Помоги проекту - поделись книгой:
4. Я. А. Виньковецкому
Август 1975 года
Вена,
хотель цум Тюркен
Яшенька,
спрашивается: ну зачем мне Италия? В Остии грязно, в Риме дорого. И едут всё в ту же Америку. Так не один ли Лувр? В Вене тихо, в Вене живут профессора, переводящие меня на немецкий, а зачем мне на итальянский? Немецкий – это Австрия, Германия, Швейцария. А потом на английский. И если эти коммунистические макаронники не будут знать о моем существовании – переживу. Бросать же собаку или платить за нее – да я скорее жену брошу, их здесь можно найти, а вот чистокровную русскую псовую борзую муруго-пегой окраски – фиг. Да она меня еще кормить будет! Ей же цены нет! Их всего было штук 150 в России, а сейчас осталось 149. И еще, к сведению. Получено письмо от князя Теймуразя Багратиона, эксклюзив-секретаря Толстовского фонда. Он прослышал, что в Вене есть борзая и почему-то Марамзина (нас еще долго будут путать). А у них ожидается слияние с Нью-Йоркским клубом борзых, в июне на землях фонда была выставка, очень интересовался. А ты – расстаться!
В Израиль я, упаси Бог, не собираюсь, разве что устроить там погром и отнять мои рукописи, которые они до сих пор не могут опознать. Просят список, а у меня их там ровно 10 кг, и еще магнитофонные пленки и микрофильмы. Эстер соизволила отозваться только вчера (как и ты, впрочем).
Еду я в Америку в середине сентября, там буду побираться по университетам. У них это называется турнэ, или выездные лекции, платят. Касаемо изданий всё понял. Тоже самиздат, только за свой счет, и бумагу не уворуешь. Машинистки здесь требуют денег, натурой не довольствуются – свои сложности. Секретаршу вывезти не удалось, нужен обрезанный муж, а они дороги и редки. Нет ли кого на примете? Секретаршу[74] люблю, ой как нужно вывезти! И еще кой-кого надо, но это я через Эстер: фамилии-то всё русские. Сегодня не пошел в израильское посольство, уж очень противно. Они так вместо союзников солидную оппозицию интеллигентов поимеют. Правда, имели они интеллигенцию, к тому же русско-еврейскую: им нужны парикмахеры и фарцовщики на приплод. Называется это «создавать нацию». Ну пусть попробуют. Все приличные люди ассимилируются, разве уж расовая проблема, а тут и тебя, и Осю за русских считают, со мной же вообще говорить не хотят. Я их понимаю, только вот они положение в России не секут. Тыкнулся туда, сюда, отовсюду послали, сижу дома, пишу антисемитский роман.
С Максимовым просил связаться Марамзина, передал ему список книг, исделанных мною, не знаю, говорили ли. Сам не суюсь: было неприятно оказаться и здесь «непечатающимся». Напечататься-то несложно, Миша поможет денюжкой и рисунками, а вот создавать всему этому имя и паблисити – это уже другой вопрос. Начинать, как я понял из разговора с профессурой, следует с себя. А на мне висит имен 50, не считая художников. Поэтому пишу статьи, прозу (пробую, учусь), займусь лекциями (если отдадут материалы), буду пробивать. Идеальный вариант был бы через «Континент», но Максимова не знаю, а Донатыч, к коему у меня рекомендация, на второе письмо не ответил, не знаю, и первое дошло ли, да и сам, слышал, выжат из «Континента»[75]. Сам Максимову пока писать не рискую.
Всё у меня в порядке, Яшенька, Миша помог денежкой, Сюзанна тоже навестила, будет говорить в Америке, профессора все отозвались, предлагают отдельные лекции, народу там нашего много, предстоит серьезная работа. Будем искать деньги для изданий, иллюстрировать русскими же художниками (надо бы имена, кто и где тут есть?), может, пойдет. На восторги не рассчитываю, важнее возможность фиксации.
Целуем тебя и Дину и мелких, пиши о художниках.
5. Р. и Л. Джексонам
25 августа 1975 года
Вена, 25 августа,
хотель цум Тюркен
Дорогие Роберт и Лесли!
Пишу вам, как было прошено, по-русски, хотя этот язык мне и следует забывать. Возлегаю в Вене в халате алого сукна с зелеными отворотами (Преображенский полк навыворот, вам ли этот халат не помнить), в ногах борзая, курю египетские пахитоски и сочиняю роман. Русский писатель за границей. В эмиграции я себя не считаю, это просто творческая командировка на всю оставшуюся жизнь, для ознакомления с западной культурой и для ознакомления таковой с культурой русской. Не оставлять же право на русскую культуру за Союзом писателей в нерушимом союзе с Союзом же художников! Нас и помимо этих организаций много, и ей-ей, не хуже. Просто живем мы хуже, но пишем зато, в противовес, гораздо лучше. Как я уже говорил, искусство создается не «благодаря», а «вопреки», за что меня и называли в России идеологом «вопрекизма». И вот, вопреки ожидаемому Биробиджану, оказался я здесь, на этом Диком Западе. Должен сказать, что разочарования не наступило: я и не был очарован. Запад как Запад, бордели, ночные клубы, стриптиз, который понижает потенцию – отсюда проблема рождаемости, Швеция и 10 000 сибирских мужиков. Но главное – водопад культуры, рынок, которому спроса нет. Здесь есть всё – и никому это не нужно. Как сказал один бизнесмен, хозяин американского супермаркета, увидев Дом Ленинградской Торговли (ДЛТ): – Мне бы таких покупателей! – Всё понятно: у нас Асадова не достать, такое дерьмо, как Евтушенко, котируется, а здесь и Фрост не по вкусу, Аполлинер устарел, рынок, рынок, рынок. Поэтому я не обольщаюсь – влиться бы сюда хоть тоненькой струйкой, объяснить, что в России
В Петербурге продолжаются баталии, я оставил хорошее наследство. Сборник «32-х»[78] получил положительную рецензию, интересно, что они (власти) будут делать дальше. Художникам разрешена выставка 10-го сентября, сроком на 10 дней[79], боюсь, что опять будет много гавна, сами они не способны разобраться, что есть хорошо. В общем, жизнь идет и без меня. Меня блокировали наглухо: ни одно из моих писем не дошло, да и с телефоном туго. Я звонить не могу: дорого и приходится ездить на почтамт или на вокзал, телефон в отеле «односторонний», то есть попросту на замке, вот и жду, когда позвонят.
В Штатах буду, вероятно, во второй половине сентября. Некоторые сложности с финансами, в частности с оплатой проезда собаки, будут разрешены моими друзьями. Борзунечка моя очаровывает всех и вся, таких собак в Европе не много видели. До сих пор не знаю, где меня пристроят в Штатах: нужно думать и о ней. Чтоб было где бегать. Но всё это выяснится уже в Нью-Йорке. Сюзанна Масси обещала встретить и заодно позаботиться о собаке. А там видно будет.
В Вене мне прекрасно: лежу и пишу, Толстовский фонд кормит, да и друзья не забывают. Встретился с венской профессурой, начали переводить на немецкий, предлагают в швейцарскую антологию и на Южно-Германское радио. Что-нибудь вроде эссе, статей с цитатами. Но вот с цитатами сложно. Пока располагаю только собственной головой (и это неплохо), материалы же, отправленные в Израиль, получить крайне сложно, хоть самому поезжай. Они там и не думают о нас совершенно: выехал – и радуйся, бюрократическая система хуже, чем в Советском государстве, – тоже тоталитарный режим. А без материалов я ноль. Одна голова, да и та усталая.
Здесь, в Вене, я встретил свою приятельницу, русистку, специалистку по Блоку и символистам, работала по театру[80] – есть ли у нее какие-нибудь перспективы в Штатах? Это девушка из круга Кривулина и Тартуского университета. Будет заниматься новыми, а преподавать можно и стариков. Отпишите мне, пожалуйста, есть ли какие-нибудь перспективы для академического литературоведа? В отношении меня особ случай, вариант с Бродским, но без имени. Я больше рассчитываю на архитектурную специальность жены, а не работать – не всё ли равно где? За приглашение прочитать лекцию[81] я Вам очень благодарен, сделаю с удовольствием, но в отношении других университетов не знаю, как организовать. А так я как пионер – всегда готов. Говорить за российскую изящную словесность для меня не проблема, а удовольствие. И привычка. Касаемо же политики, то она мне еще в Союзе осточертела, здесь есть другой враг, и притом более существенный – академизм. С ним-то я и буду бороться, а не с Советской властью. Хай ей трясця в поясницу, сама сгниет. Да еще других отравит: в Италии, говорят, уже куда ни плюнешь – в Ленина попадешь. Так им, макаронникам, и надо. И французам тож. Меня же интересуют материалы, материалы и материалы. По русской словесности XX, XVIII и XVII веков. Чтобы сделать некоторое изучение. Мне нужны университетские библиотеки, мой архив и моя секретарша. С последней, как я полагаю, будет особенно туго. А современных поэтов мы и так издадим. Миша Шемякин предложил финансировать и оформить. А я еще «Биробиджана» не получил, чтоб в «Континент» предложить, Марамзин меня, надеюсь, порекомендует Максимову. В «Континенте» тоже не всё обстоит гладко: Синявского убрали, Голомштока, кажется, Терновский заменил, стихов еще не печатали (Галич и Бродский не в счет), ставка должна быть на Россию, на дважды по четырнадцать имен одного только Ленинграда[82], но с «Континентом» связаться трудно, в Париж мне не выбраться, а без личного контакта ничего не пройдет. Ищу сейчас ходы и выходы на Россию, необходима постоянная связь, перспективы там в искусстве огромные, надо дать им возможность. Кривулин поэт повыше меня, я не говорю уже за стариков. Нужна четкая и объективная информация о положении дел в России, Запад же полностью дезинформирован: имена проницают случайные, разрозненно, даже малайское искусство в более выгодном положении. А для этого нужно работать, работать и работать. Издавать-то мы сможем, но нужна критика, пресса и своя литературоведческая школа. Поэтому я и беспокоюсь о Полине, этой москвичке-филологине, да еще о Мейлахе, и о прочих. Нужно продолжить начатое Романом Якобсоном и Бурлюком, потому что сейчас нет разрыва между литературной эмиграцией и литературой России. Нужна консолидация сил на Западе, хотя это дьявольски трудно. Сол поставил себя в исключительную позицию, Бродский на всех плюет, московская группа (Лимонов, Мамлеев, Бахчанян) ищет мифических издателей, между собой никто не контачит, словом, трудно. «Континент» явно идет на сближение с «Русской мыслью», ничего хорошего от этого симбиоза двух культур, разделенных чуть ли не столетием, получиться не может. В общем, здесь беспокойства не меньше, чем в России, только оно спокойнее. Пока занимаюсь саморекламой. Это на Западе едят. С остальным же сложнее.
Роберт, если Вас не затруднит, прикиньте возможный списочек университетов, куда можно ткнуться с единоразовыми лекциями, я-то сам ничего не знаю, и куда сможете, порекомендуйте. Ваша рекомендация достаточно солидна, а что я могу – Вы знаете. Поэзия, проза, художники – в убывающем порядке, в каждом случае имен от 20-ти до 50-ти, с материалом (если выскребу из Израиля).
Словом, будьте мне, по возможности, папой. Я не Белинков[83], я так скоро не умру, мне еще прозу работать предстоит, да и другими заниматься, а характер у меня покладистый. Лекции же я могу читать по наитию, даже без материалов, и на самые разные темы. Тему можно заявлять, а я уже читать буду. Приходилось мне много читать по русскому изобразительному и прикладному <искусству> XVIII века, в бытность мою экскурсоводом, так что и это можно. Так сказать, Европа в России. Карл Росси и присные. Словом, я готов на всё.
Остаюсь искренне Ваш уездный поэт (от слова уезжать), Константин Кузьминский
Целую руки Лесли. Мышь и собака кланяются.
6. В. А. Бахчаняну
26 августа 1975 года
Вена, аугуста 26-аго,
хотэль цум Тюркен,
по следам Бахчаняна
Милый Вагрич и Вагричева жена!
Сим смею напомнить о своем существовании, а также о несуществовании заявленного портрета, я – пятый пиит[84] Санкт-Петербурга, Константин Константинович Кузьминский. Вагрич, я и в России много слышал о вашем нью-йоркском существовании, об успехах жены[85], о Мамлееве и о Лимоне. Такожды и о Худякове от Жарких. Но больше всего я был рад слышать о тебе. Потому что из всего окружения Лёна я люблю немногих. А многих не знаю. С тобой у нас тогда был толковый разговор, и я неоднократно тебя вспоминал. Но в Москву я категорический не-ездец. Не люблю. Люди там какие-то категорически озабоченные собственной гениальностью, и я был рад, что Мишка Шемякин меня тогда увез. Жалко только, что не повидались еще. А сейчас он меня, можно сказать, вывез. Я целый год героически сражался за Францию, в результате чего оказался в Вене. Не один ли чорт? Примчалась Сюзанна Масси, покудахтала, пообещала позаботиться обо мне, об жене и об моей борзой, и борзо умчалась по Европам. Прилетел Мишка, за три дня ознакомил меня со всеми венскими прелестями (за всю жизнь в стольких кабаках не был) и уехал в Париж готовиться к совместной работе. Так что я был встречен прекрасно, немножко обеспечен (по крайней мере, на жизнь в Вене) и смотрю с изумлением в будущее. В Штатах придется начинать с нуля, так я и так ноль (в европейском понимании). Гениальностью своей не льщусь, что же касается знаний, то их достаточно. Согласен быть поэтом с борзой при Толстовском фонде. Сам князь Теймуразь ею интересовался. В остальном туманно. Вывез я с полдюжины антологий и каталогов, да еще бумаг килограммов 10, но всё это в благословенном Израиле, откуда никак не получить. А пока только одна голова. И та сгодится. Но говорить можно только за себя, жаль. В Вене меня переводят, я застрял здесь из-за собаки, еще с 9 июля, но твой адрес только вчера дал пан Рогойскш, просил присовокупить приветы, к тебе он, кажется, питает особую симпатию, как, впрочем, и я. Меня интересует, взаимна ли она (то, что ты помнишь, я не сомневаюсь, не такой я человек, чтобы меня забыть, правда, я страдаю комплексом неполноценности). Меня интересует, как вы там устроились, связаны ли между собой. Мы тут с Володей Марамзиным обсуждали проблемы третьей эмиграции и нашли, что она лучше второй и не хуже первой. Кроме того, мы не оторваны (идейно) от тех, кто там. Поэтому надо воссоединяться. «Континент» был бы хорошей базой, если бы там прекратилась грызня. И чтобы уже бугай Исаич перестал стоять на рогах. Или бы обратил рога не в ту сторону. Нам же надобно контачить, како морально, так и творчески. Пишу сейчас роман-коллаж (не знаю, что это такое? но наверно) и прочу тебя в оформители. Сделал уже три печатных листа концентрированной прозы, работы еще приблизительно на полгода (понимаешь, я тут на досуге, в марте 74-го бросил пить – дошел, и ударился в работу: около 20 книг за истекший год!), а не вижу, кроме тебя, никого, кто мог бы. От высокого до низкого, где-то близко к моему учителю Веничке Ерофееву, но на звуковой основе. Этакий стернианский антироман. Тебя же люблю за юмор и трагизм. Самые серьезные вещи говорили шуты. Этим ты мне и близок. Если помнишь читанную мною «Вавилонскую башню» – это вариант романа, но поэтический. В прозе же можно спуститься еще ниже. Что и делаю. Мрак и процветание. Ассорти. Всегда называл себя эклектиком, но по образу Баженова и Гауди. Который знает всё. Словом, вопрос только в твоем интересе. Думаю, додумаемся. Сделаем. В Штатах я буду где-то после 15-го сентября. И там извещу. Воссоединимся. Рад, что и за кордоном есть хорошие люди.
Остаюсь искренне твой – Кузьминский
7. М. М. Шемякину
27 августа 1975 года
Вена, аугуста 27-аго,
хотэль цум Тюркен
Мишенька (и уже, как полагаю, Ривчик и Досенька[86])!
Соскучился по вам всем зверски, хочу пить чай и говорить про искусство. Очень люблю пить у вас чай, хотя Ривчик не умеет его заваривать. Долго еще в Петербурге вспоминал, как приходил к вам ночью, Мишка рисовал кувшины, Пиндыр[87] делал задник, Ривчик красила гравюры, а Доська трудилась над самураями. Более живого воплощения художеств не видел и не представляю. При этом безобразничали собаки и кошки. Вспоминаю не съемки, не пьянки, а именно эти тихие вечера. Хотя и пьянки были ничего. Это всё предстоит осветить мне впоследствии, если научусь писать прозу. Было хорошо, и я верю, что еще будет, раз уж мы здесь. А где мы воссоединимся – в Париже или в Америке, – не играет значения. Мы не эмигранты, а командированные[88]. И еще поработаем. Беда в том, что мы уже созрели и не можно развиваться заново. Это я к тому, что воссоединились мы уже на зрелом этапе. // твоя поэтика может не вполне соответствовать моей, но исходя из общих корней, из возвращения к таковым, не вижу, почему бы им не соответствовать друг другу. Твои петровские гравюры вполне ассоциируются с моей «Русско-турецкой кампанией»[89]. Не нужно даже механистического присоединения, нужно просто искать адекваты, пусть не полные, но сопоставимые. Ты подкинул идею написать тексты к трем альбомам. Так они уже есть – «Три поэмы герметизма»[90], причем каждая из них соответствует не смыслово, а по степени сложности обобщений. Они идут по восходящей, как и у тебя. Система же герметизма – это, в моем понимании, система знакового письма. Я думаю, лучше всего соединять уже зрелые вещи, а не пытаться накачать аналогии. Ведь ход от натюрморта к фигуре по усложнению обобщений подобен ходу от лирики через эпику к лироэпичности как адеквату бытия. Тут может не быть прямых соответствий, но зато есть внутренние. Словом, я предлагаю тебе для трех альбомов триединство герметизма. Прослушай их еще раз на маге, кроме того, посылаю текст. Их тут сейчас начали переводить на немецкий, последняя вещь, «Наталья», предназначается для швейцарской антологии (уже получено добро), остальные же две будут со временем опубликованы в Вене. Я нашел Роз-Мари Циглер, переводчицу Крученыха и Хлебникова, и сегодня для нее и для графини Разумовской[91] устраиваю поэтический вечер. Подъехал еще один поэт из Москвы, Алеша Цветков (куш-неровастенький, но любопытный) и моя любовь, филологиня Полина. Очень грущу, что от тебя нет весточек, боюсь, что ты там впал в тоску и в работу (последнее бы хорошо, если именно работа, а не дела) и что у тебя там всякие финансовые и прочие сложности. У меня сложности только с Израилем. Эстер наконец соизволила ответить, ан всё время была дома, но «разучилась писать письма». Лучше бы она ссать разучилась. Я тут икру мечу, а она и не чешется. В пятницу опять иду в израильское посольство просить за материалы и посылать етой (от слова «еть» – спасибо тебе огромное за сказки и за всё прочее – по гроб) Эстер, чтоб она их там получила. Самому ехать очень сложно: нужна весомая рекомендация в австрийскую полицию, чтобы пустили смотаться, но в крайнем случае – ПРИДЕТСЯ. Поэтому поспрошай там насчет знакомых венских герцогинь, о которых говорили, чтобы порекомендовали. Толстовский фонд даст мне бумагу, что я еду в Америку, и Австрия мне не нужна (этого они больше всего боятся, выдавая документ), и если до середины сентября я ничего не получу или Эстер не сумеет разобраться, придется ехать. На что – соображу, мне ведь только на дорогу. Деньги, правда, приходится тут тратить помимо толстовских, на 90 шиллингов втроем никак не уложиться, но, может, мадам Беттина на что-нибудь клюнет. Пойми, без этих бумаг мне не жизнь, а из Америки в Израиль – сам понимаешь. Но это, повторяю, крайний случай. В пятницу поговорю. <…>
А в остальном живем тихонько. Мышь готовит, я прокуриваю все толстовские деньги, в Россию ни одно письмо из десяти еще не дошло, как и оттуда, сигарет не шлют, блокировали меня, как я понимаю, наглухо, телефон, правда, еще не глушат, но много ли скажешь за пять минут? А мне надо секретаршу вытаскивать, без нее я как без рук, а работы предстоит – уйма. Она же за еврея не хочет, у нее там папенька полковник, а где я ей иностранца найду? Продолжает там приводить в порядок мои материалы, Гены[92]в городе нет, слайды так и не получить, боюсь, что всё придется переделывать заново. Касаемо художников. А мне предложили начать с лекции об искусствах в Йельском университете и потом, может быть, турне. Были бы слайды – показывал бы их и при этом читал стихи. Предложили мою голову (Роз-Мари) на Южно-Германское радио (она там делала передачу на 50 – ! – минут о Крученыхе), но писать эссе надо по каким-то материалам, а у меня кроме головы – ничего. Неженка процветает, правда, чего-то глазики гноятся, похоже на конъюнктивит, надо сводить к врачу – опять деньги. А когда я их начну зарабатывать?.. Я после и до овдовею. Я от этой Мыши озверел. Сегодня чего только я ни делал – включая стихи читал, так, во-первых, она мне мешала, во-вторых, напилась, в-третьих, ревнует к Полине и вообще к кому ни попадя, а у меня тут вообще жизни нет – одна графиня Разумовская, которая княгиня, так и живу, Мишенька, а от Мыши ни помощи, один вред и блядство, вместо пяти явилась к семи часам, я тут ночью поэму написал, одна тоска и недоразумение. Пусть меня тогда переводят на немецкий, так мне и нужно.
Я не жалуюсь, а просто излагаю факты. Мяса хочу – покупает куриц (они дешевле), а я уже озверел, ежели с собакой ходить, то мясо даром продают, и на двоих нам с Негой хватит, а Мышь не понимает, покупает втридорога, и мне не достается. Голодаю.
Мишенька, напиши, как там и что, и адреса Континентовые, и где Синявский (позвони ему и спроси, получал ли он мои письма, а то неудобно по три раза писать, и сообщи мне адрес Эткинда и Бетаки – нельзя же молчать, они ждут, а куда писать? Мишенька, обязательно!). Больше мне мало кто нужен, я скоро в Штаты свалю, если будешь в Париже, тоже сообщи, но лучше удери отдохнуть.
Целую тебя, Ривчика в лифчик и Досю в мордасю и вообще
ЛЮБЛЮ – Конст, он же – Кока ИСКРЕННЕ И ВОИСТИНУ
8. А. Г. Волохонскому
16 сентября 1975 года
Вена, два часа шестнадцатого,
пансион Кортус на Хакенгассе
Дорогой Анри,
к Вам протягиваю руку и сердце. Перед отъездом мне много пришлось заниматься Вами, чему я был очень рад. По приезде решил подождать прояснения обстоятельств и после этого писать. Анри, нам мало удалось видеться в Петербурге, но для меня и это малое сказало многое. А по Вашем отъезде, спустя время, я бросил пить и занялся приведением в порядок литературных дел. На моей совести две антологии ленинградских поэтов по четырнадцать имен, итого двадцать восемь, общим объемом восемьсот страниц. Вас я включил в первую, это переделанное мною «Живое зеркало» (пять поэтов Ленинграда), вышедшее в Штатах и Англии в семьдесят втором году. Я добавил ряд имен старшего поколения: Аронзона, Алика Мандельштама, Вас, Г. Алексеева, Рейна, Наймана, Шнейдермана, Уфлянда, Еремина, и сделал заново подборки Сосноры, Горбовского и свою. Бродского и Кушнера оставил без изменений. Бобышев сделал мне сцену, и я его изъял. Большую помощь оказал мне Миша Мейлах, мы с ним работали последние месяцы. Он и Эрль дострочно собирают Вас. По приезде сюда мой архив арестовали в Израиле, я связался с американской профессурой, «Континентом» и Шемякиным, мне его должны вернуть. Третий месяц сижу в Вене на попечении Толстовского фонда и пишу роман. Со мной жена и чистокровная борзая.
Сегодня говорил с Шемякиным по телефону. Миша принял эстафету журнала «Возрождение», редактировал его князь Оболенский, до войны это был консервативно-умеренный журнал. Печатались в основном некрологи академикам и материалы о Романовых. Но и то и другое иссякло. Теперь есть возможность «возродить» журнал. Миша связался с московской группой в Нью-Йорке (Вагрич Бахчанян, Лимонов, Мамлеев, Худяков), я пишу Вам. Есть возможность использовать всё, вплоть до каббалистических трактатов. Стихи пойдут само собой. Анри, буде будет на то Ваше согласие, я был бы чрезвычайно рад видеть Вас в числе авторов. Вся литературная часть в основном лежит на мне. Я еще сам не знаю финансовое положение журнала, посоветовал Мише поговорить с Максимовым, но боюсь, что гонорары будут уходить на печатание репродукций русских художников, и Мише еще придется докладывать из своих. Впрочем, тут вопрос не денежный, а скорее идейный. Вроде бы удалось собрать под одно знамя всё наше поколение, да еще заочно примкнувших там, в России (а я имею карт-бланш от всех своих друзей на публикацию материала), мы бы показали, чего стоит третья эмиграция.
Марамзину и Виньковецкому напишу особо. С Володей мы чуть ли не вместе ехали и общались уже здесь, а с Яшей воссоединились осенью прошлого года, когда я устроил выставку двадцати трех художников у себя дома (сто двадцать восемь работ на площади двадцать четыре кв. метра и около тысячи посетителей за неделю!). Очень хотелось бы видеть Вас, но в Израиль я не поеду, пока записался на Штаты, но, если всё будет ладно, может, останусь в Европе. В течение месяца всё прояснится. Меня тут пригласили прочитать пару лекций в школе Рудольфа Штайнера, у антропософов, но всё опять же упирается во фрёмден пасс (так, кажется?)[93]. Пока работаю для Швейцарии и Южно-Германского радио. Денег еще не видно, да и не в них дело.
Итак, Анри, если Вас не пугает эта затея, пришлите мне материалы в течение двух-трех недель (стихи, статьи) и обязательно хорошую фотографию с краткими биографическими данными: когда приехал и с какими намерениями. Нам надо делать заявки, кто мы есть.
Вам кланяются Миша Мейлах, разочарованный Эрль, Рита[94], перед отъездом была у меня Алла[95], невразумительно просила подтверждения приглашения.
Ваш Константин Кузьминский
9. Я. А. Виньковецкому и В. Р. Марамзину
16 сентября 1975 года
Вена,
три часа шестнадцатого,
пенсион Кортус на Хакенгассе
Яша унд Володя (Володя унд Яша), днями направил письмо милому Эдику, где всё объясняю для вас. Но есть новости: сегодня звонил Миша, сказал, что Максимов сам устроит погром за меня. Это меня устраивает. Я не люблю погромов. С детства страдаю юдофилией, и не хотелось бы разочаровываться. А Володе можно. Он сказал, что архив мне вернут. Это хорошо. Не надо пролития излишней крови.
Теперь о делах, касающихся вас обоих. Пока вы поддерживаете торговлю макаронами в Риме, Париж отдал нам на откуп целый журнал («Возрождение»). Журнал всё равно дышал на ладан с двадцать второго года и хочет свежей крови. Мише вручили бразды правления, Миша половину бразд отдал мне. Может быть, вместо Штатов поеду в Париж. Редакторствовать, слово-то какое! Имею к вам ряд предложений. Анри я уже написал. Миша хочет перекроить весь журнал как старые штаны (правда, материал добротный, довоенный!). Москвичи уже согласились (Бах, Лимон, Мамлей, за Худякова не знаю) и посылают материалы. Опыта ни у меня, ни у Миши никакого, но сделать бы первый номер (после которого разбегутся все старые подписчики, те, что еще остались в живых), а там посмотрим. Миша уже печатает литографии художников, цветную на обложку, теперь дело за литературой. Надо вдарить всем букетом имен, даже если не заплатят (а это уж точно, Мише придется из своих докладывать!). Посоветовал ему поговорить с Володей[96], чтобы взял под крылышко в смысле пропаганды (филиал «Континента»). Если где-нибудь среди вас ошивается Полина, скажите ей, чтобы обдумала статью об современном театре. Я отвечаю за поэзию, Володя (Марамзин) дает свою прозу, а Яша, наконец, может высказаться по вопросам богословия.
Братцы, неужели вы не чувствуете, до чего удивительна жизнь? Ей-Богу, стоило ехать в ету Европу! Не обращайте внимания, что я резвлюсь, это у меня реакция на израильские дела, тут дело серьезное, даже если прогорим, то с фейерверком. Так в свое время прогорел журнал «Жар-птица» в Берлине, но успел выпустить несколько номеров. Саша Черный издавал. А как его сейчас читают! Нас тоже будут читать. За широкой спиной горбатого князя Оболенского, за его горбом, вперед, к победе индивидуализма! Он оставляет за собой право на две верноподданнические статьи, милый старичок! Остальные сто шестьдесят страниц – наши. Так в этом году журнал отпразднует свое пятидесятилетие. И пусть как он был «независимым», так и останется. Контрольный пакет у Миши, а его эпиграфы «Величие и свобода России, достоинство и права человека, преемственность и рост культуры» сделаны как по заказу для нас. При этом (порадую Володю) журнал печатается с «ятью» и «Ь>, и только «ер» отсутствует. Но вот где пишутся «Ь> и «ять», я, убей меня Бог, не помню. Помню только ижицу, но она редко.
Впрочем, давайте серьезно. Если у вас нет возражений, нужно срочно приниматься за дело. Гонорар я пока не обещаю (я и сам не знаю), но пока есть место, где мы можем собраться вместе. И Алеша Цветков, очень интересный поэт, и вы, и Анри, и москвичи, а это уже сила! Как и что там будет, соображу, когда будем верстать номер, а пока – нужно: от Володи – рассказ, главу страниц на двадцать (меньше – лучше), от Яши – статью, трактат (хоть по минералогии, но с богословским уклоном) и от каждого – хорошую фотографию и род биографии, с указанием, когда приехали и зачем. Яша уже имеет опыт (в моем каталоге), а Володю учить не надобно. За собой я оставляю контроль и прикид материалов, вы же знаете, что меня Бог сотворил редактором. Сообщите мне также, кто еще в Риме (и помимо) и на кого можно рассчитывать. Способен ли на что-нибудь Славинский? Ровнеру я сам напишу, у меня к нему рекомендация. Отвечайте срочно.
Любящий вас – Кузьминский
10. М. М. Шемякину
17 сентября 1975 года
Вена, 17-е,
пансион Кортус
Мишенька, эдитор ты мой, думаю, не переставая, об что ты сказал, о «Возрождении» и русском ренессансе. Вытянуть-то вытянем, только прогореть – прогорим. Главное, чтоб с фейерверком. В 20-е годы в Берлине издавался Сашей Черным журнал «Жар-птица», на мелованной бумаге, типография Голике и Вильборг, года два проскрипел. Вобрал в себя все лучшие силы эмиграции, Судейкин оформлял, но то ли они кушать очень захотели, на гонорары растащили, а только кончился. И остался. Берешь его в руки чуть ли не с молитвой. Живет, хоть и в спецхранах. Мишенька, нам с тобой не делиться, не чиниться. Ты художник, я поэт. Бери меня в литературные соредакторы (хотя эта должность на Западе никак не оплачивается, а еще и включает в себя должности машинистки и корректора), тогда останутся расходы только на типографию и бумагу. А рукописи я тебе и бесплатно выбью. Отписал уже Виньковецкому, Марамзину и Анри Волохонскому. У Марамзина просил прозу (покороче), у Яши богословскую статью (в этом он дока, не то что в своей «религиозной» живописи), у Анри стихи или трактат (у него фантастические трактаты по каббале!), Люду Штерн[97]обрабатывал четыре часа, чтобы она обрабатывала остальных. Пока (из соображений лирических) следует довольствоваться теми, кто здесь, и теми, кто на том свете. Остальные подождут, пока я зарегистрирую свою «феноменальную» память в статьях и выступлениях. После чего с полным правом начну «цитировать» в журнале, и ебись она в рот, Женевская конвенция!
Но для того чтобы быть тебе действительно в помощь, надо до Соединенных успеть в Париж. А может, и в Париже что наклюнется. Но я могу сказать одно: вдвоем журнал поднять можно. Твоя любовь к Крученыху меня окрыляет. Провонявшие трупы акмеистов расползлись по всей Европе, им ни Филонов, ни Стерлигов, ни Малевич не по зубам. Все они манной кашей питались. Это не значит, что с ними надо рвать, им просто нужно указать место и тоже печатать. Тогда, действительно, журнал будет отражать
На тему читателя. Говорил я с Кирой Львовной Вольф. Ей 70 лет, дочка и внучка издателей, представитель «Возрождения» и «Русской мысли» в Австрии. Сказала: ориентироваться нужно на третье поколение (наших ровесников и младше). Деды повымерли, отцы русским искусством не интересуются, а внуки воспитаны на западных образцах и их не шокируешь даже моей прозой. Но читать будут. То есть номер надо делать на уровне задач наших, не пугаться, контакт с «Русской мыслью» и «Континентом» необходим (чтоб хотя бы не против), но делать то, что
Мишенька, пишу тебе в промежутках между статьями и романом, но надо обдумать и обговорить идею, будущее. Как я понял, тебе придется быть главным финансовым столпом журнала, хватит ли тебя и у тебя, хотя за три года ты уже пообтесался на Западе, дебет-кредит тебе знаком, а для меня всё это китайская грамота (боюсь, что и останется). Думаю, что для начала следует исходить не из тиража, но из качества. Кое-что следует сохранить и от старого журнала. У меня номера за 68-й, 69,71 годы – бумага хорошая, формат удобнее «Континента» (в отношении художников), хотя несколько старомодный. Как будут решаться вопросы с типографией, с корректурой? То, что там сохраняются «i» и «ять», как маслом по сердцу, но где их употреблять? Хоть всё написанное по словарю проверяй. Как будет осуществляться верстка журнала? Так ли уж Оболенский больше, чем на две статьи, ни на что и не претендует? Попросил бы ты хоть Доську или Ривчика написать в подробностях ответы и планы! Если это серьезно, то самый смысл мне сейчас в Париж (по дороге и в Швейцарию, там денежкой можно разжиться, обещали, за лекции и часть дороги оплатят). Поговорю в Толстовском фонде – не отправят ли через Париж (им всё равно, Боковы[101] в Париже и еще кто-то), но нужны приглашения, приглашения и приглашения. «Русская мысль» – хорошо. Индивидуальное – не помешает. После 19 числа (интервью в посольстве США) пройдет больше месяца, пока соберутся с отправкой. Надо было раньше начинать, но, поскольку в Париже ничего не предвиделось, я спокойно писал роман и ждал отправки в Штаты. А тут предложение за предложением: Швейцария, Гренобль, а я только на днях получил все свои адреса из Италии, предстоит написать еще ряду влиятельных итальянцев и французов (это рекомендация моего московского друга[102]) и посмотреть, что скажут там. Получается так: говорю по рекомендации моих друзей о них, предлагают конкретно мне (не в ущерб остальному). Так было с Анни Ян[103], так же и с Николь де Понтшарра (узнай, если подвернется случай, кто она)[104]. Просил тебя узнать насчет Синявского (Бетака не в счет), не слышно ли? «Русская мысль» меня устраивает, завалю статьями, только при условии инициалов ККК (мои друзья в России могут погореть из-за меня, так и объясни). Касательно Зеленина Эдуарда Леонидовича, просил сообщить о себе следующее: род. 1938 в Новокузнецке Кемеровской обл. Учился в ленинградской СХШ при Академии Художеств. Выгнан «за формализм» из 9-го класса. В Ленинграде жил до 1962 г. Первый период творчества: сказочные сюжеты, русские; яркие цвета. Частные выставки (у Штернов – ред.). Отъезд в Новокузнецк, работа руководителем ИЗО, занятия керамикой, преподавание живописи (1962–1965). Второй период творчества: грубая рельефная живопись, темно-серые, коричневые, черные тона. Натюрморты. 1966–1968 гг. – Москва, выставки в квартирах, без прописки, без работы. С 1968 и по наст, время – гор. Владимир (дер. Угор, Собинского р-на), не был членом С<оюза> Х<удожников> Владимира. С 1969 по наст, время – третий период: сюр– или гиперреализм. Высокое мастерство, яркие жизнерадостные тона… Участвовал: 1. В выставке 15 сент<ября> <19>74 («Бульдозерной»). 2. В Измайлове. 3. В частной мастерской (закрыта по распоряжению РО УВД). 4. Снят как «иногородний» с выставки 22–24 декабря в ДК Газа. 5. Арестован за участие в попытке выставиться в Москве в годовщину «Бульдозерной». Эти данные он (как предчувствовал) просил Люду Штерн передать тебе и что он сейчас согласен даже через Израиль. Не поместить ли его в первый же номер (вместе с Арехом[105])? Фотография (прескверная, Генкина[106]) у меня есть в израильском архиве (Эдик и его «Бабочка»). Всё же лучше, чем ничего. Надо бы постепенно приучать западных читателей к качеству советских репродукций, противопоставляя их западным (найти форму печати). Ведь большая часть того, что можно получить и чем я уже располагаю, никуда не годится, но это ЕДИНСТВЕННЫЕ свидетельства. А рядом печатать твои электрогравюры москвичей и питерцев. Тогда журнал отразит сразу, что есть и что МОЖНО бы… Равно и со стихами: иногда набирать ротапринтом машинопись, это подчеркнет.
Мишенька, люблю тебя и целую. Подумай, что и как делать.
Кока
11. В. А. Бахчаняну
19 сентября 1975 года
Вена, 19-е,
пансион мадамы Кортус
на Хакенгассе штрассе
Вагрич, дорогой!
Всё знаю, всё слышал, согласен. Во первых же строках моего письма передай привет Лимону (мы с ним виделись), Мамлееву (я его читал) и Худякову (о нем мне много говорил Жарких[107]). О дамском поле я и не говорю, я им просто целую руки.
Быв замотан неопределенностью и астральными статьями, а также вполне земным романом, не мог ответить сразу, ибо ничего еще не знал. Не знаю и посейчас, хотя сегодня посетил американское посольство и имел продолжительную беседу с консулом. Беседа проходила в теплых и дружественных тонах. Разумеется, в ходе беседы коснулись… Коснулись, коснулись, только что не залапали, а решения пока остаются втайне. В общем, сняли с меня отпечатки пальцев, но сейчас мне важнее помотаться месяцок по Европе, особо Париж. Отпечатки я считал своей частной собственностью и берег их для Полины. Париж же для меня представляет тот интерес, что там Миша и имеет быть «Возрождение». Чего и как – это другой вопрос. Надоть кооперироваться, как это делали русские крестьяне в советские времена. Надоть консолидировать силы, как в Европе, так и в Соединенных Штатах. Нашего полку всё больше, и гренадеры мерные. Пока пишу передачи для Южно-Германского радио, статьи для Швейцарии, стихи для Гренобля. Денег пока не видел. Самое главное – иметь от всех вас принципиальное согласие на сотрудничество. С романом мы уже решили – обложка Вагрича Бахчиняна, выполненная коллажем с применением всех методов хулиганства, доступных только художнику, выросшему в суровых условиях социалистической ситуации и на уровне западных формальностей, а в середину запихаем несколько Мишиных график, что еще теснее подчеркнет единство демократических сил. Как я понял, Миша уже известил вас о своих планах. Пусть будет два и три журнала: в Нью-Йорке, в Париже и Мюнхене, всех нас не вместить, а за нами тысячи. Вопрос только с конвенцией. Я буду «цитировать своих друзей на память», хотя с прозой это сложнее, остальные – цитировать себя. Главное, это чтобы не было расхождений в общей линии журналов. И долбать, на французском, немецком и английском – мы уже не девочки, и не мальчики (я вот уже и не мужчина), а признание – где оно? Там оно, в России, за бугром. О чем и пишу сейчас Генриху Бёллю (мы с ним были знакомы). Пишу и о вас. Надо налаживать контакты, связи, ибо здесь торжествует центробежная сила (а в России была центростремительная). Написал в Рим и Израиль. Наша эмиграция ДОЛЖНА себя заявить. И не только письмами в «Русскую мысль», а явлениями и событиями. Сейчас мне надо в Париж. Разнюхать насчет журнала. И надо вырвать у клятых иудеев мой архив: 12 килограммов рукописей, микрофильмов, фотографий и магнитных пленок. 3 антологии, не считая мелочей. За это уже взялись Максимов с Агурским. МИД Израиля обшмонал до буковки и усомнился: отдавать ли? Я пообещал вернуться в посольство с автоматом, на чем дипломатическая часть закончилась. Сейчас сижу и жду (если бы у моря!) документов, приглашений и вызовов. В Америке, зачем-то открытой Колумбом, предложили по одной лекции: Колумбийский университет, Вашингтонский, Йельский, Техасский, а берут (?), да и то на год, поэтом ин чардж[108] только на Диком Западе, штат Орегон. Так что пока списываюсь и скакиваюсь с профессурой. Если приеду, то не раньше, чем через месяц. Общаетесь ли вы с Гариком Элинсоном (брат художник) в Йеле и прозаиком Ровнером, к которому у меня приветы, он в Новом Йорке? Кто еще там есть, за вычетом Зельдина (его я не ем)?[109] Сообщи о планах на журнал. Я могу статьи (буде получу материалы). // вообще всё могу. Кроме играть на музыке и петь (отсутствие координации слуха и голоса). Напиши, напиши, ибо я помню, люблю и целую.
Монархист Кузьминский
12. Г. Бёллю
<б. д.>[110]
Dear Sir,
remember – Pavlovsk, 1966, Dostoevsky places. And the talk through the window of the car about Christian religion, orthodox and catholic churches. You asked me then: “And what do you writing?” “I am a poet” – said I. “And they do not publish you?” “No”. “Well, they didn’t publish me as well”, – were your words. I told you, that you are the favorite Germany writer in Soviet Union and showed you at my friends, also the guides of Pavlovsk Palace – they were your readers too.
9 years passed. I am 35 now. I had to leave my own country (as many of us, but not all). Well, it happened so, that for the past 15 years I had everything: my friends were the painters, my pupils were the poets, I was a poet myself and women were in my heart. Unhappily, I made several unofficial exhibitions of L<eningra>d painters, unhappily I collected something about 100 poets of L<eningra>d for the past 20 years and when I stopped drinking (if you are able to remember our “meeting”, you can as well remember that I smelled cogniac. I cannot forgive myself till now, that those 40 minutes you were waiting in the palace for somebody knowing languages – Ksenia Pavlovna it was, I was drinking cogniac between guiding groups!) – I lived as a poet and a poet I was – but when I stopped (and it happened occasionally, without my wish!), I looked around my room. About 50 L<eningra>d and M<oscow> painters, their works were hanging on the walls, and the same it was with the poets and novelists – but the manuscripts were in a chaos, thousands of them. And I began to work.
You must forgive me, Mr. Boll, but if you read the letter up to this place, please, read it up to the end. A lot of people are speaking about their love to Dostoevsky, a lot of professors, specialists and other are eating his defenceless flesh – but none of them is interested in those, who were bred by Dostoevsky, who are flesh from flesh of him, because they are – Russian writers. Should I explain you, who met Solzhenitsyn, thrown out of his own country, to you, who comes to the USSR “to visit your friends-dissidents” and not the “brothers of the pen”, anything about Russian art? You know well how it is.
I came in the world totally unknown to me. Its inhabitants are the same people, why should I ask questions? But they are. I had to leave my own country. I didn’t hesitated. But here am I – one of those hundreds and thousands of unknown Russian artists and I came here not for my own sake, but – for them. If the questions was in my own manuscripts – well, I have friends and connections on the West since 1967.1 made a book “The Living Mirror (Five Young Poets of Leningrad)” a long <time> ago, it was published by Doubleday, mostly made by S. Massie (her husband wrote “N<icolas> & A<lexandra>”, they are my friends). But the question is wider than my problems, which are privat<e>.
During the past year, before my departure, I made something about 20 books. There were three anthologies (14+14 poets of two generations and 23 novelists – about 1200 pages), there were catalogues of three exhibitions of L<eningra>d painters (most of them are my friends), there were the books of my “pupils”, the poets, made with the help of mine, there were photos, type-records of 30 poets, microfilms, etc.
I knew, what for I was collecting them, printing the books. I knew what I was doing, standing with my wife at the Netherlands embassy in Moscow with 12 kg of documents (12 kg of names, work). But when I passed the custom house (nothing except old “Underwood” typewriter had I with me, that was my instrument permitted me to do all my work and still helps me) with my wife and a dog, presented to me by my friend, when I was met by Sochnut in Vienna, was fed, given money and place to live – then I became upsetdown. I spent here in Wien 2 months already (July, 9 it was when I left Russia), my friends came from different countries to meet me, helped me, I am writing my first novel – 100 pages are done already – but what? What? Why am I writing you?
We always think of miracles. We wait something from surrounding, some attitude, that we are, that we do exist! I know well, that it is necessary to begin from very beginning, that Solzhenitsyn rode in Europe on the white horse of his glory, and I am – a dark horse. Certainly, I am not alone even here, but WE are alone! Not everybody has international recognition, most of us, unknown in our own country, are still unknown here and have to begin once more. I was upstairs in L<eningra>d, in Wien I am downstairs. Well, it is shit, that my archive is now arrested by Israel Ministry of Foreign Affairs, they are very precautious with most of Russians (Russian specialist in literature Chertkov waited half a year for his archive), well, I phoned my friend, painter Chemiakin in Paris, he said that Maximov will help me. I have invitiations from 9 universities to make a lecture, a reading or to be published.
But now, listen, it is not the question of my own publishing! What shall I do with my archive when it will be returned? How can I help those who stayed there – that is the question.
I am sure, you will answer.
Yours sincerely,
KKK
Поделиться книгой: