Помоги проекту - поделись книгой:
Геннадий Фиш
МЫ ВЕРНЕМСЯ, СУОМИ!
НА ЗЕМЛЕ КАЛЕВАЛЫ
Геннадий Фиш принадлежит к старшему поколению советских писателей. Он начал печататься с 1922 года. Сначала стихи, потом рассказы о гражданской войне, потом очерки об Урале («Уральский блокнот») и о Путиловском заводе («Ребята с тракторного»). Но нашел он себя, свою тему, по словам Чернышевского «наклонность» таланта, только в повести «Падение Кимас-озера», которая была напечатана в «Звезде» в 1932 году. Помню то ощущение свежести, ясности, пленительной революционной романтики, которое охватило меня, когда давным-давно, еще будучи совсем молодым литератором, впервые прочла эту книгу о гражданской войне в Карелии, о лыжном походе юношей-курсантов через немыслимые кручи и перевалы, чтобы победить или умереть.
Вслед за «Кимас-озером» появился роман «Мы вернемся, Суоми!» (1934). Эта книга выдержала 12 изданий (тираж более 2 миллионов) и переведена на финский, чешский, словацкий, болгарский, китайский языки. Успех книги вполне заслужен. Если Горький, приветствуя «Кимас-озеро», писал, что это «духоподъемная» книга, то «Мы вернемся, Суоми!» еще в большей степени поднимает дух, учит интернациональной солидарности, красоте революционного подвига, воспитывает волю и веру в торжество революционного дела.
В основу романа легло историческое событие — поход лесорубов Похьяла, восставших, чтобы отвести удар от Страны Советов, чтобы спасти Советскую Карелию от нашествия белофиннов. Сколько напряженного труда было положено писателем для того, чтобы собрать необходимые материалы. «…Ленинград, старый пятиэтажный дом на улице Ракова (бывшая Итальянская), — рассказывает Геннадий Фиш, — с запутанными лестничными переходами, Коммунистический университет народов Запада.
Сколько тетрадей заполнил я здесь, в тесных комнатках общежития, записывая рассказы преподавателей и студентов этого комвуза о гражданской войне в Суоми, участниками которой они были…»
Потом с огромным напряжением сил он добрался до почти недоступной в те времена Ухты, чтобы побеседовать с местными коммунарами и лесорубами, многие из которых были участниками снежного похода двадцать второго года. Писатель сидел у очага в просторной, пахнущей смолой бревенчатой избе, но ему казалось, что он в штабе партизан, в лесной баньке перед восстанием. «Мог ли я, вернувшись домой, в Ленинград, не написать о том, что так переполняло меня! — восклицает Геннадий Фиш. — И сам воинский подвиг… и необычная романтическая обстановка, в которой он свершался, и место действия, природа лесной, озерной Карелии — все это волновало меня, было дорого моей душе».
Роман получился эмоциональным, романтически приподнятым, похожим на лирико-героическую поэму.
Мы видим как живых этих неповторимо прекрасных героев легендарно отважного похода: сотни километров на нестерпимом морозе, в полярных тундрах, почти без отдыха!
Инари, Олави, Лундстрем — все они действительно живые люди со всеми индивидуальными и национальными особенностями характера. И в то же время они легендарны, как герои далеких рун «Калевалы». Вот молодой лесоруб Инари на работе. С какой-то непостижимой грацией и силой, пренебрегая смертельной опасностью, он бежит по плывущим скользким бревнам, чтобы найти то, которое застопорило движение леса по реке. Он находит и, как волшебник, взмахнув шестом, рушит залом. «Такому человеку можно верить, — говорят лесорубы. — Верить можно тем, кто хорошо работает». И они верят, они идут за ним.
Финальные строки романа таковы: «…я думал о том, что, если кто-нибудь сложил бы песни о снежном походе восставших лесорубов, о судьбах моих товарищей — партизан батальона Похьяла, — эти песни стали бы рунами новой „Калевалы“.
Для того, кто сможет сложить эти новые руны, я оставляю свои записи, как лесорубы севера Суоми поднялись, чтобы отвести удар от страны, где родилось будущее человечества».
Геннадий Фиш рассказывает о приземистой покореженной сосне, широко раскинувшей запорошенные ветви над заколдованным озером Куйто. Эту сосну с памятной доской, огороженную невысоким, до пояса, штакетником, под которой, по преданию, Элиас Ленрот сто лет тому назад записывал свои руны, Фиш видел в Ухте. Сосна Ленрота — образ-символ легендарных, но вечно памятных подвигов финского народа.
И восставшие лесорубы «Мы вернемся, Суоми!» крепкими, невидимыми нитями связаны со своим далеким-далеким предком, с вещим кузнецом из «Калевалы», отважным и мудрым создателем Сампо… Вот она, вдохновенная исконная мечта народа о Сампо — мельнице-самомолке, мельнице счастья!
Подвиги героев сказочной «Калевалы», казалось, были здесь рядом:
Но у лесорубов Похьяла есть и несравненно более близкие предки.
«В Гельсингфорсе пережил совершенно сказочный день, — пишет Горький в письме к Е. П. Пешковой в 1906 году. — Красная гвардия устроила мне праздник, какого я не видал и не увижу больше никогда, сначала пели серенаду пред моим окном, играла музыка, потом меня несли на руках в зал, где местные рабочие устроили концерт для меня. В концерте и я принимал участие. Говорил с эстрады речь, и когда закончил ее словами: „Элякен Суомэн тюявэста!“ — что значит „Да здравствует финский рабочий народ!“ — три тысячи человек встали, как один, и запели „Вортлянд“ — „Наш край“ — финский народный гимн. Впечатление потрясающее. Масса людей плакали».
Потом, через двенадцать лет, эти же самые рабочие, столь горячо приветствовавшие Горького, участвовали в потрясшей Финляндию героической революции 1918 года.
Я стою на кладбище Черная скала (район Лахти) у братской могилы павших в бою за революцию 1918 года. На памятнике, установленном финскими рабочими, высечены слова:
«Вы шли на смерть за идею братства, чтобы свобода победила рабство, царящее в стране. С вами не погибла идея, не погиб ее огонь. Мы, ваши братья, оставшиеся в живых, построим счастливую страну».
Такова связь времен. И прав был Мартти Ларни, когда, говоря о второй части романа Вэйне Линна «Под северной звездой» (роман посвящен событиям финской революции и гражданской войны), вспоминает слова Золя: когда правда пошла гулять по свету, ее уже ничто не может остановить.
Да, ничто не может остановить правду. Об этом говорит и повесть Геннадия Фиша «На земле Калевалы», написанная в 1944 году, десять лет спустя после романа «Мы вернемся, Суоми!». Роман и повесть связаны друг с другом внутренней, поэтической темой, и хорошо, что они напечатаны в одной книге.
Там и здесь поэзия интернациональной солидарности и героического подвига, а действующие лица «На земле Калевалы» — дети тех самых лесорубов Похьяла, которые в 1922 году вышли на помощь молодой Стране Советов. Многие из этих лесорубов потом осели в районе Ухты — на земле Калевалы. Во время Великой Отечественной войны, будучи военным корреспондентом на Карельском фронте, Геннадий Фиш встретился второй раз с героями «Мы вернемся, Суоми!». Их дети ушли в партизанские отряды, одним из которых командовал бывший председатель колхоза Пертунен, внук знаменитого слепца, спевшего Ленроту лучшие руны «Калевалы». Итак, опять «Калевала», опять легендарные подвиги героев нашего времени, о которых когда-нибудь напишут новые руны.
На партизанской базе в мачтовом бору, на берегу озера, вдали от дороги, Геннадий Фиш и провел несколько дней, слушая рассказы о партизанских подвигах. Здесь же, провожая в поход один из партизанских отрядов, он впервые задумал книгу об этих изумивших весь мир безымянных героях. «Написанная в Беломорске, — рассказывает Геннадий Фиш, — во фронтовых условиях, в конце сорок четвертого, эта книга несет на своих страницах следы военного времени, когда о многом еще нельзя было написать открыто, когда прежде всего хотелось показать подвиг людей, даже в поражениях творивших победу и тем самым приблизивших ее.
Впоследствии мне не хотелось исправлять повесть, углублять коллизии, тем более что многие из ее героев живы и, одни — возмужав, а другие, увы, постарев, активно действуют и ныне в сложной обстановке наших дней. Пусть же останутся неприглаженными следы тех незабываемых дней, когда она писалась, решил я».
Эта повесть, в первых двух изданиях (Каргосиздат, 1944, и «Молодая гвардия», 1944) носящая название «День рождения» и лишь в последующих названная «На земле Калевалы», получила не менее широкое признание, чем роман «Мы вернемся, Суоми!». Она переведена на многие языки, издавалась неоднократно, о ней написано статей и рецензий не меньше, чем о романе. И это понятно. Свидетельство Фиша, что повесть писалась по свежим следам, придает ей отпечаток той непосредственной, горячей искренности, когда веришь каждому слову и факту, веришь и тому, что герой, от имени которого ведется повествование, это сам автор, именно
«…Я не знаю, какими словами можно описать невообразимые краски заката на нашем северном небе! Чем бы я ни был занят, куда бы я ни спешил, я не могу не остановиться, увидев вечернее небо. Багровые и алые, шафранные и серые, сиреневые, и, ей-богу, совсем зеленые, и снова прозрачные, как голубое пламя, тона спутались так, что даже не уследить, где кончается один и возникает другой. И когда смотришь на такое небо, на душе делается торжественнее…»
А эти реки и озера, сверкающие серебром на солнце!
Когда читаешь повесть Геннадия Фиша, то невольно возникают пейзажи, которые сопровождали и меня во время путешествия по Финляндии: серебряно-голубые водные просторы, вплавленные в изумрудную зелень холмов и гор. Да полно, реальность ли это? Или опять волшебная «Калевала»?..
Торжественно сказочная, ясная, необыкновенно гармоничная в своих контрастных красках красота природы дополняет душевную красоту совсем еще молодых людей, которые просто, естественно, без единого громкого или горького слова отдают все самое дорогое, неповторимое, вплоть до единственной своей жизни Родине и человечеству.
А с другой стороны, красота природы методом контраста подчеркивает, оттеняет безобразие, злой ужас войны.
В повести о бесподобном героизме юных партизан так много печально-ласковых, нежнейших лирических сцен, так много юмора и доброты! Взять хотя бы, к примеру, сцены любви героя-рассказчика к Ане, или Ивана Ивановича Кийранен к Даше, или веселые, меткие шутки Ямщикова, токаря с Онежского завода, рябоватого, черноглазого парня, за дружелюбно-ласковый нрав прозванного в отряде Душой.
Потому так художественно закономерно звучит торжественно-лирический финал повести:
«Мы встретили возвращавшихся с задания вражеских разведчиков и разгромили их.
И снова шли вперед и вперед. День и ночь. Пока не увидели вдали Соколиную гору.
И мне казалось, что вместе с нами шли вперед те, кто погиб в походе, те, чьи тела мы зарыли в каменистой земле. И вместе с нами шли те, кто погиб в сталинградских боях и в сражении под Москвой».
Карело-финская тема Фиша очень обширна. Нельзя не упомянуть здесь об «Ялгубе» (1936), о которой Горький сказал: «Вам удалось написать весьма интересную и социально значительную вещь, которая будет прочитана с радостью, „с пользой для души“». В самом деле: это радостная, веселая книга, где острое, крепкое народное словцо, шутка, частушка, поговорка перемежаются с неторопливым, почти эпическим сказом. И здесь опять сосна Ленрота, опять воспоминания о февральских событиях 1922 года.
«…Плохо вооруженные, сметая все преграды — и шюцкоров, и полицию, и войска, — в бесконечных метелях, ледяных морозах, прошли они, по колено в снегу, с детьми и женами, больше трехсот километров, с боем прорвались на свою новую и подлинную родину, в Советскую республику…
Они пришли в разрушенную белыми Ухту.
Дверные переплеты были сорваны, рамы окон покорежены, стекла выбиты. Картофель поморожен, скот зарезан. Взрослое население было уведено интервентами. В деревне остались лишь глубокие старики и маленькие дети…
И одним из первых законов эти лесорубы, прошедшие великий снежный поход, издали закон о сохранении сосны Ленрота. Сосна, под которой Ленрот записывал руны…
Они принимали наследство…»
Автор попадает в карельское село Ялгуба, где еще живо помнят гражданскую войну. В каждой избе какая-то очень точная деталь напоминает о ней — то ноющая в непогоду руна старого партизана, то горделивый орден, то фотография на стене, говорящая о днях минувших. Вот и завязываются рассказы-разговоры о былом и настоящем. Рассказывают старые и молодые, люди первой половины 30-х годов — колхозники, пастухи, рыбаки, случайные дорожные спутники. Книга состоит из ряда новелл разного характера, и в каждой свежо и колоритно передана народная, всегда особенная речь людей разных возрастов и разных профессий. Особенно хороши новеллы, построенные на фольклорных мотивах, — о партизанском командире Ваньке Каине, рассказы о проделках купца-кулака Зайкина, легенда о святом и черте на острове Кильдин.
В новеллах сказочная фантазия переплетается с буднями повседневности, героика гражданской войны — с трудовым бытом карельского колхоза начала 30-х годов. И как везде и всегда, «Ялгуба» пронизана мотивами интернациональной дружбы: здесь и карелы, и москвичи, и канадцы, и осетины.
Продолжает и на данном этапе как бы завершает карело-финскую тему книга очерков «Встречи с Суоми», написанная в 1959 году. Перед нами современная Финляндия с ее бытом, нравами, искусством, экономикой, политикой. Здесь рассказано о спортивной жизни, о проблемах архитектуры и градостроительства, о новых подробностях записи Элиасом Ленротом рун «Калевалы», о прелестях рыбной ловли. А наряду со всем этим подняты вопросы политически очень острые — жизнь рабочих, их положение в капиталистическом обществе.
И снова, снова (теперь уже в Финляндии конца 50-х годов) самые горячие, сердечные страницы посвящены встречам с героями романа «Мы вернемся, Суоми!». Автор вспоминает тяжелую, полную труда и лишений жизнь лесорубов Похьяла:
«…Она снова встала передо мной вечером того дня, зимой прошлого года в Суоми, когда в селе Уоутсиярви, севернее Полярного круга, я разыскал одного из участников восстания, старика лесоруба Пекки Эммеля. Он сидел в своей большой избе и о чем-то беседовал с двумя стариками соседями. Свет керосиновой лампы под потолком не разгонял тьмы, заполнявшей пустую горницу с бревенчатыми стенами. Узнав, что я приехал из Советской России и меня интересуют подробности восстания, Пекки Эммель взволновался. Воодушевленный воспоминаниями, словно присягая на верность великой идее пролетарского интернационализма, он с гордостью и волнением рассказывал о славных днях зимы двадцать второго года.
Но разве можно вспомнить все сразу в короткой беседе! И Пекки Эммель обещал прислать мне вдогонку подробное описание тех великих дней, отсвет которых лег на всю его дальнейшую судьбу.
Свое обещание старый лесоруб выполнил».
Прощаясь с Суоми, автор уносит самые теплые, дружеские чувства к рабочему люду — к маляру Калле, к посетителям Рабочего дома в Вертикюля, под Хельсинки.
Образы рабочих в книге Геннадия Фиша напомнили мне одну знаменательную встречу в Суоми.
Маленький веселый домик. Нас встречает у входа ладный, спортивный, средних лет человек и приветливым, легким жестом приглашает войти. Если описать его внешность, то получится плакатно-благополучная фигура рабочего: загорелые мускулистые руки, похожие, как сказал один поэт, на вкусный черный хлеб, умные, веселые, чуть лукавые глаза, большой, открытый лоб, худощавое, спокойно-энергичное лицо. И все же, вглядываясь в это лицо, видишь в нем какое-то странно противоречивое сочетание тревожной неудовлетворенности и усталости; о нет, жизнь этого человека совсем не так проста и благополучна, как может показаться с первого взгляда! Это слесарь Олави Лейво — рабочий-коммунист.
Единственная дочь Лейво, успешно окончив школу, работает продавщицей в парфюмерном магазине. По-видимому, не хватает средств на продолжение образования. Но материальные затруднения — еще полбеды: рабочая закалка помогает одолевать нужду, и не нужда вызывает выражение тревоги и усталости в глазах Олави Лейво.
Смотришь на этого одаренного, образованного рабочего, вынужденного изо дня в день копошиться в своей маленькой примитивной мастерской, и задаешь себе вопрос: «Ну, а дальше, дальше что? Неужели так всю жизнь?!»
Здесь-то, по всей вероятности, и кроется причина тревожной неудовлетворенности Олави Лейво. Как тут не вспомнить слова героев повести Гладкова «Вольница»: «Я — мастер, рукоделец, часы могу сковать на наковальне, а меня в норку загнали… нет мне здесь ходу, размахнуться негде…»
Такие противоречия буржуазного образа жизни показаны в книге «Встречи в Суоми» без всякой нарочитости — умно, естественно, тактично.
В 1969 году в издательстве «Советский писатель» в двух книгах под названием «Скандинавия в трех лицах» появились художественные очерки Геннадия Фиша о Дании, Норвегии, Швеции — «Здравствуй, Дания» (1965), «Норвегия рядом» (1963), «У шведов» (1966).
Об этих очерках очень точно сказал Павел Антокольский: Геннадий Фиш «мыслит как социолог. В этой напряженной мыслительной работе сказываются и советский патриот, и хозяйственник, и художник».
Мне хочется назвать книги Геннадия Фиша на скандинавскую тему скандинавской энциклопедией в художественных образах, где через природу, быт, географию, социологию, философию, искусство показана Скандинавия с ее достижениями и противоречиями. Это талантливые, остроумные, очень лирические книги
МЫ ВЕРНЕМСЯ, СУОМИ!
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
До замужества жизнь Эльвиры протекала спокойно и благополучно.
Отец любил ее больше, чем других своих детей, таких же розовых, таких же голубоглазых и белокурых, как Эльвира.
Эльвира была третьей — розовощекой, балованной дочерью. Она три года ходила в школу, но, когда учитель сказал, что на конфирмации[1] она будет первой, отец решил, что хватит, и взял ее домой.
Дома было много работы. В хозяйстве — одиннадцать коров, сто пятьдесят оленей, две лошади.
Эльвира доила коров, ухаживала за ягнятами, огромными старинными ножницами стригла овец. Ноги им связывала старшая сестра Эльвиры — Хелли. Эльвире становилось их жалко, и она прикладывалась своим розовым вздернутым носиком к влажным овечьим носам.
Девушка убирала горницы, смахивала пыль с лавок, стоящих плотным кругом вдоль стен, с жердей, полок под потолком. Зимою семья по вечерам собиралась в одну горницу, пряла нитки из теплой овечьей шерсти.
В таком большом хозяйстве нужен был батрак. И в ту зиму поступил к отцу Олави.
С топором и пилою, сговорившись уже с возчиком, он шел на север, чтобы наняться лесорубом-вальщиком. По дороге Олави заглянул в избу, где суетилась у плиты Эльвира, готовя кофе, и попросил напиться. От кофе подымался вкусный пар.
Старику понравился сильный на вид работник, статный и скромный, и он сказал:
— Зачем идти дальше, оставайся у меня.
Олави вспомнил лесные шалаши, в которых он провел шесть зим, и насекомых, и еду всухомятку, и то, что щепка выбила глаз приятелю (поэтому-то Олави шел сейчас один).
У Эльвиры от плиты раскраснелись щеки — ей только что исполнилось шестнадцать лет, а Олави было двадцать два года, — и он решил остаться.
Рано утром Эльвира доила корову и напевала, когда вошел в хлев Олави — он уже второй месяц работал у отца — и сказал ей:
— Через два дня вечером гулянье в деревне, и ты будешь в хороводах выбирать только меня.
— Ладно, — не подумав даже, сказала она.
— И еще, Эльвира: ты будешь моей женой.
— Ладно, — повторила она, и от радости ей показалось, что она летит.
Парни затеяли праздник на славу. Но во всей деревне гармонь была только у отца Эльвиры, и он давал ее на вечер за шесть марок; это немало, но без гармони нельзя танцевать, а без танцев нет вечеринки.
Уже были морозы, и снег, и звездные ночи. Третий год шла война.
У Каллио в Америке была тетка, в Канаде где-то. Она его звала к себе, и он уже совсем собрался ехать — хорошие лесорубы в Канаде нужны, — когда появились вдруг эти германские подводные лодки и стали топить пассажирские корабли.
Отец Каллио уехал в Америку, когда мальчику было всего полтора года, и вскоре там его насмерть придавила сосна. Мать с тремя малыми ребятами осталась батрачкой.
И Каллио, узнав про подводные лодки, не поехал в Америку, а пошел на север Финляндии рубить леса акционерного общества «Кеми». Он уходил сегодня, и оставить такое событие без вечеринки было невозможно.
Уже откладывали девушки для вечеринки кто кусок масла, кто муку, а кто и курицу; уже таинственно пощелкивал пальцами у горла долговязый Лейно, давая знать посвященным, что дело без спиртного не обойдется. А гармони не было. Тогда парни обратились к Олави:
— Старик хвастался, что ты у него хороший работник. Попытай, может быть, он тебе уступит.
Олави пошел. Он вошел в избу. Старик читал у окна библию. Олави смахнул снег со своих кеньг[2], подошел к старику, сел напротив. Старик продолжал сосредоточенно читать.
Олави медленно стал набивать трубку. Торопиться было некуда. Субботний день кончался за деревней в голубом снегу. И так Олави сидел, пока совсем не стемнело. Старик оторвал от библии утомленные глаза и сказал:
— Засвети лампу. — И, вздохнув, прибавил: — Война всегда была. — И еще, помолчав: — Мы живем в лесу.
Тогда Олави встал, но не пошел зажигать свет, а сказал:
— Отец, завтра у ребят гулянье. Дай им гармонь, они не испортят.
Условия старика были неизменны.
— Шесть марок не так много для тех, у кого есть время гулять, а гармонь мне тоже нелегко далась.
Поделиться книгой: