Мерцвяк

— А ты мне по груди как треснул, так и дыхать больно!

Оба рассмеялись, так и не выяснив кто из них сильнее. Порой, нужно парубкам хорошенько задать друг другу, чтобы дружба стала еще крепче.

Вечер наступил незаметно и быстро, как только солнце стало спускаться, мальчишки быстро согнали коров поближе к валуну, что был в центре поля; сами же развели костер из сухостоя. Мария передала сыновьям, через Софию — дочку кузнеца — пол ковриги и пару яиц, сама же девочка быстро направилась домой, — "Спать в поле страшно", — и быстро скрылась, не замечая за собой горячий взгляд Богомила.

— Ты больше к Степану хочешь из-за Софы

— Да не в этом то дело… — мальчишка покраснел заметя улыбку брата. — Ну и на нее полюбоваться, конечно, хочется, но и дело кузнечное мне нравится… — отломав себе хлеба он стал жевать мечтательно поглядывая на огонёк. Чтобы не обижать брата, младший начал задавать вопросы, на которые, за частую, сам уже знал ответ.

— Вот мне интересно, как тут этот камень оказался? Ведь такой валун большой сам же не придет и не ляжет здесь.

— Дед говорил, что это голова волота старого, раньше даже твар было видно, а потом пришли попы и сделали простой камень залепив глаза грязью и отбив молотом нос.

— А раньше они и вправду были, эти волоты?

— Конечно были, как же тогда озера появляются? Это волот сильно ногой топнул — вот и озеро.

Слегка подкрепившись они улеглись на траву, наблюдая за чистым небом. Некоторые коровы так же улеглись на землю, а другие продолжали лакомиться травой.

— Ты знаешь историю про колдуна Зорана?

— Не знаю.

— Это от него нам достались звезды…

Раньше на небе было четыре луны, на каждую сторону света, и каждый год они встречались возле огромного холма, который соединяет явь и навь. Когда луны сходились на этом холме они давали яркий фиолетовый луч, который манил и завораживал людей, по сильнее баб-ворожих. Свет от лун, самый чистый и яркий, превращался в прекрасную девушку. Наряд её был лунно-белого цвета, а волосы ее переливались от сияния луча. Решил один колдун посетить этот холм во время встречи лун, чтобы поглотить свет и стать сильнейшим, да только стоило ему забраться на холм, как он услышал радостное пение, которое сразу заворожило, голос был такой же как у нашей матушки. Подошел он к столбу света и вновь влюбился, но уже не в голос, а в девушку, которая приветливо улыбалась ему: одноглазому и безносому уроду. Глаза ее были разноцветные левый белый-белый, а правый черный, как битум.

— Стань моею! — закричал колдун. — Ты так прекрасна! Я хочу, чтоб ты была лишь моей!

Девушка согласилась. Жили они вместе на холме, когда луны расходились колдун безумно тосковал по любимой, настолько сильно, что возненавидел луны, которые не могут сойтись на веки. И в один день, когда девушка вновь появилась и нежно обняла его кривую стать, он сковал ее.

— Отпусти же меня! — воспротивилась она.

— Ты только моя и я буду решать, когда лунам расходится!

Все четыре луны остались на том холме. Луч лишь слегка стал тусклее. Колдун все никак не мог нарадоваться своей идее. Вот сидит жена его прекрасная и теперь никогда не уйдет от него. Радость в ее голосе сменилась грустью, только слышишь и слезы наворачиваются, любой мужик бы услыхав эту мелодию заполнил бы все колодежи слезами. Стало Зорану тошно от пения.

— Прекрати петь! — завопил колдун. — Не могу я тебя больше слышать!

Девушка замолчала и не говорила с тех пор ни слова. Снова стал радоваться колдун, но только девушка стала плакать, а из слез ее появлялись маленькие сверкающие камешки — звезды.

— Прекрати плакать! Прекрати! А то уничтожу я все эти проклятые луны! — колдун кидал звезды на небо от ярости и кидал с такой силой, что они там и остались навсегда.

— Не могу… — отвечала девушка давясь слезами.

Он подошел к, уже блеклому, лучу, поднял свои руки вверх и стал выпускать молнии…

— Колдун был Перуном?

— Нет, конечно нет! Это ж колдун, они всякое умеют, да только не такие сильные как волхвы наши, а уж тем более Перун! Так вот…

Разрушил он одну луну — у девушки пропал голос, разрушил вторую — исчез черный глаз, третью — исчез белый. Уже хотел уничтожить четвертую, да только света от лун уже не стало и дух девушки переместился в уцелевшую, самую маленькую, которая сразу же поднялась так высоко, что сил всех колдунов мира никогда бы не хватило, чтобы ее уничтожить. А вот осколки трех так и остались летать в небе как самые яркие звезды.

— Грустная история…

— Да…

— Рассказчик из тебя как Тихомир на молитве, что-то говоришь, а почти ничего не понятно!

— А вот не нравится — не слушай! — Богомил повернулся на бок.

Слегка помолчали.

— А что стало с колдуном?

— Помер, что уж могло с ним стать?

— А с девушкой? — через время задал вопрос Ратибор, но только в ответ ему было тихое сопение.

Глава четыре. Болезнь

Язенька ожила с новой силой: только Дед разрешил работать на поле, и сразу же орава мужиков в пару с конями направились вспахивать кормилицу-землю, сначала сохой, после уже бороной. Дети, освободившиеся от домашних обязанностей, с интересом наблюдали за работой взрослых — такое дело им не доверяли, ведь это очень важная и кропотливая обязанность, а они мечтали, что когда-то их руки так же будут вести плуг или соху, слегка приподнимать ее, чтобы она не выскакивала из земли, бережно тянуть, чтобы не сломать… За общей занятостью, почти никто и не заметил как зацвела черёмуха, только дед Фома, за что ему поклон от всех селян, как только увидел — собрал всех на поле.

В особенности самым интересным занятием для малышей было наблюдать за севом, в котором участвовали и более взрослые ребята. Выбирали безветренный день, возле каждой борозды вставали мужики, каждый одетый в чисту белую рубаху, в лаптях, сбоку у них висела сумка с сеялкой, сзади же становились взрослые парубки и бабы, которые шли после. Когда дед Фома сделал пару затяжек своей носогрейки, он тяжело вздохнул, сделал шаг в борозду и, набрав пшеницы, выпустил ее в сторону, монотонно затянул рабочую песню и пошел вперед, мужики последовали за своим вождём, а через пару минут за ними двинулись и остальные.

Мария также принимала участие в севе, как и ее сыновья, да только из-за обязанностей по хозяйству, хоть мальчишки и помогали, умудрилась после посева слечь с жаром. Первые дни она еще пыталась поспевать по хозяйству, да только стало хуже и теперь встать с постели стало чем-то непосильным. Богомил, перед работой в кузнице, занимался кормёжкой животных по утру и заботой о матери, а Ратибор взялся за вечерние дела. Но родимой лучше не становилось и тогда, что-то потянуло Кветачку в лес. Быстро собрав какие-то травы по утру, которые будто сами просились в руки, он встал средь луга ощущая возле себя присутствие кого-то сильного, но не телесного.

"А что ж мне с этим добром делать то?" — на этот вопрос он сам не знал ответа и побрел обратно домой. Только подошел он к окраине Язеньки, как вдруг его взгляд остановился на старенькой, слегка сгорбившейся хате, с низким забором и маленьким огородом. Что-то пихнуло его в спину, ближе к нечистому логову.

"Мо она поможа мне?"

Парубок зашел во двор и постучал в дверь местной ведьмы. Черный кот вылез из под ступенек и остановился у ног мальчишки. Пушистый страж слегка проурчал разглядывая гостя, после чего дверь отварилась и из сеней выглянуло лицо худой бабушки, из щели повалил густой черный дым. Волосы хозяйки были полностью седые и спутанные, платок она никогда не носила, глаза казались впавшими, вдавленными в череп и напоминали неглубокий колодец.

— Чего тебе? — она заметила букет, — Жениться я не собираюся, стара для тебя.

— Дапамагите пожалуйста… — парень слегка замялся от колкой шутки, но все-таки продолжил, ведь не для себя просит. — У меня мамко болеет, а я травы собрал, да только не ведаю, что делать.

Старуха оглянула узкое бледное лицо Ратибора, а после, более внимательно, цветы и, с каплей удивления, вновь посмотрела на него прищурясь. Кот важно вступил в хату и исчез в ее тьме.

— Заходь, коль пришел, — старуха быстро скрылась в глубине мрачной сени, Ратибор с травами направился за ней.

В доме сильно пахло чесноком, ромашками, другими засушенными травами и свежим молоком. Каждая комната была заполнена шкафами с банками разных размеров, только некоторые склянки были полностью накрыты тканью. Юноша оказался на кухне, по крайней мере, в комнате похожей на кухню. Вон в углу русская печь — источник темной копоти в доме — в другом углу стол и пара лав, а на полу несколько горшков. Ведьма открыла окно, чтобы мальчишка не задохнулся у нее в гостях.

— Чего с кормилицей?

— Жар сильный, с постели четвертый день встать не может.

Старуха выхватила букет и подмигнула Ратибору, она стала шуметь банками перебирая все свои накопления. Вскоре на столе появилось две банки, ведьма начала нечто шептать водя руками — хоть дым и уходил, но видно все равно ничего не было — мальчишка в притык подошел к шкафу и приметил, что одна банка, накрытая тканью, слегка светиться. Он приподнял сукно, глаза Кветки округлились: в банке бегала молния и настолько быстро, что от её вспышек он утратил на время зрение из-за чего почти потерялся в темноте дома.

Спустя некоторое время лицо старухи зло смотрело в глаза мальчишки, сам же он сидел на лавке. Огонь в курной печи был потушен, а весь дым вышел на улицу.

— Ты ж чего по моим шкафам лазаешь, а? В следующий раз в дом не пущу! Я лисам не доверяю, — ведьма что-то мешала в тарелке, глиняные стенки которой были измазаны сажей, как и весь дом.

"Вся хата в саже, а сама чистютка, как же?"

— Я ведьма не просто так, и тебя черти не просто так привели сюда.

— Черти?

— Они самые, они твою матку да и свалили — захотели нас познакомить, — бабка сплюнула и где-то в углу послышался смешок. — Ишь смешно им! Бесы драные!

— А чего ж меня…

— Видно чего ж, мать то твоя Лиза, а не Мария, она лишь тебя подобрала, когда ты родился. Да и на кладбище тебе дурно, а от молитвы этого попа глаза на лоб лезут и уши вянут! Так же? Так! А от чего же? Да таму што ты мерцвяк! Как и я.

— Но я живой! Кровь в жилах моих! Боль чувствую!

— Кровь, но мало ее, живой да не как все живой, а боль и мёртвый узнает.

Ошарашенный Ратибор смотрел на старуху.

"Мама — не моя мама, тогда и Богомил не мой брат… Да и я мерцвяк ходячий! Что же мне делать..? Беда я для семьи и этих мест… "

— Не смотри на меня так. Этим измажь лоб, руки и ноги матери — тогда скорее выздоровеет. А ты приди ко мне коль захочешь узнать кто мы и как мы, сделаю своим помощником.

Юноша тихо поблагодарил за помощь и скрылся. Он сделал все как сказала ведьма, брату рассказал лишь, что получил мазь, утаив все остальное, и ушел кормить кур, пока Богомил готовил стол и менял воду матери. Когда Кветка остановился в сенях, он лишь подумал, что чувствует несколько чужих взглядов и, словно в подтверждение его мыслей, из каждого угла послышался смешок вперемешку со звонким хрюканьем.

Глава пятая. Прошлое

Лето и осень в деревне часто проходят в заботе о подготовке к зиме. Огромное скопление молочко-белых облаков казалось летящей ширококрылой совой, которая выискивала себе пищу и попутно теряла немного перьев; и теперь они разлетелись по всей земле, укрывая ее редким снегом. Поля опустели, снопы быстро убрали по домам, как только высохли. Постепенно жизнь в деревне потухала, только из кузницы доносился звон каленого железа да из домов стук жерновов. Точно такой же звук доносился из дома язеньской ведьмы. Ратибор молол на тяжелых жерновах кости, пока Аксиния — а именно так звали ведьму — вычищала хату. Он сидел на кухне и не мог поверить резкому преображению дома, от толстого слоя сажи не осталось и следа. Как оказалось, полностью все место занимали огромные шкафы да полки заполненные банками. Печка не топилась уже дней десять, да только все равно в хате оставалось тепло, вызывавшее лишь удивленные взгляды в сторону хозяйки. Когда последняя кость противно хрустнула под тяжестью жернова и перетерлась в муку, старуха села на лавку у стола.

— Умаелася я, столько работы еще не сделано… Так и помру тут. Сложуся в три погибели и помру!

— А чего это вы решили хату убрать?

— Гости придут дорогие, всю ночечку будуть тутко. А не уберу стыдно будет да и бить меня будут, что грязно как в хлеву! А столько нужно готовить, благо ты мой помощник! Да и черти немного помогают, хоть и шалят баламуты, — старушка улыбнулась, — Сейчас будем полки перебирать.

Ведьма резво подошла к шкафу. Взяла банку, поднесла к лицу, отставила на пол, некоторые склянки даже не трогались, другие же отставлялись обратно. Ученик начал повторять за наставницей: он также подносил банки к лицу, разглядывал и ставил на пол, только бывало, что вот поставил банку — а она снова на полке и так много-много раз.

— Если обратно на полку лезет — не тронь

Иногда старушка, чаще всего с улыбкой, говорила откуда и зачем ей та или иная посудина. Когда в руках появилась светящаяся баночка юноша недовольно прищурился, отставил ее обратно.

— Этко мне муж поймал, еще лет сорок назад, так посидел он! Но молнию поймал все-таки черт старый.

— А этко я сама ловила! Слишком верткий гад, всегда из рук, как песок, пропадал, — сказала ведьма заметив в руках банку с какой-то плоской змеей.

В руках парубка появилась банка полностью заполненная глазами, которые застекленело смотрели на него, были они разные: от карих до светло-зеленых, и все они находились в какой-то жиже.

— Не боись, это от мертвяков.

— Так мы же тож…

— Других мертвяков, мы то еще на половину живы, а те уже усе.

Слегка помолчав, решая стоит ли спрашивать, он тупо начал рассматривать пол и лишь тихо проговорил:

— Так как же я появился? Да и как мне жить?

— Ох, это давнешняя история, — старушка присела на лавку, перед этим указав пальцем мальчишке работать, продолжила: — Зим двадцать ти семнадцать назад только створили нам церквушку. А смысла не было. Чаму? Все к Велису тянулись да и говорить не боялись, а тяперича усе. Тихомир этот, чтоб он провалился! Дак вот, приехала к нам тогда где-то осенью дружина княжа. Сказали креститься, а мы то не желали менять НАШИХ на чужих, ведь НАШИ нам братья родные, а с этими рабы мы. А князю этко не понравилось дюже, ну и на святках ночу пришла дружила. Убивали, сжигали и девок портили. Я тко старуха, мне лишь по морде дали… Испортили тогда и твою мамку, её Лизою звали. Пришла она ко мне потом, чтоб я сгубила дитё, а меня долго просить не надо. Вот тогда ты свою жизнь и потерял, да только захварела она, и перед тем как покинуть нас и уйти к родным, остатки своей жизни тебе передала, сама не знала, но передала, видно, сердце материнское такое. Ты тогда еще из живота не вылез даже. А потом уже и Мария тебя нашла, хорошая она баба, и своего, и тебя вырастила.

— А что же делать мне теперь..?

— Что-что? Сидеть и помогать люду, мой век-то подходит уже. Хоть мы и живем много, но и мы не вечныя. Имя твое как “ратавать” звучит, вот и спасай, когда надо буде. Как я помру хата твоя, делай что хошь! Но бесов не гони, племенные они, уже пять веков ращу их, хорошие бесы, — откуда-то на ее коленях появился черный кот и старческая рука нежно гладила короткую шёрстку цвета чернозёма: — Ты только не связывайся с теми, кто знает что ты. Это добром не кончится, сама знаю. Мы то и живем по одиночке и иногда берем себе приемников, чтоб веды наши не погибли. В такой жизни как у нас, веды единственная ценность.

***

Ночью постучали гости, ведьма побежала открывать. В доме и в сенях по углам были расставлены блюдца со свечами из жира, которые тускло горели. Дверь скрипнула и холодный ветер бесцеремонно ворвался в хату. За порогом стояло трое, лиц их не было видно.

— Пускай нас, Аксиния, пускай, — прохрипела одна фигура мужским басом.

— Приглашай, старуха, не томи. Час пришел, — проговорила вторая слегка булькающе.

— Луна полна, пора и честь знать, — прошипела третья.

— Прошу входите, гости дорогие!

Старушка быстро направилась в дом и стала накрывать стол. Визитёры плавно вошли за хозяйкой. На столе было два подсвечника для лучин, ведьма взяла одну у окна и перебросила огонёк на все лучины. Яства были разные: в центре стола была коврига хлеба с белой коркой, словно плесень, три кружки, заполненные чем-то густым и алым и в них плавало нечто белое. Возле левой ножки стола сидело три чёртика, с полножки ростом. Рожки их слегка горели, как тлеющие угольки, черные морды были покрыты овчиной шерстью, а пяточки измазаны в саже, копытца их блестели в свете кротких огоньков. Гости уселись за стол, устроившись по удобнее на лавке, хозяйка же села напротив, на низеньком стуле, из-за чего отчетливо была видна её горбатость, которую не смогли скрыть седые распущенные волосы.

— Ох, как я проголодалась! — заявила распухшая женщина с синей кожей, в черных волосах ее была зеленая тина, а вся одежда облепила тело.

— Тебе лишь бы пожрать, не наелась жаб в своем болоте? — проговорил дедок с длинной бородой. Было в нем нечто странное: если смотреть на него со стороны чёртиков, то лицо его кривилось, покрывалось морщинами, а если со стороны старухи, то оно было добрым и приветливым.

— Не наелась! Я в отличии от тебя одними грибами да мхами сыта не буду!

Третья гостья молчала, обводя своим красным глазом — второй глаз был крепко закрыт — кухню. Одежда ее была бедной, будто из сухой травы ткали. Руки были изуродованы язвами и шрамами.

— Полно ссорится, нужно ведьму провести.

— И то правда.

Одноглазая гостья лишь кивнула.

Старушка разделила ковригу на четыре куска, самый маленький чертёнок поставил ей кружку колодежной воды. Гости стали жевать костный хлеб.

— Хороши костишки выбрала, нечего сказать! Видать с моего болота утянула, а?

— Утянула, мавки ваши всегда топят вкусных людей да зверей.