны".

Древний инстинкт, собиравший когда-то диких зверей в стаи и властно увлекавший за собой, вел и эту стаю. Направление не имело значения. Главное - чтобы наступила ночь... И она наступила - темная, теплая, нежная, почти бархатная.

Стреляя коротко обрезанными выхлопными трубами, стая влетела на маленькую патриархальную улочку, растревожив покой сонных обывателей. Здесь, в покосившемся ветхом доме с глубоким подвалом за металлической дверью, можно было достать выпивку в любой час дня и ночи, невзирая на трудные времена. Кожаные мотоциклисты заправились крепкими напитками и пивом, прихватили с собой и с гоготом рванули дальше. Близился момент долгожданного воодушевляющего подъема, швыряния пивных бутылок, гонок за поздними прохожими, сокрушения вывесок...

Но на сей раз все было не так - для Айсмана, который знал больше, чем они.

И даже больше, чем все остальные люди.

Резко затормозив, Айсман развернулся на дымящихся покрышках и полетел в противоположную сторону - вдоль набережной и дальше, по пригородному шоссе, как хищник, почуявший след ускользающей добычи. Он не отдавал себе отчета, куда именно гонит свой мотоцикл, но у него, несомненно, была ЦЕЛЬ в отличие от тех, прочих.

Твои игрушки могут стать настоящими...

В тихом зеленом районе, где ревущей кометой проносился мотоцикл Айсмана, возвышались роскошные дачи новых богачей - бывших функционеров областного комитета ВЛКСМ и других коммунистических властных структур, проворно сменивших прежнюю кормушку на нынешнюю, куда более соблазнительную. На даче Вадима Чилигина, экс-комсомольского босса, а ныне честного кооператора - на очень впечатляющей даче в два этажа, с бассейном, сауной, подземным гаражом, теннисным кортом - отмечали день рождения Верочки, супруги хозяина, прикупленной им позже американского компьютера, но чуть раньше западногерманского автомобиля. Лужайку перед домом заливал мягкий свет цветных фонарей, громадные японские колонки "Император" источали сладчайший яд оркестровых волн "Тени твоей улыбки". Гости переговаривались, пересмеивались за круглыми белыми столиками, уставленными изобильными деликатесами, бутылками французского шампанского и коньяка. Кто-то танцевал с подругой, блаженно прикрывшей глаза, кто-то вполголоса обсуждал нелегкую кооперативную жизнь.

- Купила швейцарские часики, прелесть... А через неделю остановились. Пришлось через Москву отправлять на фирму. Они, конечно, извинились, деньги вернули и приплатили за моральный ущерб, но удовольствие-то испорчено...

- Ужас, не говори... Швейцария хваленая... Как я тебе сочувствую! У меня была история похуже, с косметикой...

За стеклянной стеной, отделявшей лужайку от просторного холла первого этажа, тоже танцевали и веселились. Поздно, слишком поздно услышали они рев мотоцикла, увидели ослепительно сверкавший диск мощной фары.

Ворота были открыты - иначе не вмещались машины всех прибывших - и между машинами будто по воле незримого режиссера оставалось ровно столько места, чтобы пропустить мотоцикл Айсмана. Как яростный дьявол, оседлавший коня Апокалипсиса, Айсман мчался прямо на остолбеневших гостей. Столики с треском опрокидывались, шампанское из открытых бутылок хлестало во все стороны.

По низким пологим ступеням Айсман взлетел на террасу и ринулся на стеклянную стену, взорвавшуюся под ударом всей массы мотоцикла, помноженной на скорость. Шлем и кожаная экипировка защитили всадника от града тяжелых осколков, а вот кое-кому из гостей пришлось несладко. Крики боли, визг испуганных женщин, звон осыпающегося стекла, частая пальба мотоциклетного мотора заглушили элегическую музыку. В ореоле стеклянных брызг, сияющем всеми цветами радуги подобно алмазному венцу, Айсман ворвался в холл, словно настоящий ангел ада. Музыка тут же смолкла - мотоцикл врезался в усилитель, сбил его со стойки и упал набок. Спицы бешено вращающихся в воздухе колес сливались в туманные круги.

Мгновенно (как бывает лишь в периоды наивысшей концентрации духовных и физических сил) выскочив из-под придавившего его мотоцикла, Айсман выхватил нож. Два удара крест-накрест по затрещавшему полотну картины (подлинник модного Шилова), ещё четыре змеиных выпада под прямым углом - и в центре шедевра появилась огромная свастика. Потом Айсман кулаком разбил телевизор и видеомагнитофон, принялся разносить в щепки декоративную дверь, ведущую к спальням. Женщины визжали теперь не только от страха, но и от удовольствия.

- Германия превыше всего! - вопил Айсман по-немецки, размахивая ножом. - Хайль Гитлер! Да здравствует немецкий народ! Да здравствует наш фюрер! Смерть ублюдкам, смерть недочеловекам, смерть вам всем!

Глаз его пылал огнем счастья, и он уже был готов к чему-то сентиментальному, когда опомнившиеся мужчины бросились на него. Айсман стряхивал их с себя, как рассвирепевший раненый лев стряхивает обнаглевших гиен, пока кто-то не ударил его сзади по шлему бутылкой из-под шампанского - так сильно, что он закачался и рухнул на мраморный пол.

Он не потерял сознания - во всяком случае, не выключился полностью. Красное марево плыло перед его внутренним взором, и откуда-то из немыслимого далека доносились строгие, пробуждающие суеверный восторг души органные аккорды.

Сквозь марево и торжественную музыку постепенно проступала картина, становясь все отчетливее - ночь, Мюнхен, ноябрь 1939 года, церемония посвящения в эсэсовцы девятнадцатилетних юношей, элиты немецкого народа. В глубокой темноте пылали факелы, шел мелкий холодный дождь. На трибуне стоял сам фюрер, он произносил речь.

- Как открытие вращения Земли вокруг Солнца произвело переворот и создало совершенно новую картину мира, так и учение о крови и расе национал-социалистского движения приведет к перевороту в сознании и тем самым создаст иную картину истории человека прошлого и будущего...

И тысячи серьезных молодых людей с превосходной выправкой хором давали клятву верности. "Клянусь тебе, Адольф Гитлер, фюреру и канцлеру германского рейха, быть верным и храбрым..."

- Клянусь, - неслышно прошептал Айсман, и что-то изменилось в ночной, озаренной светом факелов панораме. Уже не фюрер, а другой, незнакомый Айсману человек стоял на трибуне - сероглазый, немного выше среднего роста, в черном одеянии, заставившем вспомнить об испанской инквизиции.

- Ничего не бойся, - сказал Айсману этот человек, видение из далекого прошлого. - Я спасу тебя. Я помогу тебе распахнуть Двери.

Этот голос завораживал, его хотелось слушать, хотелось протянуть руки к незнакомцу на трибуне, но видение расплывалось и меркло, и властно вторгались иные голоса из беспощадной реальности.

- Ну, что делать с этой мразью? В милицию, что ли, позвонить?

- Вот еще, праздник портить... Сейчас очухается, вломим ему как следует, вывезем подальше, выбросим где-нибудь на дороге и вернемся продолжать веселье.

- А убытки? Пусть платит, сука.

- Ты что, не видишь, что это нищий лох? Люмпен, блин, пролетарий, от слова "пролетать". Стервенеют от зависти, падлы...

- Ладно, не так уж много он тут наломал, больше было шуму... Дадим по башке, мотоцикл его утопим, и будет с него.

Айсман пошевелился. Его рывком подняли, град злобных ударов обрушился справа, слева и спереди. Били ногами, с применением подлых приемов - так дерутся на зоне человеческие отбросы. Айсман молча плакал - не от боли, а от безмерного унижения.

20

С трудом разлепив слипшиеся от подсыхающей крови веки заплывшего глаза, Айсман увидел пустынную дорогу в лунном свете, небо и звезды над ней, полевые цветы у обочины, весь этот молчаливый и прекрасный мир. Со стоном он ощупал голову (шлем исчез, но кожаный кружок, прикрывающий глазную впадину, каким-то чудом уцелел). Шатаясь, превозмогая боль, Айсман поднялся, глубоко вздохнул. Ушибленные ребра отозвались новым импульсом боли - возможно, два или три ребра треснули.

Поминутно теряя равновесие, иногда падая и вновь поднимаясь, Айсман побрел по дороге. Он не знал, где находится и куда идет, он просто шел, чтобы чувствовать себя живым.

Сзади послышался шум приближающегося автомобиля. Айсман обернулся, едва не упав снова. То, что он увидел, породило в нем сомнение в здравости собственного рассудка.

По дороге медленно плыла громадная распластанная машина, открытый красный "Кадиллак" с потушенными фарами. В неверном свете луны, то и дело пропадающей за легкими облачками, Айсман не смог бы разглядеть цвет и даже очертания автомобиля, но машину окутывало серебристое сияние, позволявшее видеть её четко. Водитель в огненно-красном плаще как будто стоял за рулем... Но нет, когда машина приблизилась, Айсману стало ясно, что водитель парит в воздухе рядом с "Кадиллаком", ухватившись за руль, как за спасательный круг.

Выпустив руль и сделав изящный пируэт над машиной, Моол замер перед Айсманом в старомодном, но каком-то удивительно уместном поклоне.

- Мой герой! - сексуально простонал он. - Истинный ариец, настоящий патриот рейха, солдат фюрера, оружие возмездия!

- Кто ты? - прохрипел Айсман, едва шевеля разбитыми губами. Он узнал Моола, но вкладывал в свой вопрос всеобъемлющий смысл.

- Кто я? - Моол натурально изобразил изумление. - Я, можно сказать, твой второй глаз... Или друг, который тебе утраченный глаз возвращает. Впрочем, нет, глаз нельзя вернуть вот так запросто. Тут нужна операция, бестеневые лампы, скальпель, белые бинты, тишина... Из всего такого у меня обычно ничего не выходит. Зато вот у нас машина есть! На такой машине ездил Элвис Пресли. А может, и не ездил - да кто он такой, этот Элвис Пресли? Прятался от поклонников - бронированные лимузины, тонированные стекла, скука... А у этой машины нет крыши. Может, она и была, но как её могло не сдуть звездным ветром? Ничего между тобой и звездами! Здорово, правда? Был мотоцикл - стала машина. Был обыкновенный человек - стал герой! Садись, поехали!