Странники в ночи

Церемония началась, когда солнце склонилось над усеченной вершиной главной пирамиды Города Падающих Звезд. Агирре сидел на верхней площадке рядом с Шим-Комбалем; далеко внизу жрецы вели девушку вдоль широкой улицы, где вынужденно ликовал охваченный суеверным ужасом народ. Процессия двигалась от стадиона для игры в мяч, возглавлял её жрец в красно-черно-голубом одеянии, размахивающий жезлом, ощетинившимся хвостами гремучих змей. Били барабаны, ревели трубы, стрекотали трещотки, дым копаля струился из фигурного золотого сосуда. На поясе обнаженной красавицы светилась красная ракушка - знак девственности.

Суматошная музыка смолкла, и жрец повел девушку по девяносто одной ступени пирамиды. Когда Юма остановилась перед Агирре, ей поднесли напиток с перцем и масло из плодов какао и кукурузы. Юма сделала глоток напитка, положила маленький кусочек масла на маисовую лепешку, откусила край и проглотила. Музыка громыхнула вновь, и на площади принялись извиваться одурманенные наркотическими соками трав танцоры.

Шим-Комбаль взял кисть из перьев птицы кетсаль, окунул в лазурь, нанес извилистые полоски на грудь и бедра Юмы. Потом он надел на неё нефритовое ожерелье, браслеты с бирюзой, украсил тяжелыми серьгами уши... В таком виде юную красавицу надлежало доставить во дворец императора, а городу предстояло продолжать веселье до полуночи, когда зажгут костры у жертвенного колодца.

Агирре едва дождался конца ритуала, занятый совсем иными мыслями. Одинокий и страшный, он быстро спустился с пирамиды и двинулся ко дворцу.

Юма раскинулась на ложе в полутьме, глядя на живого бога широко открытыми глазами. Она улыбалась, но в её взгляде отчетливо читались смертельный страх и затаенная боль.

Несколько мгновений Агирре молча стоял над ней, потом безразлично произнес:

- Иди. Жертвоприношение не состоится. Колодец останется сегодня голодным. Передай жрецам, что дон Альваро отпустил тебя. Выходи замуж, рожай детей - такова моя воля. Пусть раздают людям чаши с праздничной кукурузной пеной... Повелеваю веселиться до утра.

Еще не веря в чудесное спасение (такого никогда не бывало!) девушка вскочила и осторожно попятилась к выходу, не сводя с Агирре испуганных глаз.

- Да, вот ещё что...

Юма замерла как вкопанная.

- Пусть найдут Шим-Комбаля и прикажут ему прийти сюда. Что ты стоишь? Я должен повторять дважды?

После того, как девушку будто ветром сдуло, Агирре со странной горькой улыбкой, обращенной глубоко вовнутрь, зашагал к дальним покоям дворца, где по его проекту были устроены потайные комнаты. Он привел в действие примитивную автоматику - систему противовесов вроде тех, что применялись в ловушках египетских пирамид - и каменная плита с высеченным на ней символом императора тяжело сдвинулась в сторону. С зажженным светильником в руке Агирре миновал подряд три небольших помещения, отодвигая плиты. В четвертом помещении, совсем маленькой камере, целиком вырубленной в скальном блоке, он остановился.

Здесь хранилось то, что Агирре ценил превыше всего золота Мексики рукописи Кассиуса и Ксемвла, бережно уложенные в дорожный сундучок с бронзовой ручкой. Там же лежала и золотая монета, которой Марко Кассиус нацарапал на стене подвала сакраментальное SAPIENTI SAT. Агирре и сам не знал, зачем сохранил её.

Для Агирре, периодически возвращавшегося к попыткам разгадать тайну старого алхимика, давно уже было ясно, что задачу не решить только математическими методами. Путь к ответу пролегал через постижение неких более общих истин - эзотерических или эмпирических, Агирре не мог пока сказать. Может быть, через изменение статуса сознания... Но если Агирре искал подобное изменение в искушениях власти, богатства и чувственных наслаждений (впрочем, искал ли?), тогда он жестоко ошибался. А власть, сама по себе... Неограниченная власть и её атрибуты могли иметь самодовлеющее значение для человека, скованного рамками среднего времени жизни например, для Юлия Цезаря, которому и этого времени не дали, дабы воплотить все задуманное. Альваро Агирре находился в принципиально ином положении там, где другие завершали путь, он его начинал.

Сегодня ночью он навсегда покидал Город Падающих Звезд. В заливе его ждал недавно построенный корабль с надежной командой и опытным капитаном... Нет, Агирре не бежал от надвигающейся армии дона Монтехо. Он знал, что сумел бы либо отразить нападение, либо договориться с противником... Но его больше не интересовало то, что будоражило и влекло в течение семи десятилетий. Он испытывал разочарование, опустошенность... И жажду.

Взяв сундучок, Агирре вернулся в зал, где ожидал его Шим-Комбаль.

- Я отправляюсь в дорогу, - сухо сказал император.

Субординация не позволила жрецу выразить удивление.

- Кого дон Альваро прикажет оповестить о вхождении в его свиту?

- Никого. Я возьму только маленький отряд из двадцати воинов Хорлона. Мы идем к побережью, потом я отплыву на корабле.

- Когда дон Альваро прикажет готовиться к его возращению?

- Никогда. Я не вернусь.

Вот теперь на лице Шим-Комбаля отразилась сложнейшая гамма чувств - от подлинного потрясения до страха. Да, любой правитель мог умереть, быть низвергнутым, отречься от трона, уйти в изгнание, скрыться от врагов... Любой, но не дон Альваро, бессмертный живой бог! Он олицетворял Вечность, и неожиданно для Шим-Комбаля Вечность подошла к концу.

- Но как же... - растерянно пробормотал молодой жрец.

- А, дон Монтехо? - Агирре пожал плечами. - Как хочешь. Я назначаю тебя своим преемником, вот и действуй. Можешь сразиться с ним или присоединиться к владениям испанской короны. Правда, во втором случае тебе самостоятельно править недолго, но не думаю, чтобы дон Монтехо особенно тебя притеснял. Без тебя ему не справиться, не удержать народ в узде. А тебе в конце концов какая разница, как зовут того, кто отдает приказы - дон Альваро или наместник дон Монтехо Вильяс...

Покидая город, Агирре понимал, что оставляет за собой шлейф легенды о загадочном человеко-боге доне Альваро, правившем семьдесят лет и причудливо соединившем католицизм с индейскими ритуалами. Он понимал, что историки будут тщетно ломать себе головы над преданиями о нем, напишут десятки толстенных книг и даже не приоткроют завесу... И он понимал также, что это произойдет много позже, когда его будут рассматривать как мифологическую фигуру наподобие Кецалькоатля. Эти мысли забавляли его, но проносились мельком и рассеивались без следа, как дымок копаля над веселящимся Городом Падающих Звезд. По - настоящему Альваро Агирре занимало совсем другое начало его нового пути.

10.

МАЙ 1984 ГОДА

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Случилось так, что после тучи в квартире Ани Даниловой оказались не трое, а четверо, включая хозяйку. Возле гастронома Юра, Олег и Аня встретили Максима Долинского, общего знакомого, уехавшего учиться в Москву и теперь изредка наезжавшего в родной город. Аня недолюбливала Максима, считая его отчасти занудой, отчасти циником, отчасти самозванным ментором. Однако соскучившийся по приятелям Долинский, что называется, плотно сел на хвост и отделаться от него было невозможно.

Как Юра, так и Максим неоднократно навещали Аню и раньше, а вот Олег попал к ней домой впервые и с любопытством оглядывал её комнату, расположенную в углу обширной квартиры с высокими потолками. Такие квартиры - просторные, основательные, удобные - имелись по преимуществу в домах постройки тридцатых годов, именуемых сталинскими, к которым относился и дом, где жила Аня с родителями.

В комнате девушки внимание главным образом привлекал письменный стол громоздкий и старомодный, соломенного цвета, с множеством ящиков различных размеров. Стол выглядел так, словно был намного старше приютившего его дома - возможно, так дело и обстояло. На столе лежало несколько тетрадей, одну из них Аня поспешно сунула в ящик.

Возле другой стены возвышалось солидное зеркало с низким подзеркальным столиком. На столике Олег увидел перламутровую вазочку с голубем, фарфоровую статуэтку (мальчик с гроздью винограда), зеленый флакон духов с крышкой-розой, серебряную пудреницу, разрисованную эмалевыми васильками. В резной деревянной шкатулочке Аня держала всевозможные шпильки, заколки и прочие совершенно необходимые вещи, а пуговицы жили рядом в плоской круглой шкатулке. Итальянский косметический набор "Пупо", подарок дяди ко дню рождения, соседствовал с разноцветными футлярчиками губной помады, один из них был даже французским, но судя по их виду, Аня пользовалась ими редко. За цветастым забором помад сидели у зеркала на краю столика две маленькие мягкие игрушки: серая собачка с висячими ушами и забавным взглядом косых глаз и желтая черепашка, неразлучные друзья. Собачку Аня окрестила в честь популярного сладкоголосого певца - игрушечный щенок получил имя Хулио Иглесиас, сокращенно Хуль. Черепашку звали Зямка, и у этого имени была интересная история. Когда-то, возвращаясь с дачи в электричке, Аня играла с отцом в игру под названием "балда". Суть игры заключалась в том, чтобы к заданной букве прибавлять по очереди другие, спереди или сзади. Проигрывал тот, кто был вынужден закончить осмысленное слово. Начали с буквы М. Аня смело сказала "ЯМ" - в полной уверенности, что отцу придется завершить слово "ЯМА", а он неожиданно ответил "ЗЯМ". "Что за зям такой?" - изумилась Аня. "Имя есть такое, - пояснил отец, - уменьшительное от Зиновий, Зяма. Актера Гердта знаешь? Вот его так зовут". Аня рассмеялась. Они ещё долго дискутировали по поводу того, кто выиграл раунд "балды" и подтрунивали друг над другом. Потом имя Зяма (Зямка, Зямочка, Зямушка, Зямчик) было подарено игрушечной черепашке.

Олег, разумеется, обо всем этом не знал, да и не было ему дела до Аниных любимых игрушек. С подзеркального столика его взгляд перебежал на устилающий пол кирпично-красный ковер, потом на кровать, укрытую шахматным желто-коричневым пледом, и задержался на книжных полках. Тут были Драйзер, Фейхтвангер, Булгаков, Арсений Тарковский, а также дореволюционное издание книги Ницше "По ту сторону добра и зла", купленное в "Букинисте" за шестьдесят пять рублей. Много русской и зарубежной классики, а современных авторов представляли в основном французские бунтари-авангардисты, издаваемые мизерными тиражами с пространнейшими комментариями, чтобы советский читатель, не дай Бог, чего не подумал (и вообще ни о чем не думал). Далее шли Фолкнер, Кнут Гамсун, Ремарк, три Манна - Томас, Генрих и Клаус, а замыкали книжные ряды томики Аниного детства - "Волшебник Изумрудного Города", Жюль Верн, Уэллс, Конан-Дойль...

Рядом с книгами стояли пластинки, классика (Моцарт, Вивальди) и лицензионные диски фирмы "Мелодия" - Кенни Роджерс, "Абба", "Би Джиз", Луи Армстронг, Элла Фитцджеральд. На тумбочке примостился стереопроигрыватель "Вега", а возле него - непрезентабельный кассетный магнитофончик "Спутник".

Над книжными полками висела картина с изображением окна, где сияла луна в фиолетовой ночи, и неподалеку от картины - три карандашных портрета, выполненные в единой манере, резкими, смелыми штрихами. Олег равнодушно скользнул по ним взглядом, а вот Максима они заинтересовали.

- Этих работ я раньше не видел... Пастернака и Булгакова узнаю, - он указал пальцем на первый портрет, затем на третий, - а кто им составляет компанию?

- Бальмонт, - просто ответила Аня.

- Да, да... Какая необычная манера... Кто художник?

- Задецкий. Я попросила, он нарисовал...

- Ого! - Максим встрепенулся, услышав известное имя. - Так ты с ним знакома?

- Чуть-чуть...

Во время этого обмена репликами Олег продолжал глазеть по сторонам. На столе он узрел фотографию в рамке - Аня в обнимку с широко улыбающимся полноватым мужчиной средних лет. Это был ленинградский дядя Ани, Александр Львович Штерн. Рамку для фотографии смастерил Анин дед, любивший Штерна почти так же сильно, как внучка. Снимок наклонно прислонялся к настольной лампе под волнистым малиновым абажуром. Когда Аня зажигала эту лампу по вечерам, комнату заполнял мягкий и теплый свет, а стены казались розовыми...

Юра и Олег, с разрешения Ани, включили проигрыватель и занялись прослушиванием добытых на туче дисков. Точнее, не прослушиванием, а нетерпеливым знакомством: каждая пластинка звучала по две-три минуты, в течение которых оценивалось состояние (первичная визуальная оценка часто бывала ошибочной), качество записи, глубина обнаруженных царапин, проверялось наличие или отсутствие так называемых "вертолетов" (не всегда видимых глазом горизонтальных деформаций дисков). Собственно слушание музыки или, по привычному термину меломанов, "въезд" в неё откладывалось на потом, на сладкое... И порой так и не наступало до следующей тучи, когда пластинка вновь обменивалась или продавалась, пролежав неделю бездвижно.

На кухне Максим помогал Ане доставать рюмки, тарелки, готовить нехитрую закусь - резать хлеб, колбасу, открывать банки с помидорами и огурцами. Так как никто из троих ребят не закладывал за воротник (а уж Аня и вовсе пила чисто символически) взяли только одну бутылку "Русской" водки - правда, в семьсот граммов. Пока сооружали закуску и сервировали раскладной столик в комнате Ани, Максим держал блистательные речи об искусстве в силу реализации механической потребности производить впечатление. Аня вежливо кивала, восхищалась в нужных местах. Один раз она попала впросак и восхитилась не там, где следовало, за что была наказана слегка раздраженным разъяснением.

- Поставьте, пожалуйста, Кенни Роджерса, - попросила Аня, морщась от воплей какого-то визгливого солиста с очередной пластинки Олега.

- Желание хозяйки - закон! - провозгласил Юра.

Кенни Роджерс хрипловатым баритоном запел о женщине по имени Люсиль, бросившей мужа с четырьмя детьми.

Сели за стол, налили по первой. Разговор под "Русскую" и Кенни Роджерса легко скакал по верхушкам, увертливо маневрируя мимо всплывающих тем.

- Николай Задецкий - отличный художник, но ему не хватает школы. Вот Барятин...

- Коммунисты во всем виноваты. Душат всех. Знаете, у КГБ девиз из Пушкина? "Души прекрасные порывы!"

- Патриотизм - это коллективный эгоизм...

- Тарковского видели?

- А вот за кордоном можно какие хочешь фильмы делать.

- Если деньги есть.

- Наливай...

- Гришка говорил, когда его родители приехали из Чехословакии...

- Дай помидорчик...

- На диамате я всегда засыпаю.

- Маркс и Энгельс...

- Слушайте анекдот. Просыпается утром Брежнев...

- Штанов из голубого вельвета не бывает.

- В Москве про шмотки только лимитчики говорят...

- Да ладно, какая новая политика...

Уровень огненного напитка в бутылке понижался. Аня молча внимала беседе, которую водка все же шатко стабилизировала. Кенни Роджерса сменил "Назарет", за ним последовал Элис Купер... Ане вдруг показалось, что в окне подмигнул черный глаз Моола.

- Просто они утратили веру, - говорил Олег, - нормальную человеческую веру в себе подобных...

- Кто? - спросил Юра.

- Особи, наделенные незаурядным умом и несчастливой участью, наставительно промолвил Максим. - Вера биологически необходима...

- Сублимация...

- Ты уверен, что правильно понимаешь это слово?

- Люди часто разговаривают лишь для того, чтобы подтвердить свою способность разговаривать. Миллионы бессмысленных диалогов...

- Идеально духовного существа быть не может, - гнул свое Максим. - Дух взлетает, когда тяготит бренность тела...

- А тебя что толкает к самосовершенствованию? - поинтересовался Юра.

- Тщеславие. Ну, не любовь же к ближнему... Пошлая жизнь ставит необходимым то, что противно духу. Зачем быть умным? Культурным? Честным? Природа этого не требует. Зато путь к совершенству укорачивается... И гордость не задета, и есть силы противостоять другим людям.

- Зачем противостоять? Их надо любить.

- Я не люблю людей, - заявил несколько захмелевший Максим. - За что? Им нужно одно, мне другое...

- У меня горе, - неожиданно признался Олег. - Давайте выпьем...

- Какое горе? - сочувственно спросил Юра, наклоняя бутылку над рюмками.

- Любимая девушка на моих глазах целовалась с другим...

- У тебя денег нет, - отрубил Максим. - А девушки будут целоваться с теми, у кого их полно. Вот все, что им нужно.

Бог мой, подумала Аня. Неужели он действительно так считает? Вроде бы неглупый человек, а впадает в столь распространенный грех обобщений...

Будто подслушав её мысль, Максим улыбнулся ей.

- О присутствующих не говорим...

- Может, ты и прав, - грустно сказал Олег. - Деньги, вещи... Коммунистический идеал: каждому - по потребностям!

- Коммунисты - жалкая кучка людей. Они что, вечны? Будут новые партии, новые споры о том, что лучше...

- А мы, как подопытные животные, - вставил Юра.

- Так что же лучше? - рассеяно произнесла Аня, думая о Мооле. Материализм, идеализм?

- Как всегда, что-то среднее.

- А что лучше, - проговорил Олег, уставившийся на бутылку, - религия или атеизм? Таблетка от нервов или Бетховен для души?

- Нашелся любитель Бетховена, - хмыкнул Юра. - Ты хоть пятую симфонию-то слышал? Не три минуты в диско-версии Уолтера Мэрфи, а полностью?

- Ты много слышал, классик, - обозлился Олег.

- Брэк, - встрял Максим. - Не переходите на личности. И кстати, пора спросить: дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?

После этих слов, за которые Аня была благодарна Максиму, начали собираться, тем более что бутылка все равно опустела. Юра хотел остаться, чтобы помочь Ане убрать посуду, но она сослалась на недомогание и желание прилечь.

Обрывочный разговор продолжался в прихожей.

- Человек придумал кучу условностей, ненужных представлений, а когда запутывается, создает ещё новые, и тут уж запутывается окончательно...

- Человек - животное, возомнившее себя разумным, и того хуже Господом Богом...

- Без цивилизации никак. Кротовая нора, воронье гнездо - тоже цивилизация...

- Цивилизация...

- Человечество...

- Смысл жизни...