Помоги проекту - поделись книгой:
– Что?
– Сыр «сулугуни», обжаренный в сухарях! И клюквенный соус.
– Правильно!.. Почти правильно. Только сыр не «сулугуни», а адыгейский.
– Это хорошо, он дешевле.
Андрей опять надулся – в словах жены ему почудился упрек. Чтобы не обострять, Катя подняла бокал и сказала:
– Давай выпьем. За тебя. Повар ты – знатный.
Они чокнулись.
– И еще ты – самый большой умник на свете, – добавила она. А потом чуть понизила голос и хрипловато сказала: – И – чудо-любовник.
Андрей расправил плечи. Поразительно, как мало надо, чтобы польстить мужчине. «Только бы он сейчас не полез ко мне, – с ужасом подумала Катя. – Совсем не тот настрой».
Она быстро, даже жадно, смела с тарелки и сырные котлетки под клюквенным соусом, и зеленый салат. После еды и двух бокалов вина настроение улучшилось. Катя взглянула на часы. Половина двенадцатого. «Да это настоящее преступление, – подумала она, – есть так поздно. Скоро меня разнесет, как бочку. А на шейпинг или теннис – денег нет… Опять, черт возьми, нет денег… Еще неизвестно, сколько придется заплатить в итоге этому детективу Паше. Он может выставить мне такой счет, что закачаешься». Но ей отчего-то все же казалось, что Паша, несмотря на свою скользкую (скажем так) профессию, – честный и даже чистый человек. Он, откровенно говоря, ей понравился. В нем чувствовались те качества, которыми не мог похвастаться ее супруг: надежность и сила. Когда такой мужик рядом, чувствуешь себя как за каменной стеной. Ничего не страшно.
Андрей принялся щелкать пультом телевизора, гоняя его с канала на канал. Более трех секунд он ни на одном не задерживался. На экране в бешеном темпе сменяли друг друга священники в раззолоченных одеждах; распевающая и приплясывающая группа «На-на»; бегущий куда-то герой боевика с пистолетом наперевес; реклама жвачки…
– Андрюш! – обратилась к мужу Катя.
– А? – откликнулся он, не отрываясь от экрана.
– Как тебе понравился Паша?
– А кто это? – недоуменно спросил Андрей, по-прежнему гоняя каналы.
– Да детектив этот! Частный!
– А… Не знаю… По-моему, он прохиндей…
Муж по третьему кругу пошел обозревать телевизионное меню.
– Почему – прохиндей?
– Да они все прохиндеи… – супруг не отрывался от мелькающего экрана.
– Значит, ты считаешь, что мы напрасно с ним связались?.. Да выключи ты, наконец, этот ящик!..
Андрей автоматически выполнил команду. Телевизор нем.
– Что ты говоришь? – муж полуобернулся к Кате.
– Я говорю, – сказала Катя, в ней начинало глухо нарастать раздражение, – ты считаешь, что мы напрасно с ним связались?
– Да я не знаю… – вяло откликнулся супруг. – Может, и не зря… Вот только деньги…
– А что – деньги? – раздражилась Катя. – Извини меня, но это – мои деньги. И жизнь – моя! Это в меня стреляли!..
– Хорошо, конечно, – покорно откликнулся профессор. – Тебе видней…
– Ты, кстати, со своих ученичков деньги получил?
– Я? Нет.
Кате показалось, что муж слегка покраснел.
– Почему?
– Нету у них.
– Как это «нету»? Слушай, Дьячков, они тебе вообще когда-нибудь заплатят? Ты уже четвертый раз с ними на халяву занимаешься!
– Скажи спасибо, что хоть такие ученики есть, – буркнул Андрей.
– Ага, спасибо. Большое спасибо, – саркастически протянула Катя. – Мы им очень признательны, что ты можешь забесплатно упражнять свой педагогический дар!
– Да заплатят они, рано или поздно, – миролюбиво сказал супруг. – Это же дети друзей. Да и потом, ты-то со своих деньги получила…
– Я-то – получила. А вот ты-то – нет!
Муж ничего не ответил, резко встал и принялся собирать со стола грязную посуду. Было видно, что он разозлился.
Можно продолжить ссору и дальше, довести ее до точки кипения, до взрыва – но Катюша вдруг снова ощутила, как она за сегодня устала. Андрей ополаскивал под краном тарелки и с грохотом составлял их в посудомоечную машину. Занимался он этим с явным отвращением. Кажется, отвращение он испытывает ко всему, кроме науки, кулинарии и преподавания. И еще – секса.
– Спасибо тебе за ужин, – примиряюще сказала Катя. – Все было очень вкусно.
Андрей промолчал.
– Андрюш, – сказала, слегка подлизываясь, Катя, – как ты думаешь, а почему мы с тобой каждый год на Рождество ругаемся? И каждый раз – у меня в Рождество такое плохое настроение…
– Ты – крещеная? – спросил, выпрямляясь от посудомоечной машины, Андрей.
– Не-а.
– И я – нет. И не постимся мы. И в храм не ходим. И не молимся… А откуда, скажи пожалуйста, у тебя – и у меня! – будет в душе радость, если до этого ни труда никакого, ни страдания, ни лишений – у нас не было?
– То есть ты хочешь сказать, что бог нас в Рождество наказывает за неверие?
– Не бог. Нужны мы богу!.. Мы сами себя наказываем.
Катюша грустно улыбнулась.
Вот таким она любила своего Андрея: умным, ярким, умеющим просто объяснить даже самый сложный вопрос.
«Нет, – подумала она, – он еще совсем не реализовал себя. У него еще все впереди… Будем надеяться, что все впереди».
Андрей включил посудомоечную машину.
– Пойду-ка спать, – объявил он. – Устал чего-то. Душ я уже принял, так что ванная – твоя.
– Хорошо, – откликнулась Катя. – Я тоже помоюсь – и баиньки.
…Когда Катя, завернувшись в махровый халат, вышла из душа, Андрей уже спал. Ночник не погасил, завернулся в одеяло, свернулся клубком, только нос торчит. Спящее лицо без привычных очков выглядит беззащитно. Катя подошла к окну, приоткрыла портьеру, глянула на улицу. «Фиат» сиротливо стоял под ртутно-белым фонарем. Его уже слегка занесло снегом.
Несмотря на длинный, трудный день, а может быть, именно поэтому, спать Кате совсем не хотелось. В каком-то отупении она прошлась по квартире. Взяла с полки в кабинете читаную-перечитаную
Но что же делать? Заснуть ей явно не удавалось.
За приоткрытой форточкой дышала ночная Москва. Народ веселился – стояла Ночь перед Рождеством.
Во двор въезжали машины. Орали магнитолы, шумели приехавшие поддавшие компании. А в соседней квартире собрался девичник. Судя по взрывам смеха, там предавались гаданиям.
Андрей завозился под одеялом, пробурчал сквозь сон: «Достали уже!» Накрыл ухо подушкой. А Катя продолжала прислушиваться.
Девчонки из соседней квартиры всей кодлой высыпали на балкон. Они собирались кидать башмачок и шумно обсуждали, не украдут ли, если выбросить вместо старой тапки хорошую туфлю.
«Дождетесь – Агафон какой-нибудь поднимет», – беззлобно подумала Катя. На минуту ей вдруг стало очень грустно. Девчонки – молодые, беззаботные – веселятся. Гадают… А она смирно лежит в супружеской кровати. Как бабуля какая-то, ей-богу… Хоть бы Андрей не дрых, было бы с кем поговорить…
Но будить его она не стала. Бесшумно выбралась из кровати, прошла на кухню. Придется вместо – или в качестве? – снотворного выпить еще вина. И заодно еще раз отпраздновать Рождество.
Катя налила себе немного душистого «Божоле» и устроилась на кухонном диванчике.
«Это тебе за Настю», – в очередной раз услышала она голос стрелявшего в нее человека. На сердце было тяжко. Настька, Настена – грубоватая, резкая, жесткая… И такая родная.
Она сделала глоток и отставила бокал. Нахлынули воспоминания – живые, яркие. И образы ее подруг – те, десятилетней давности, образы – предстали перед нею…
Глава 4
Весна на лету
…Француз в наушниках излагал историю строительства Tour d'Eiffel[7]. Диктор гордился своей страной: грандиозно!.. Монументально!.. Визитная карточка Парижа!.. Вникайте, господа студенты!
Катюша изо всех сил старалась проникнуться французовой горячностью. Действительно, давно пора вникать – в новую тематическую лексику и в употребление глаголов.
Но мысли были непослушны. В пыльное окно лингафонного класса врывалось наглое весеннее солнце. Просматривалось небо – чистое-чистое. И ярко-голубое, каким оно бывает только в предчувствии весны.
«Погодка-то прыжковая», – вертится в голове у студентки Кати Калашниковой. Не снимая наушников, она оглядывается. На лицах у многих однокурсников тоже блуждают блаженные весенние улыбки – какой уж тут французский. Студенты мечтают о поцелуйчиках на февральском ветру и вечерней институтской дискотеке. Но Катя не с ними. Катя – сама по себе. В другой – ох, насколько другой! – жизни.
Она представляет себя в кабине вертолета, на штурманском месте. Когда штурман пьян и летчику приходится летать самостоятельно, Кате всегда удается проникать в кабину. Пилот Леша Демкин симпатизирует Катюше и оставляет для нее место рядом с собой.
Летчик легко отрывает громаду «Ми-8» от земли, вертолет взлетает, вихри снежинок разносятся внизу и медленно оседают на летном поле. Мелькают аэродромные постройки, голые зимние леса, квадраты полей. Катя восхищенно, как в первый раз, смотрит по сторонам, в застекленное со всех сторон окно кабины. Какое все сверху маленькое, несерьезное… Как хорошо чувствовать себя выше – в самом прямом смысле! – выше мелких земных дел.
За это летчик Катюшу, кажется, и любит: она не устает восхищаться. Каждый взлет искренне восторгается: и небом, и высотой, и красотой оставшейся внизу земли, и мастерством пилота…
Вот они уже на трех тысячах метров. Пилот выходит «на боевую» – траекторию выброски парашютистов. Катя внимательно наблюдает за ним. Наконец он поднимает большой палец. Катюша – в реакции ей не откажешь! – тут же жмет на «выбросную кнопку»: дает сигнал к прыжку. Приготовился – пошел!
Она знает, что в кабине загорается желтая лампа. Ее сопровождают противные гудки сирены. Повинуясь команде, парашютисты – из Катиной кабины они кажутся маленькими и беззащитными – один за другим исчезают в морозной синеве.
Аэродромный красавец Гоша прыгает вместе с Катиной подругой Валентиной. Валька в дверях замешкалась – и они вместо красивого, слаженного прыжка вываливаются кубарем. Катя фыркает. Дядя Леша отвечает ей понимающей улыбкой: «Любовь, мол, – что поделаешь».
Потом настает черед двоих мрачноватых «афганцев». Они покидают самолет идеально, синхронно, но у Кати в голове мелькает мысль: «Интересно, зачем им прыгать вдвоем»? Когда вертолет вместе покидают девушка и юноша – с этими все ясно, будут в свободном падении целоваться, невзирая на февральский мороз. А зачем прыгать вдвоем мужикам? Может, они «голубые»?!
Последним, точнее, «крайним» – слово «последний» на аэродроме пользуется дурной репутацией и не употребляется ни в каких контекстах, – вертолет покидает аэродромный чудила Никита. Он долго стоит у двери, вглядываясь в бездну. «Трус несчастный», – мелькает в голове у Катюши. Дядя Леша еще раз сам жмет на кнопку выброски, подгоняет Никиту. Наконец тот решается. Выпрыгивает, споткнувшись о порог вертолета.
– Раскоряка! – рявкает дядя Леша.
Катя понимает: Никита опять вывалился кубарем и не махнул летчику на прощанье. А дядя Леша любит, когда спортсмены делают ему ручкой…
Вертолет идет на второй заход. Летчик показывает Кате на термометр – за бортом минус сорок два. Ничего не слышно, но Катя угадывает в шуме мотора по его губам: «Оставайся со мной! Холодно!»
Она мотает головой. Застегивает шлем, натягивает очки, надевает перчатки. Чмокает пилота в задубелую щеку. Пора! Второй заход! Выпускающий инструктор на секунду засовывается в кабину пилота и гаркает Кате:
– Пойдешь за мной!
Она радостно кивает – обожает прыгать после всех, когда остается один на один с небом, вертолетом и опасностью. Катя выжидает ровно четыре секунды после того, как инструктор отделился от борта вертолета. Она разбегается и бесстрашно, разве что на долю секунды притормозив у порога – «последней черты», – падает в раскрытую дверь. В лицо ударяет колкий ледяной воздух. Катя успевает развернуться лицом к кабине пилота и послать ему воздушный поцелуй. Она знает: дядя Леша обязательно проводит ее взглядом и будет тревожно посматривать в зеркало до тех пор, пока не увидит розовый прямоугольник ее открывшегося парашюта.
Попрощавшись с дядей Лешей, Катя бросает взгляд на высотомер: высота 2800, у нее еще есть как минимум тридцать секунд. Сегодня она попробует сделать «ласточку» – фигуру, о которой прочитала в американском журнале «Парашютист». Катя принимает стандартную позу свободного падения – лицом к земле, руки и ноги раскинуты широко в стороны – и начинает осторожно опускать правую ногу. Ее тут же заваливает набок. Эх, не выходит из меня ласточки! Она выравнивается и снова пытается, теперь с другой ноги. И кувыркается еще пуще. Разбирает азарт – что ж я, тупей американцев, что ли? Катя опять принимает исходное положение и бросает взгляд на высотомер. Ого, уже всего тысяча метров! Время закончилось. Почти пора! Секунды три она просто несется – лицом к земле, наслаждаясь бешеной скоростью и приближающимися деревьями леса. Как только высотомер показывает восемьсот метров, она берется за кольцо. Ну, что на этот раз? Пронесет?
Пронесло. Ее «ПО-16» послушно и мягко наполняется воздухом. Ай да укладка! Это сам начальник аэроклуба научил ее складывать парашют так, чтобы свести аэродинамический удар к минимуму.
Нет больше ни скорости, ни свиста в ушах. Первым делом Катя машет рукой, приветствует летчика дядю Лешу – хотя и знает, что ему никак не разглядеть приветствия – ее фигурку закрывает купол. Она берет курс на аэродром – сегодня выбросили далековато, а ей хочется приземлиться поближе к старту, чтобы не топать потом по глубокому снегу. Купол, повинуясь легкому движению рук, лежащих на стропах управления, быстро теряет высоту. До земли уже – метров двести. Вот и аэродромное поле. Катя видит, как ей навстречу несется аэродромный пес по кличке Буран. Буран обожает встречать приземляющихся парашютистов. Играючи, он радостно прыгает на них в момент приземления, причем – сзади. Многим это не нравится, и собаке не раз попадало. Но Катя – и Буран это прекрасно знает! – ничего не имеет против его прыжков. Пес первым встретит ее на земле, грызнет за ботинок, а потом лизнет в нос. А она погладит его по заиндевевшей от мороза шерсти… Или даже чмокнет в кожаный влажный нос.
И услышит по громкой связи – к потехе всех спортсменов – разносящийся над аэродромным полем разухабистый голос руководителя полетов:
– Калашникова! Глисты будут!
…В Москве уже ощутимо пахло весной. Снег почернел, дороги в лужах, стоящие у выхода из метро азербайджанцы предлагают прохожим солнечные мимозы.
А за городом пока колдовала зима. В лунном свете искрился ярко-белый снег. Колючий ветер теребил за нос.
Катя Калашникова и Валя Крюкова приехали на аэродром в пятницу с последней электричкой. Валя предлагала сорваться пораньше, но Катин руководитель диплома отпустил ее только в семь. Тут уж дай бог успеть на поезд в двадцать один ноль пять и потом бегом мчаться к автобусу, отходящему со станции Чехов в двадцать два сорок…
– Когда-нибудь мы на маньяков напоремся с твоим дипломом, – проворчала Валя, когда девушки выпрыгнули из заиндевевшего автобуса и быстро, чтобы не замерзнуть, зашагали по снежной тропинке – ее успели протоптать спортсмены, приехавшие раньше.
Над тропинкой нависал мерзлый февральский лес, ветер поигрывал верхушками вековых елей. Кате тоже было страшновато – ночью, на безлюдной дороге, когда кажется, что за каждым деревом прячется если не маньяк, то, по крайней мере, какой-нибудь леший. Но она беззаботно сказала:
– Да брось ты, Валюн! Здесь маньяки – только мы с тобой!
– Тоже верно, – охотно согласилась Валя, – и чего мы только сюда ездим… Это кому сказать только… Взрослые, солидные женщины…
– Как наркоманки! – закончила Катя. Вздохнула: – Прямо беда какая-то. Хуже сигарет этот аэродром. Вроде и ясно, что бросать надо, да только не получается.
Поделиться книгой: