Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь часы внизу телевизора показывали 03.12. Катя зажгла ночник. Ленчика в номере не было. Его постель оказалась неразобранной. «Вот свиненок, – подумала она по поводу племянника, – куда он запропастился!»
Катя встала с кровати, прошлепала босичком к мини-бару. После выпивки и плотного ужина хотелось пить. Она достала из мини-холодильника бутылочку минералки и одним духом выдула ее прямо из горлышка.
Вдруг заметила: на полу номера у самой входной двери что-то белеет. Подошла, подняла листок. То была записка – очевидно, ее подсунули снаружи, из коридора. Почерк Ленькин:
А ниже – нарисован забавный смайлик.
«Ишь ты! В другом он номере! У кого же это, интересно? – покачала головой Катя. – Ах ты, юный донжуан! Ах ты, ловелас!» Она вздохнула, и неизвестно, чего больше было в этом вздохе: гордости за то, что Ленчик совсем вырос? Зависти – оттого, что у него все так легко складывается? Ревности потому, что какая-то юница уводит его из семьи? Или, может, благодарности за то, что Лелик не совсем уж от любви голову потерял – все-таки хватило ума ее предупредить, оставить записку?
«Нет, хорошего мы парня вместе с Дашкой вырастили», – резюмировала про себя Катя и снова плюхнулась в постель.
Юкико разбудила Леню в шесть. В номере было темно, а за деревянными ставнями наперерыв щебетали птицы.
– Уходи, – прошептала она, прижимаясь к нему всем своим худеньким телом. – Я не хочу, чтобы тебя кто-нибудь здесь увидел.
А ведь они только что заснули – точнее, Ленчик после очередного полета вдруг погрузился в какую-то черную дыру без мыслей и даже без снов.
От близости Юкико в Ленчике опять все напряглось, и он без церемоний прижал ее к кровати своим телом. Она была очень худенькая, с маленькими грудками и узкими бедрами – но с сильными и страстными руками и гибким, отзывчивым на его ласки телом. Юкико устало, но покорно обняла Ленчика руками и ногами, снова принимая его…
…А двадцать минут спустя Леня уже скребся в дверь собственного номера. Заспанная Катюша отперла ему, и он прошел мимо нее и, не раздеваясь, рухнул на свою койку. Пробормотал:
– Что бы ни случилось, тетечка, на завтрак меня не буди.
И тут же уснул.
Особо рассыпаться Катя Ленчику не дала – хотя, из гуманистических соображений, и слишком рано поднимать не стала.
Она проснулась, привела себя в порядок, сходила на завтрак.
Сидела за своим столиком в ресторане в одиночестве, пила кофе с круассанами и посматривала на вышедших к завтраку постояльцев. И все гадала: кто же, интересно, Леликова избранница? Может, эта веснушчатая рыжая дылда-американка? Да нет, она, наверно, с точки зрения Ленчика, совсем старуха: лет тридцать семь. А может, эта миниатюрная миловидная японочка? Она и выглядит как после ночи, полной любви: вид затуманенный-затуманенный, и тени под глазами залегли…
Позавтракав, Катя вышла в лобби, взяла две бесплатные газеты: американскую «Интернешнл геральд трибюн» и местную «Газеттино».
А может, Ленчик эту хорошенькую итальяночку в очочках – ночного портье – полюбил? Вон как она Кате улыбается – с радушием потенциальной родственницы: «Бон джорно, синьорина!»
Нет, нужно будет обязательно выведать у племянника, с кем у него случилось венецианское приключение, – а то гадаешь тут, как дура. «Сегодня, пока поезд будет идти в Верону, мы с ним и поговорим», – решила она.
Вернувшись в номер, Катя растормошила Ленчика:
– Долго спать будем?! Ловласа верный ученик! Мы с тобой, между прочим, в Верону едем!
Лелик не заставил себя ждать: быстро, по-солдатски, поднялся с кровати и убежал в душ.
Катя стала готовить племяннику кофе. Советский Союз успел-таки крепко въесться ей в поры, и она никуда не выезжала из дома, не захватив с собой кружку, ложечку, запасы чая-кофе-конфет, а также кипятильник. Хоть и смеялся над ней Ленчик, а она, извините, не графиня, чтобы среди ночи коридорного вызывать, если ей вздумается вдруг чайку попить. Да во многих отелях чаю в глухой ночной час даже графине не подадут.
Накрыв чашку каталогом отеля – пусть заваривается, Катя принялась просматривать газеты. Первой открыла местную «Газеттино». По-итальянски она не говорила, но газетные статьи с грехом пополам понимала – даром, что ли, в багаже имелись свободный английский и французский?
Ее внимание привлекла заметка в нижней части первой полосы, озаглавленная:
В статье, с пятое на десятое переведенной Катей, говорилось:
Вчера около девяти часов вечера жители набережной Святого Николая на острове Лидо наблюдали в окна своих вилл редчайшее для этого тихого района зрелище: уличную потасовку. По словам одного из жителей, давшего нам интервью на условиях анонимности, он стал свидетелем настоящей рукопашной битвы. С одной стороны, в поединке участвовали трое мужчин и одна женщина. Как впоследствии установила полиция, все они – русские, прибывшие в наш город по туристической визе. Их имена – Рашид Нургалиев, Николай Патрушев, Сергей Шойгу и Валентина Матвиенко…
«Экие-то фамилии! – поразилась Катя. – Трудно поверить, что сами наши руководители партии и правительства на венецианской набережной по ночам дерутся. Значит, какие-то русские, с особым цинизмом, их именами назвались. Или, может, у них на фамилии наших политических лидеров даже фальшивые паспорта выписаны?»
Катя стала читать дальше – второй абзац дался легче:
Четверым русским в ночной схватке противостояли, по сведениям того же источника, двое: молодой человек (возможно, тоже русский) и девушка, по виду – японка. Несмотря на численный перевес, именно за последними осталась победа в потасовке. Трое русских из первой группировки – Нургалиев, Шойгу и Матвиенко – остались лежать на асфальте, четвертый очутился в водах венецианской лагуны. Японка и молодой человек немедленно скрылись с места происшествия в направлении муниципального пляжа острова Лидо.
Полиции, которая прибыла, по своему обыкновению, на место событий с безбожным опозданием, оставалось только вылавливать из вод лагуны русского Николая Патрушева, а также констатировать, что ни он, ни его товарищи серьезно не пострадали. Все они были допрошены в полицейском участке. При этом, как сообщил нам комиссаре Бруно Гвинетти, задержанные единодушно утверждали, что они никого ни в чем не обвиняют, никакие посторонние люди в происшествии не участвовали, да и никакой драки вовсе не было – просто синьор Патрушев, будучи навеселе, свалился в лагуну. После формального допроса русских отпустили.
Между тем полиция все равно разыскивает загадочную парочку, которая скрылась с места происшествия, а также опрашивает возможных свидетелей событий.
Статья завершалась преисполненным пафоса обличительным абзацем:
Итак, похоже, что самоуспокоенность нашей доблестной городской полиции и лично квесторе Патта привела к тому, что волна войн между различными группировками русской мафии докатилась с улиц Москвы и Петербурга до вод нашей тихой лагуны. Причем в схватках банд русских гангстеров, возможно, уже принимает участие и всемогущая японская якудза. Что ж, поздравляем, синьор комиссар Патта!
Когда благостный Ленчик выполз из ванной с мокрыми волосами, благоухая ароматом одеколона «212», Катя швырнула ему газету и приглушенным голосом спросила:
– Что, Лелик, – твоя работа?! А, русский гангстер?
Затем она перевела ему заметку.
И, несмотря на то что у Кати не имелось никаких доказательств участия Ленчика в потасовке и она брала его на арапа (или, в более современном варианте,
– Что делать-то будем? – зловеще поинтересовалась тетка. – Сдаваться комиссару Патте?
Но юный мафиози немедленно вскинулся:
– Надо предупредить Юкико!
«Вот и выяснилось само собой, – промелькнуло у Кати. – Загадочная Ленчикова пассия – японка. Наверное, та самая, что я видела утром в ресторане. И зовут ее, значит, Юкико. Молодец, Лелик. Укрепляет дружбу народов. Может, у меня внучатые племянники раскосенькими будут?»
Но вслух она сказала:
– Ты подожди, племяш. Не убежит твоя Ю-ки-ка. Надо решить, что нам-то с тобой делать.
Тетка и в обычной-то жизни пользовалась у племянника авторитетом – а уж в данной экстремальной ситуации он тем более был готов ее слушаться. Ленчик покорно сел.
– А что делать? – буркнул он. – Надо нам валить из этой Венеции. Все, что нужно, мы здесь уже сделали. А Дворец дожей в другой раз посмотрим. Усипуем из города, и все. Вряд ли нас Интерпол искать будет.
– Не нас, а
– Ну, меня… А венецианская полиция поищет нас, поищет – да и успокоится. Претензий-то к нам никаких…
– Вопрос тут не в полиции, а в тех четверых, что на вас напали. Они пострашней полиции будут.
– Тогда тем более, тетенька, поедем отсюда. Все равно нам с тобой в Верону надо. Собирай, что ли, вещи?..
– А как же твоя японочка? – ехидненько прищурилась Катюша. – Бросишь ее?
– Японкой больше, японкой меньше! – залихватски отвечал Ленчик. – Все равно б расстались, не сегодня, так завтра.
Но видно было: на душе у юноши кошки скребут.
– Ладно, – вздохнул Ленчик, – пойду я все-таки предупрежу мою женщину. А то свинство получится: я уеду, а на крошку еще русские братки нападут. Или полиция арестует.
Леня нашел Юкико уже на берегу, на отельной пристани, где японские туристы дисциплинированно грузились на экскурсионный катер.
Вместе с девушкой он отошел чуть в сторону от сходней. Деревянный настил крошечной пристани скрипел и раскачивался. Под ногами плескалось море.
Ленчик скороговоркой пересказал Юкико содержание статьи в «Газеттино». Ее лицо осталось бесстрастным.
– Хорошо, что ты мне об этом сообщил, – ровным тоном проговорила она.
– Мы с моей тетушкой собираемся сматываться из Венеции, – сказал Ленчик. – Прямо сейчас.
В лице девушки что-то дрогнуло.
– Мы едем в Верону. – И, неожиданно для себя, Ленчик выпалил: – Давай с нами.
Юкико грустно покачала головой.
– Я не могу.
Наступила неловкая пауза. Потом они обменялись номерами своих мобильников – при этом Леня до боли остро понимал, что вряд ли кто-то из них когда-нибудь позвонит.
Трудно представить, что он приедет к ней в Японию.
Или она – примчится к нему в Москву.
– Прощай, – сказал Леня и осторожно поцеловал ее в щеку. – Fare the well, and if for ever still for ever fare the well[24] .
И тут тихой японочке как крышу снесло. Она бросилась Лене на шею, стиснула его в объятиях и начала целовать его, и плакать, и шептать, что она его любит, и он навсегда в ее сердце, и она никогда не забудет его… Полный туристами теплоход терпеливо ждал – и японцы все, как один, отворачивались от молодых людей и прятали глаза при виде столь вопиющей прилюдной «потери лица». Потом капитан катера, поторапливая влюбленных, дал осторожный гудок, и Юкико, наконец, оторвалась от Лени, оттолкнула его, отвернулась и бросилась к сходням – теперь уж навсегда… Лицо Ленчика было мокро от слез – то ли ее, то ли его. Бравый, загорелый матрос убрал настил и сделал Ленчику жест, означавший одновременно и уважение к его мужской победе, и сочувствие к горечи его разлуки. Пароход отвалил от пристани, Юкико на палубе не было видно, и Ленчик тогда побежал, не оборачиваясь, назад в гостиницу…
Через полчаса они выписались из гостиницы. Дошкандыбали со своим чемоданищем на колесиках до пристани «вапоретто». Никто ни в отеле, ни по дороге на пристань, включая двух карабинеров, не обратил на них ни малейшего внимания. Но видно было и российских братков. Катя успокоилась.
«Вапоретто» первого маршрута повез их на станцию – мимо Дворца дожей, пьяццы Сан-Марко и одноименного знаменитого собора. Ленчик нахохлился и забился в угол скамейки, а Катя все смотрела – и никак не могла насмотреться на Кампаниле (колокольню), мелькнувшие византийские мозаики собора, и сердце ее сжималось оттого, что она, может, последний раз в жизни видит эту красоту. Потом катер влек их по Большому каналу, проплывал мимо величественных, даже в своей дряхлости, палаццо; миновал белоснежный Риальто, и радость от непривычной яркости зрелища мешалась в душе Катерины с горечью расставания…
Затем они покинули «вапоретто» на пристани «Санта-Лючия» и побрели через небольшую площадь к вокзалу. Железобетонное чудище станции настолько диссонировало с красотой старинных зданий, что Катя с ужасом вспомнила о местах, где вся архитектура бывает такою.
– Подожди, – Катя остановила Лелика – племянник влачил по площади чемодан и, казалось, к красотам Венеции был равнодушен.
Достала из портмоне монетку в двадцать евроцентов и, широко размахнувшись, бросила ее в канал. Монетка долетела почти до середины.
Проходящий мимо молодой карабинер неодобрительно покачал головой: в Венеции запрещено, во имя экологии, швырять монеты в каналы – но замечания хорошенькой девушке славянской наружности он делать не стал.
Миланский экспресс, отправлявшийся в 11.52, увез их из города-сказки в вагоне второго класса. Леня продолжал грустить, от окна отворачивался. Даже на длиннющий железнодорожно-автомобильный мост, отделяющий Венецию от материка, смотреть не стал. И уж тем более не взглянул на дымящие заводы и панельные многоэтажки Местра. Довольно скоро он заснул, прислонясь к окну. И снилась ему Юкико.
Так что Леня не видел ни тихих городков, ни полей, ни предгорий Доломит. Ему во сне все казалось, что идут они с японочкой куда-то рука об руку по длинной лестнице, и на них – вечерние наряды, а с обеих сторон их приветствует толпа и вспыхивают блицы папарацци… Потом он понимал, что ее нет рядом, и снова засыпал, и опять оказывался подле нее…
Где ты, Юкико?
Будешь ли вспоминать своего Реню?
На веронском вокзале они оставили свой объемистый чемодан в камере хранения и взяли в отделе информации две бесплатные карты города. Вышли из здания вокзала, и Катю сразу удивило – по сравнению с Венецией – огромное, как ей показалось, количество автомобилей, отсутствие какой-либо водной глади вокруг и загазованный воздух. Она закашлялась. «К хорошему быстро привыкаешь. Как я в Москве-то теперь жить буду!..»
А Ленчик шел рядом, словно оглушенный – печальный, бледный, растерянный. Кате даже расхотелось его прикалывать (как она первоначально собиралась) тем, что он – «русская мафия» и тесно связан с «японской якудзой». Сразу видно: переживает парень.
Впрочем, тетушка хорошо знала, чем можно рассеять тоску племянника, – доброй порцией пищи. И, несмотря на все Леликовы заверения о полнейшем отсутствии аппетита, Катя ткнулась в первое же попавшееся кафе. Однако оно не работало. Время ленча уже миновало, а обед еще не скоро, так что кухня, извините, закрыта. Не дали им еды ни во втором, ни в третьем заведении.
– Безобразие, – пробормотала Катя. – Как у нас при совке. Люди мечтают потратить деньги – а им не дают.
Лелик ничего не ответил на эту реплику. Он смурнел все больше и, надвинув бейсболку глубоко на лоб, безрадостно брел по веронским улицам.
Незаметно они достигли центра – городок Верона и правда оказался небольшим. На площади возвышалась мощная древнеримская арена (весьма хорошо сохранившаяся). Но спутников сейчас не интересовали места былой гладиаторской славы – Катя все искала заведение, где можно покормить вконец насупившегося Лелика.
И, наконец, – о чудо! На узкой торговой улочке нашлось открытое кафе, а внутри, в витринах, имелись и сандвичи с ветчиной, и «панини», и мороженое. Катя немедленно заказала бармену четыре преогромных бутерброда, два капуччино, gelato[25] и, разумеется, пиво.
Вскорости явился заказ. Лелик немедленно набросился на еду.
Налопавшись, он отвалился на спинку стула.
Катю поразила (как поражала, впрочем, всегда) происшедшая с племянником перемена – тот на глазах повеселел, подобрел, разрумянился. Голубые очи засверкали.
«Боже, какие мужчины примитивные существа! – привычно подумалось Кате. – Мало же им от жизни надо! Брюхо набил, пивка дернул – и вот оно, счастье. То есть, согласно философскому определению данного понятия, полное довольство самим собой и окружающим».
– А ты заметила, тетенька, – лукаво проговорил Ленчик, – что мы с тобой в русском кафе сидим?
Катя вздрогнула.
– С чего ты взял?
Сразу в мозгу промелькнули образы двух бритых горилл, преследовавших их вчера по улицам Венеции.
– Оглянись.
И в самом деле, за Катиной спиной, на стене, оформленной в духе конструктивизма, красовалась надпись по-русски – на удивление, совершенно без ошибок:
Поделиться книгой: